С тех пор Хаято много времени стал проводить подальше от жилья, упрямо избегая совместных тренировок, бесстыже ссылаясь на последствия ранения. Учитель не задавал больше вопросом, но смотрел неожиданно с одобрением, и это подстегивало в Хаято желание продолжать.

Так незаметно наступило лето. Каждое утро он шел на свое место – ту полянку, где ему лучше всего медитировалось, – и учился заново контролировать энергию ки. А она оказалась своенравной! Чуть ослабишь бдительность – вырвется наружу жаром, как в поместье Окамото, когда он отбросил капитана охраны. Такие всплески забирали с собой силы, и Хаято чувствовал себя очень уставшим.

Рассудив, что для контроля над ки нужно выносливое тело, он решил заняться и им тоже. Природа наделила его крепким сложением, трудности закалили физически, а память о другой жизни была наполнена спортивными событиями. Оставалось только заставить все это работать на себя, а уж Хаято был настроен решительно. И, увы, без помощи тут не обойтись. Помощи Ишинори.

– Ты уверен, что это необходимо? – скептически поинтересовался тот.

– Уверен. Почему ты постоянно задаешь этот вопрос?

Хаято закончил закреплять чучело на столбе, потряс на проверку – вроде крепкое.

– Кулачные драки не по статусу ученику оммёдзи.

– Напомни, кем мы были до встречи с Куматани-сэнсэем? – Хаято повернулся к Ишинори и скрестил руки на груди. Солнце светило ярко, от усердной работы он вспотел, и занудство Ишинори начинало подбешивать. С установкой «тренажеров» он бы и сам справился, но Ишинори был нужен ему как советчик – Хаято планировал соединить свою взрывную ки с навыками рукопашного боя, но один опасался проводить эксперименты, а просить больше некого: Рюичи оказался так себе собеседником, а Киёхико тупо раздражал. Лучше покалечиться, чем унижаться перед ним.

– И я все еще сомневаюсь, что тебе можно сейчас напрягаться, – не сдавался Ишинори. На него жара вообще не действовала. В нежно-лиловом кимоно поверх малиновой оокатабиру и белоснежных хакама он будто сам излучал свежесть и прохладу.

– Ты не можешь привязать меня к постели, – жестко пресек возражения Хаято.

– А хотелось бы.

– Ты… – Хаято аж зубами заскрежетал.

– Под одеялом ты куда послушнее.

– Знаешь что? Дальше я сам. Все, вали отсюда, – Хаято в сердцах махнул рукой. Как же он сглупил, обращаясь к Ишинори и посвящая его в свои мысли. Легко обмануться, что они все те же друзья, что и раньше. Но по крайней мере для одного из них все изменилось.

Должно было измениться…

Ишинори, наверное, прочитал его мысли, и на его лице отразилось то же беспокойство.

– Извини, если задел тебя. Я не нарочно.

– Уходи, – попросил Хаято, отворачиваясь к чучелу. – Просто уйди.

Он не стал проверять, послушался ли Ишинори. Со всей силы ударил по соломенному туловищу, потом снова и снова. Бил, пока пот не залил глаза, а намокшие завитки волос не прилипли ко лбу. Мягкая набивка не спасала от боли в сбитых костяшках, и когда Хаято слишком поддался эмоциям, пружина в животе развернулась и бурлящая ки выплеснулась наружу жаром. Чучело мгновенно вспыхнуло, пламя взметнулось к небу, опаляя лицо. Хаято мигом пришел в себя, а со стороны домиков уже спешили Рюичи и Ишинори, а за ними плелся Сога Киёхико.

– Он нас всех угробит! – голосил он. – В него точно вселился какой-то демон!

Слава всем богам, Рюичи молчал. Ишинори первым делом повалил чучело на траву и затоптал. Солома и старые тряпки сгорели быстро, остались только горький запах дыма и жжение в руках.

– Надо сказать учителю, что с ним что-то не так, – продолжал злопыхать Сога. От эмоций его и без того круглощекое лицо еще больше раздулось, становясь похожим на лягушачье, глаза он выпучивал почти так же. Хаято бы ему с удовольствием врезал, да Рюичи не дал.

Только Ишинори смотрел на Хаято без слов, но с осуждением.

– Что? – не выдержал Хаято.

– Твоя ки… Она стала еще сильнее.

– Это плохо, что ли?

– Нет. Она стала сильнее, а контроль над ней по-прежнему хромает.

Хаято зло пнул обгоревший столб, и тот медленно завалился набок.

– А то я не вижу!

– Я помогу.

Ишинори подошел и осторожно коснулся плеча. Хаято хотел оттолкнуть его, но снова ощутил, как к нему потекла умиротворяющая нежная сила. Ей невозможно противиться, с ней невозможно бороться. Хаято расслабился и признался:

– Не хочу снова стать позором для учителя.

– Не станешь, – пообещал Ишинори. – Давай сядем?

Они опустились на траву друг напротив друга и скрестили ноги. Кострище рядом распространяло легкую горчинку дыма в чистом теплом воздухе, но она же и помогла Хаято сосредоточиться быстрее. Даже не так. Он буквально отключился от мира, стоило ощутить рядом благоухающую ки Ишинори. Хаято чувствовал, насколько они с ним разные – свежий ветер и ревущее пламя, холодное спокойствие и огненная ярость, но вместе с этим именно ветер раздувал огонь, и именно холодность одного делала чувства другого ярче. Хаято почти видел особым внутренним взглядом, как ки течет по телу, мощная, но покорная. Она ведь и правда не была такой раньше – будто горный поток против ручейка.

Он вытянул руку и сквозь пальцы наблюдал за тем, как мерцающий голубоватый ореол окутывает застывшую фигуру Ишинори. Круг замкнулся. Они поймали хрупкое равновесие в оке бури.

– Понимаешь, да? – вдруг улыбнулся Ишинори и открыл глаза, такие неожиданно голубые, каким не может быть даже небо.

И Хаято понимал. Все в нем отзывалось на зов чужой силы, словно она была второй половиной его собственной, неотделимой и важной ее частью. Как он мог забыть?

«Если ты хочешь, то и я хочу».

Они и правда объединили свои души, чтобы стать сильнее и использовать эту силу на благо людей. Раньше многие из оммёдзи так делали, чтобы стать вечными товарищами на пути постижения оммёдо и борьбы со злом. Ритуал нашел Ишинори, он же предложил провести его на их поляне с видом на деревню. Тогдашнему Хаято идея сразу понравилась – он мечтал никогда не разлучаться с Ишинори. Должно быть, это случилось совсем недавно. Если бы Хаято оставался прежним, ни за что бы такого не забыл, но сейчас у него как будто открылись глаза. Память о том солнечном дне проникала в его голову и взрывалась подобно фейерверкам. Серьги, что они подарили друг другу в знак клятвы верности. Первое ощущение родства более глубокого, нежели родство по крови. Бессонная ночь, наполненная разговорами пополам с молчанием, разделенным на двоих. И обида, больнее которой Хаято не дано будет испытать никогда после.

– Хаято? – Ишинори озадаченно нахмурил светлые брови, и сияние его глаз померкло. – В чем дело? Почему ты пла…

Хаято вскочил и побежал прочь, не разбирая дороги. Влажная пелена застилала взор, но ноги точно знали, куда наступить, ведь каждая кочка на этой горе была Хаято знакома. А вот сам себе он только-только начал открываться. Он бежал не от Ишинори, а от своих спутанных чувств, и знал, что это бегство ни к чему не приведет. То, о чем он старался не думать, неизбежно произойдет, даже если кажется, будто это совсем другая, более счастливая жизнь. У них осталось меньше года! Что можно изменить за это время, если он вспоминает все так медленно и до сих пор не способен отпустить себя-будущего?

Он остановился на северном склоне горы, более темном и холодном. Здесь Куматани Акира, обустраивая свою обитель, ничего не трогал и здесь же иногда проводил уроки самых опасных ритуалов. Хаято не нравилось тут – казалось, что природа впитала остаточную энергию неудачных практик или еще чего похуже, и вместе с холодком в тело проникала совершенно беспочвенная тревога. Поэтому он не сразу заметил, что не один.

Рюичи сидел на поваленном дереве и смотрел на свои руки. Это выглядело странно, пока он вдруг не начал с неимоверной скоростью складывать печати, одну за другой. Мелькали тонкие пальцы, меняя положение так, что невозможно отследить, и Хаято ощутил дуновение чужой ки. Она была… обычной. Ни пылающей мощи, ни ароматной свежести, но вместе с тем она походила на полноводную реку – текла уверенно и плавно, и ничто не могло свернуть ее с пути. Хаято затаил дыхание в ожидании чуда.

Рюичи поднялся с бревна, и вокруг него образовался мерцающий куб с четкими гранями. Повинуясь движению ладоней, куб двигался, и там, где его случайно касался солнечный свет, искрился радугой.

И вдруг исчез.

Рюичи вздохнул и вместо того, чтобы повторить оборванное заклинание, встряхнул кистями и сел обратно, педантично расправив старомодный белый сокутай. Устроившись, он поднял взгляд и поманил Хаято к себе.

– Рюичи-сэмпай. – Он подошел ближе. – Я не хотел мешать.

Рюичи покачал головой и вопросительно приподнял бровь. Хаято помнил его лицо спокойным и слабым на эмоции, но немота сделала его удивительно выразительным. И сейчас оно демонстрировало интерес и желание выслушать. Хаято не мог просто взять и вывалить все, что с ним происходило и продолжает происходить, но опустился перед сэмпаем на землю и скрестил ноги.

– Ты тоже думаешь, что со мной что-то не так? – спросил он.

Рюичи пожал плечами.

– Между нами с Ишинори… Точнее, между ним и мной… Черт! – Хаято зло ударил себя по колену кулаком. – До чего же тяжело объяснить!

Легкая ирония во взгляде и наклон головы – Рюичи сомневался, что на самом деле все так уж сложно.

– Со мной и правда кое-что не так, – сдался Хаято и опустил взгляд на свои руки со сбитыми костяшками. – И я еще пытаюсь разобраться. Понимаешь, все как будто стало другим, и это жутко меня злит. И немного пугает. Я не хочу обижать Ишинори, но то, о чем я постоянно думаю сейчас, не дает мне его простить, хотя он еще и не провинился. Видишь, все и правда запутано.

Он переплел пальцы и замолк.

Рюичи смотрел на него, а Хаято не хватало мужества, чтобы встретить его взгляд. Без деталей весь рассказ был скомканным, нелогичным и отдавал подростковыми капризами. Хаято больше не мог считать себя тем юношей лет семнадцати, которым был, хотя технически ему все еще столько же. Рюичи наклонился, тронул за плечо и кивком головы указал за спину. И в ту же секунду Хаято почувствовал присутствие Ишинори. До того как Хаято вспомнил про их магическую связь, он словно и не ощущал ее, а теперь она протянулась между ними – не нитью, а тяжелой цепью, сковавшей Хаято по рукам и ногам.

Хаято поднялся и встретил его лицом к лицу, гадая, много ли он мог услышать. Но Ишинори не двигался с места, глядя издалека настороженно и чуточку виновато. Толчок в спину заставил сделать шаг навстречу. Ишинори повторил, но по своей воле.

А потом развернулся и быстро пошел прочь.

– Э? – не понял Хаято. – Разве он не за мной пришел?

Позади тяжко вздохнул Рюичи.

С того дня общение с Ишинори толком не наладилось. Шли дни, складываясь в недели. Они жили вместе, ночевали под одной крышей, Ишинори приходил помогать Хаято с личными тренировками, но дальше обсуждения оммёдо дело не заходило. Это должно было радовать, но почему-то не радовало. Хаято умом понимал, что сам же и виноват, закатив истерику на ровном месте. И сам же себя уговаривал: «Разве он не заслужил и худшего отношения? Если ничего непоправимого еще не произошло, не значит, что оно и не произойдет». Этот настойчивый голос умел быть убедительным, и Хаято не искал повода помириться, тем более что на злости и упрямстве его занятия стали давать плоды.

Тогда же Хаято решился прийти к учителю и вернуть ему кое-что.

– Простите, но я пока что его не достоин, – сказал он и с поклоном протянул ножны с подаренной ему когда-то катаной. Хаято много думал и пришел к выводу, что новую жизнь надо прожить так, как ему хочется. И меч в его планы не вписывался.

Куматани-сэнсэй выразил удивление лишь едва заметным движением бровей, но ножны принял и без особого почтения отложил в сторону.

– Могу я задать вопрос?

– Конечно, – кивнул Хаято.

– Ты мечтал о пути меча. Что изменилось?

– Наверное, я, – ответил Хаято.

Ему было не жаль подарка, для нынешнего него меч не значил ничего особенного, и пусть это могло показаться подозрительным, Хаято чувствовал, что поступает правильно.

В тот день на исходе лета Куматани-сэнсэй пришел посмотреть. Хаято как раз закончил с медитацией, размялся и приготовился отрабатывать удары на соломенном чучеле. Смысл был в том, чтобы не просто бить со всей дури, а направлять ки в кулак ровно в момент удара. Чаще всего Хаято не мог точно рассчитать, и ки высвобождалась или раньше, растрачиваясь впустую, или уже после, отчего Хаято терял равновесие. Ишинори относился к идее развить такой навык скептически, Рюичи никак не комментировал, хотя точно знал, где непутевый младший ученик пропадает дни напролет, Киёхико за глаза обзывал дикарем и громилой, а учитель… Учитель не навязывал своих суждений, не лез с помощью, но Хаято знал, что он справлялся об успехах у Ишинори. Хаято такое положение дел устраивало, было проще переживать неудачи, поэтому когда учитель все-таки пришел на его поляну, поначалу расстроился.

Вместе с ним заявился и Ишинори. Хаято старался не замечать их обоих и сосредоточился на концентрации. Призвать ки, заставить подчиняться, поймать момент, когда и тело, и энергия внутри него одновременно делают рывок. Ударить. Раскрыться. Почувствовать, как жар из живота устремляется вперед и, когда кулак касается набитого соломой туловища, расцветает пылающим бутоном. Его не видно глазом, но кожу опаляет, и горячий воздух шевелит волосы у лица. Теперь надо удержать силу, не дать ей воспламенить все вокруг, обуздать.

И Хаято справляется.

Кажется, одно это действие растянулось на полчаса, но в реальности удар занял не больше пары секунд. Это первый раз, когда у Хаято получилось как задумано, и именно сегодня у него были зрители.

– Великолепно, Хаято-кун! – учитель хлопнул в ладоши, привлекая внимание. – Признаться, со слов Ишинори мне думалось, ты напрасно тратишь силы. Рад, что мы оба ошиблись.

Хаято бросил победный взгляд на Ишинори, и тот поджал губы, явно не готовый пока признавать свою неправоту. Ну и ладно. Главное, Хаято доказал в первую очередь себе, что выбрал правильный путь, даже если это не путь меча.

– А как твое самочувствие?

Этого вопроса Хаято боялся. Ему удавалось убеждать Ишинори, что рана его не беспокоит, но лгать учителю он опасался.

– Я почти закончил новое снадобье, – удачно встрял Ишинори. – Сэнсэй, не переживайте, все будет хорошо.

Слишком уж торопливо он начал его заверять, Хаято сразу заподозрил неладное, но учитель поверил и оставил их наедине, сославшись на подготовку к ежегодному обновлению защитных барьеров Канашиямы. Вечерело, и багряный закат уже догорал, а Хаято и не заметил, как сильно увлекся. Едва восторг схлынул, заболело все тело, особенно пальцы. Отрабатывая удары дни напролет, он не давал ссадинам заживать, не помогали даже обмотки, призванные защитить кожу.

Ишинори качнулся в его сторону, но Хаято предупреждающе выставил ладонь.

– Не приближайся. Стой, где стоишь.

– Ты дымом пахнешь, – сказал Ишинори, сбивая его с толку. – И посмотри на свои руки.

Бинты и правда окрасились бурыми пятнами, но Хаято привык. Жаль, самому менять повязки не особо удобно, а Ишинори и так постоянно пытался его лечить, как зверушку какую-то, поэтому с новой проблемой Хаято справлялся сам. Но кто бы сомневался, что Ишинори не требовалось разрешение.

– Ты себя убьешь, – мягко, но упрямо сказал он и взял покалеченную руку в свои ладони. – Тебе надо остановиться хотя бы на сегодня. Ты молодец. А я…я был неправ, признаю.

– Хорошо тебе говорить, вундеркинд, – буркнул Хаято и едва не прикусил язык. Следовало лучше следить за своей речью, к счастью, Ишинори или ничего не заметил, или решил не замечать. – Значит, вот что ты говорил учителю про меня?

Ишинори еще держал его руку в своих, потупив взгляд, а на него это не похоже.

– Винишь меня?

– Виню, – не стал спорить Хаято. И руку свою забрал.

– Ты еще слишком слаб после болезни, ты не можешь требовать от себя большего. Прислушайся к течению своей ки. Чувствуешь? Она в беспокойстве, а это верный путь к безумию.

– Я не сумасшедший.

Хаято начал заводиться, ничего не мог с этим поделать. Человек перед ним вызывал слишком противоречивые чувства, и когда они сталкивались, привязанность и отторжение причиняли куда большую боль, чем какие-то там ссадины и синяки.

Солнце опускалось все ниже, и вот последние кроваво-красные отблески легли на волосы Ишинори, заливая их снежную белизну, делая неузнаваемым. Чужим. Кто же он для Хаято: друг или враг? Или, может, Хаято все же сошел с ума, просто никак не мог этого принять?

Ишинори неловко кашлянул и сказал нарочито бодро:

– Через три дня в деревне Хара будет праздник. Учителя позвали провести обряд освящения земли и дать предсказание на год. Мы все идем с ним. Ты тоже.

Он давно договорил, а Хаято все стоял, как громом пораженный. Он помнил тот праздник в Харе, помнил, как они втроем шли за учителем, чтобы перенять у него опыт. Очередное совпадение, но в этот раз у них на одного человека больше, да и сам Хаято не тот, что раньше.

– Хаято?

В ушах зашумело. Хаято казалось, он потерял опору и летит сквозь время и пространство – туда, откуда начался обратный отсчет до трагедии. Да, все началось именно с праздника в деревне Хара, просто раньше Хаято не понимал, что происходит прямо на его глазах. А теперь он знал, к чему готовиться.

Но помогло ли это ему?

Нет.

– Хаято? – снова позвал Ишинори, и на мгновение Хаято почудился не красивый юноша в светлых одеждах, а замызганный ребенок, из-за худобы выглядящий даже младше своих семи или восьми лет. – Ты меня слышишь?

Он заставил себя кивнуть, и наваждение схлынуло. Они все еще стояли на тренировочной поляне Хаято возле поверженного в бою чучела, и ощущение неконтролируемого полета – или падения – сменилось невероятной тяжестью и усталостью.

– Мне надо отдохнуть, – тихо сказал Хаято и прошел мимо, чуть задев плечом. Если у Ишинори и были вопросы, он предпочел промолчать.

Оказавшись в домике, Хаято достал из своего сундука бумагу и письменные принадлежности. Рука немного тряслась, когда он обмакнул кисть в растертую тушь и нанес первый нервный штрих. Даже забыл про неудобства, которые по первости причинял устаревший способ письма. Привыкшие к карандашу пальцы едва справлялись с кистью, и разобрать каракули на первых страницах было сложно даже ему самому, но сейчас черточки, жирные в начале и плавно сходящие на нет на концах, легко ложились на чистый лист, пусть бегло, не особо красиво, но уже поспевая за мыслями пишущего.

Хаято продолжал вспоминать…

* * *

Впервые он узнал, что такое злость, когда оказался на улице. Ярость была столь сильна оттого, что смешана с обидой и непониманием. Его выгнали! После смерти родителей в их доме поселилась семья тетки, а им лишний рот был ни к чему, своих насчитывалось аж шестеро. Хаято отправили к родственникам в другую деревню, но и там мальчишка оказался не нужен – а ведь он все-все умел! Стирать, готовить, мог таскать воду из колодца, работать в огороде, да и к мужским делам по хозяйству был с раннего детства пристроен. Но нет. Хаято остался за порогом, когда осень уже наступала на пятки и ночи становились все прохладнее. Где жила теперь его старшая сестра, вышедшая замуж позапрошлой весной, он понятия не имел – муж увез ее, и семья не стремилась узнать, как она там поживает. Двое погодок утонули в раннем детстве, а больше братьев и сестер у Хаято не было. Соседи сплетничали, что на его матери лежало проклятие, потому и неохотно общались и с ней, и с ее супругом. Что уж говорить про единственного выжившего ребенка. Так, толком не войдя во взрослую жизнь, Хаято остался один-одинешенек.

Вдалеке от столицы бедным людям всегда жилось несладко. Хаято отправился искать себе дом, и злость, не дававшая ему опустить руки, продолжала удерживать от отчаяния. Бродяжничая, где-то он оставался на пару дней, где-то и подольше, помогал чем мог, никакой работы не гнушался, и все равно не находилось для него новой семьи. Добрых людей хватало, но бедность перевешивала, и Хаято снова отправлялся в путь.

Зимой стало совсем туго. Когда шел снег, Хаято казалось, он заметет его навечно. Закутанный в чужую одежду, он забрел далеко от обитаемых мест, и недружелюбный лес обещал ему верную смерть от голода и холода. И все равно Хаято упрямо шел вперед, ночевал у костра, если удавалось его развести, находил звериные норы и ютился в них – лишь бы не дуло да не припорашивало. Но долго это продолжаться не могло.

Однажды Хаято проснулся заболевшим.

Месяц сивасу только-только входил в силу, и Хаято очень повезло, что зима не торопилась, лишь изредка набрасывая на уставшую землю тонкое белое покрывало. Но много ли надо ребенку? Лес не кончался, еды почти не осталось, а предательские ноги подкашивались все сильнее с каждым шагом. Хаято слышал, как свистело и хрипело в груди, а телу вдруг сделалось нестерпимо жарко. С серого неба медленно и лениво сыпались редкие снежинки, а он весь промок от пота. Силуэты деревьев вокруг расплылись, и Хаято упал, не в силах даже держать глаза открытыми. Земля была твердой, стылой и неприветливой. Некому больше взять Хаято на руки, укутать теплом и любовью, защитить от болезни, и все равно он отчаянно жаждал жить! Силился встать, рычал, как дикий звереныш, сминал непослушными ладонями белые островки нападавшего снега.

Он должен идти дальше! Должен идти! Ведь если он сейчас остановится, никогда не придет туда, где его кто-то ждет.

Хаято потянулся вперед, теряя сознание, и в последний момент увидел за мутной пеленой слез маленькую фигуру, которая шла ему навстречу. Сначала она замерла, будто в испуге, потом стала стремительно приближаться, но Хаято уже закрыл глаза.

Хотелось спать…

Так он и познакомился с мальчиком, которого звали Ишинори. «Какое красивое имя, – подумал тогда Хаято. – Совсем ему не подходит».

Ишинори был щуплым и маленьким, хотя утверждал, что это его восьмая зима. У него были до странного светлые глаза, будто он слепой, но видел Ишинори прекрасно, иначе не заметил бы замерзающего в глухом лесу мальчишку до того, как тот стал бы белым холмиком между старых сосен. Волосы у Ишинори были длинными и смоляно-черными, их он собирал в кривой хвост, спадающий на левое плечо. Залатанное синее кимоно висело мешком, укрывая ноги почти до тощих лодыжек – ростом Ишинори тогда уступал Хаято сильнее, чем сейчас. Одним словом – на его фоне даже Хаято больше не казался оборванцем. Впрочем, куда важнее то, что именно Ишинори спас ему жизнь.

Болезнь не отступала несколько дней, и каково же было удивление, когда, очнувшись от забытья, Хаято увидел над головой крышу. Всего на пару ударов сердца почудилось, будто это – дом, и Хаято никуда не уходил. Но тут скрипнула дверь, и в темное помещение ворвался холодный ветер, а вместе с ним и свет – не яркий, но для воспаленных глаз он был подобен божественному сиянию. А в нем стоял его спаситель и держал в тонких руках деревянное ведро со снегом.

– Как хорошо, что ты проснулся, – сказал он, поставил ведро, с трудом закрыл дверь и подошел к Хаято. – Если бы не проснулся сегодня, умер бы.

От него сладко пахло, и рот Хаято наполнился слюной. Он давно не ел ничего, кроме подпорченных овощей, и потому потянулся, втягивая носом быстро ускользающий аромат фруктов. Глаза Ишинори округлились, и он испуганно отшатнулся.

– Что ты делаешь?! – звонко воскликнул он.

– Пахнет… вкусно, – едва ворочая языком, ответил Хаято и смутился, когда в животе громко заурчало. Ишинори захлопал заиндевевшими ресницам, а потом вдруг рассмеялся.

– Ты смешной! – выдохнул сквозь смех. – Но у меня нет еды. Ни крошки.

Хаято не понимал, как тут можно веселиться, но улыбка Ишинори заставила его самого улыбнуться. В тот зимний день Хаято узнал, что это Ишинори вылечил его травами и порошками, которые нес с собой в узелке. Откуда у него лекарства, когда не было ни еды, ни даже одежды по размеру, Ишинори не объяснил. Хаято быстро сообразил, что есть вопросы, на которые новый друг не даст ответов, да они ему и не требовались. Еще два дня провели в заброшенной хижине, доели те крохи, что нес с собой Хаято, а после вышли из леса. Оказалось, он не дошел до опушки всего ничего. Оба мальчика радовались, что больше не надо брести в одиночестве, и с тех пор шли вместе, не преследуя никакой особой цели, кроме как просто выжить, найти ночлег в тепле и столько еды, чтобы можно было поесть и взять в дорогу.

Зиму кое-как пережили. Странно, но рядом с Ишинори Хаято больше ни разу не заболел. Одно было плохо – заходить во встречающиеся по пути деревни Ишинори наотрез отказывался, отправлял туда Хаято, хотя даже тот понимал, что один вид маленького голодного Ишинори разжалобил бы самого жадного и злого из людей. Более того, однажды Хаято во сне сжал в кулаке прядь его волос – наверное, тогда ему просто приснился кошмар – и утром обнаружил на коже черные грязные разводы. А чуть позже и другую, не менее удивительную вещь: волосы Ишинори были вовсе даже не черными, а белыми!

– Ты, что ли, седой? Как старик? – удивился Хаято. Их пустили в маленький храм и накормили, а потом позволили остаться столько, сколько надо, но Ишинори твердо заявил, что утром они сразу уйдут. Хаято не понимал, почему бы им не побыть тут до весны?

– Мне нельзя, – ответил Ишинори и отвернулся. Теперь он больше не скрывался и прямо при Хаято мазал волосы какой-то вязкой дрянью, отчего они приобретали темный цвет и становились тусклыми и невзрачными. Брови он тоже окрашивал, а вот ресницы не решался, оттого и казалось, будто они в инее.

– Почему нельзя? Кто может тебе запретить? – продолжал допытываться Хаято.

– Я сам себе запрещаю.

А потом подсел к Хаято поближе и взял за руку, пачкая в краске, в глаза так заглянул – жалобно, но при этом со взрослым упрямством: не тем, с каким дети повторяют одну и ту же ошибку, пока не научатся, а тем, которое появляется от уверенности в своей правоте.

Много позже Хаято узнает новое слово – непреклонность. Ишинори уже тогда был непреклонен в своих решениях.

– А разрешить себе ты можешь? – спросил Хаято.

– Ты мой друг, Хаято, – вместо ответа произнес Ишинори, и в уголках серых глаз заблестели слезы, – прошу, просто поверь мне. Нам надо идти дальше. Мне надо…

Именно тогда Хаято впервые понял, что не сможет оставить его, а ведь именно об этом думал Ишинори, заканчивая фразу. Хаято обнял его, и чтобы успокоить, и чтобы согреться.

– Пусть будет так, мне все равно. Утром поблагодарим монаха за ночлег и еду и уйдем, если ты этого хочешь.

Ишинори громко сопел, стиснутый в не по-детски крепких объятиях, но вскоре затих, от усталости провалившись в сон. Хаято уложил его, накрыл одеялом и лег рядом, стараясь не думать о том, что ждет их завтра. Вдвоем они справятся со всем, чем угодно.

– Какой красивый у тебя нож, – с завистью протянул Хаято.

Они с Ишинори остановились у реки. Весна уже наступила, но вода была очень холодной, какое тут купаться. Но Ишинори, морщась и охая, все равно, не раздеваясь, плескался на мелководье – не любил быть грязным, а бродяжничая, тяжело оставаться чистым. Хаято тоже умылся, но на большее его не хватило, так что он сидел на берегу и случайно заметил торчащую из вещей Ишинори рукоять ножа. Он выглядел дорого, и Хаято не удержался от соблазна посмотреть поближе. У самого нож был совсем простой, он забрал его из дома. Сам по себе он никакой ценности не имел, но для Хаято служил последним напоминанием об отце.

И все равно нож Ишинори вызывал зависть.

– А? – Ишинори обернулся, откидывая назад намокшие волосы. Опять будет вонять краской, если от влаги появятся светлые проплешины. – Что ты сказал?

Он увидел в руках Хаято свой нож и нахмурился.

– Красивый, – повторил Хаято и рассек лезвием воздух. – Дорогой, наверное. Откуда он у тебя?

– Нашел, – ответил Ишинори и выбрался из воды, босыми ногами прошлепал по гальке и навис над Хаято. – Если понравился, забирай.

Хаято с сожалением вернул оружие на место.

– Нет. Ты его нашел, значит, он твой.

Ишинори равнодушно пожал острыми плечами, и больше они об этом не заговаривали до одного пасмурного дня месяца яёй, когда солнце, устав пробиваться сквозь пелену облаков, совсем в них растворилось, и мелкая мокрая сыпь оседала на коже, подгоняя в поисках укрытия. Они шли вдоль дороги, вокруг была пустошь, и Ишинори казался особенно напряженным и, пожалуй, напуганным. К тому моменту Хаято уже решил для себя, что тот сбежал из дома, может, с ним плохо обращались, может, хотели продать. Он точно знал, что бедные семьи вынуждены так поступать, чтобы сохранить жизнь хоть кому-то из многочисленного потомства, тем более что Ишинори казался слабым и болезненным. От такого в хозяйстве прока мало.

Хаято начал поглядывать на товарища по несчастью уже другими глазами. Он не был любопытным, потому и до сих пор не приставал с лишними расспросами, но теперь заинтересовался – прав ли он? Даже жалко стало пацана, Хаято хоть родители любили, и ничего бы этого не было сейчас с ним, останься они живы…

– Стой, – вдруг велел Ишинори. Хаято ушел немного вперед, закинув руки за голову и считая ворон, остановился и с удивлением обернулся.

– Чего? Приспичило, что ли?

Ишинори смотрел мимо него, туда, куда, чуть извиваясь, уходила дорога в обрамлении бурьяна. Хаято прищурился и разглядел на горизонте группу людей, шедших навстречу. Со вчерашнего дня они не увидели ни одного путника, а тут сразу трое.

– Может, у них найдется лишняя лепешка, – с надеждой предположил Хаято и накрыл живот ладонью. – Или они знают, где тут поблизости можно немного подзаработать.

Говоря это, он не смотрел на Ишинори, а когда взглянул, увидел, что тот белее полотна.

– Эй, – Хаято подошел к нему ближе, – ты чего испугался?

– Давай уйдем с дороги, – попросил Ишинори.

– Да зачем?

– Давай уйдем! – взмолился Ишинори и схватил за руку. – Пожалуйста!

Хаято ощутил его дрожь и заволновался всерьез.

– Ладно, хорошо, – согласился он и кивнул в сторону полосы редкого леска справа от дороги. – Идем туда.

Он крепко держал Ишинори за руку, пока они торопливо, почти бегом, шли по вздыбленной, покрытой сорной травой земле, и успели скрыться за деревьями. Ишинори едва поспевал за более высоким Хаято и, оказавшись в безопасности, устало привалился к ближайшему стволу и сжался так, что стал еще меньше, чем был. Его потрясывало, лоб покрылся испариной. Хаято приложил к нему ладонь, чтобы проверить жар.

– Перестань, – вдруг огрызнулся Ишинори и оттолкнул его руку. – Я тебе не младший братик!

Хаято отпрянул от неожиданности. Ишинори смотрел на него исподлобья со злобой, которой в нем никогда раньше не было, того и гляди укусит. Хаято справился с растерянностью и положил ему ладонь на плечо.

– Ну и что? – спросил он хмуро. – Может, ты мне теперь ближе, чем брат? Может, я за тебя теперь и жизнь отдам?

– П… почему?

– Потому что ты мою спас. И потому… потому что у меня больше никого не осталось.

Хаято шмыгнул носом, но взгляд не отвел. Ишинори под его рукой еще больше сжался, ссутулился, голову в плечи втянул, и стало страшно – сейчас как расплачется, и что делать? Хаято сам почти никогда не плакал и не умел утешать других. Но повезло, и Ишинори не разревелся, а наоборот, смело посмотрев ему в глаза, сказал:

– А если ты потом пожалеешь?

Хаято не думал настолько наперед, так что решительно покачал головой:

– Не пожалею.

Не то чтобы Ишинори сильно расслабился, но больше не дрожал, и Хаято убрал руку. Они пошли между деревьями, стараясь держаться прежнего направления. Молчали. Хаято не знал, как себя вести с Ишинори дальше, а тот не спешил на выручку. Так и шли, пока сквозь просветы не показалась снова все та же дорога. Троих путников на ней уже не было, они ушли дальше, не заинтересовавшись мальчишками. Ишинори тихо выдохнул, и Хаято это заметил.

Вопрос вертелся на языке до самой темноты, но Хаято так и не задал его, а после и вообще не до того стало. Пора было искать место для ночлега: ночи пусть и потеплели, но спать на голой земле – радости мало, да и пасмурно – как бы дождь не начался. Хаято мечтал о нормальном футоне и крыше над головой. Да что там футоне! Было бы хоть тоненькое одеяльце!..

– Смотри, что там такое? – Ишинори указал рукой вперед. Они миновали перекресток двух дорог, и в стороне от него за деревьями виднелась неказистая постройка: низкая лачуга с соломенной крышей, полысевшей от времени. Ставня была опущена, но даже так Хаято видел, что место необитаемо.

– Переночуем там, – обрадовался он и первым свернул с дороги.

Хаято уже подошел к окну, как углядел пробивающийся сквозь щели трепещущий свет, а после услышал и голоса. Говорили тихо, слов не разобрать. Ишинори осторожно приблизился и коснулся его руки.

– Уйдем, – шепотом велел он, но Хаято стало любопытно. Вдруг эти люди не против разделить кров и пищу? Ишинори тянул его за рукав, как недавно на дороге, и Хаято разозлился. Сколько еще они будут скрываться, точно крысы? Разве они совершили какое-то преступление?

Ишинори отошел на шаг, другой, третий… Хаято смотрел, как он отдаляется, и сгущающийся мрак медленно поглощает его фигуру. Стало безумно страшно снова остаться одному. Хаято позабыл и про дом, и про еду, и про свою глупую злость – и протянул к нему руку. Слова камнями забили горло: не произнести нельзя, но и произнести не выходит. Хаято только собрался догнать Ишинори, как за его спиной увидел высокого человека. Надо бежать! Пусть Хаято и бывал глуповатым и доверчивым, пожалуй, тоже, но тут сразу метнулся к Ишинори и за руку потащил прочь.

– Эй! А ну стоять, мелочь! – рявкнул незнакомец и в два шага настиг беглецов. Схватил Ишинори за ворот кимоно и так дернул, что ветхая ткань треснула. Ишинори забился, замахал руками, силясь вырваться, но чужак поднял его легко, как тощего котенка. Хаято поначалу застыл от страха. В лачуге наверняка услышали их и вот-вот выйдут, а что это не мирные путники, Хаято понял слишком поздно.

– Пусти! Пусти! – сопротивлялся Ишинори, болтая ногами в воздухе.

– Отпусти его! – крикнул Хаято. – Не то хуже будет!

Темнело на глазах, и, как ни старался, Хаято не мог разглядеть человека перед собой ясно. Для него он навсегда останется устрашающей высокой фигурой с длинными руками и ногами и смутными очертаниями хищного лица. «Паук, – подумал тогда Хаято. – Точно как паук»

– Хуже будет? – хрипло переспросил он. – Мне хуже будет? Вот насмешил, малявка! А знаешь ты, что бывает с теми, кто сует свой нос куда не следует?

Он выше вздернул Ишинори, и тот безвольно обвис, то ли устав бороться, то ли испугавшись до беспамятства. Хаято смотрел на болтающиеся ноги в соломенных сандалиях, кое-как примотанных к слишком маленьким для них грязным ступням. И мысли растворялись в красной пелене.

– Аа-а-а-а-а! – дико закричал Хаято и ринулся на врага, врезался в него всем телом, не переставая кричать. Коротко взвизгнул Ишинори, падая рядом, а вот мужчина устоял, только пошатнулся и сделал два шага назад, пытаясь удержаться на ногах. На шум из лачуги вывалило еще трое оборванцев, один другого страшнее.

– Ах ты мелкий ублюдок! – на Хаято обрушился удар, от которого зазвенело в голове, но он продолжал раз за разом кидаться в атаку, молотил кулаками, точно обезумевший. Наверное, им он и был, потому что просто не мог остановиться, пока его пинком не откинули в сторону. Хаято прокатился по земле, но тут же вскочил, почти не чувствуя боли.

– Души его, Ракуто! Чего ты возишься? – поторопил кто-то.

– Сверни шею щенку!

Хаято зарычал. Это была его вина, он привел сюда Ишинори, будто напрочь забыл, насколько может быть жесток мир к таким, как они.

Ракуто не спешил. Ничуть не боясь Хаято, он пошел к нему, но вдруг метнулся в сторону и схватил притихшего Ишинори. Лицо этого человека окончательно превратилось для Хаято в морду монстра, злобного демона они. Ишинори был в его когтях.

Стук сердца оглушил Хаято. Ту к-ту к-ту к-ту к… Так быстро и так громко.

Он снова побежал в бессмысленную атаку, но тут Ишинори что-то сделал, и Ракуто выругался и разжал хватку. Ишинори упал на землю и пополз прочь. Ракуто под смех товарищей схватил его за ногу и дернул на себя.

Они ведь всего лишь дети! Почему эти люди так поступают с ними?

Хаято не понял, как оказался возле оброненных ими двумя вещей. А спустя мгновение уже вонзил в спину Ракуто нож. Тот самый, красивый, дорогой нож, который ему так понравился.

И надавил сильнее.