Йерсена затаилась в тихом уголке и, обхватив колени, пялилась в окно. Не плакала, хотя как будто бы хотела. Просто молча наблюдала, как дым продолжает виться над столицей. Время дыма, смерти и костров – так будут говорить об этой осени те, кто ее переживет.

Йерсену все-таки не наказали за вчерашнее безделье, и теперь она бездельничала вновь – какая разница. Кого это теперь волнует.

В глубине души ее это задело. Никто не заметил, как всегда не замечал. И если ей теперь случится все же умереть, никто не вспомнит девочку по имени Йерсена, как ее не помнили при жизни.

И как Йотван не запомнил ничего о прошлом вечере.

С утра Йотвана она не добудилась – он лишь что-то промычал. На завтрак тоже не пришел, хотя и мало потерял – ели какую-то дурную жиденькую кашу, но и ее досталось по две ложки. В животе урчало до сих пор, но этого Йер уж не замечала – за последние дни свыклась. С самого начала ей как будто проще, чем всем остальным, давался голод – она быстро забывала про него, он не тревожил.

Занятия пока что проводили. Пожилой наставник так же неподвижно сидел в кресле, ветер так же трогал паутинку реденьких волос. Вот только всем, и детям и ему, как будто бы не стало дела до учебы: они что-то делали, но кто спросил бы – не сказали что.

Лишь после ей случилось улизнуть в фирмарий – она предвкушала встречу. Что-то обязательно должно было теперь быть по-другому. Йотван должен был теперь быть с ней другим.

Похмельем он уже почти не маялся – целительницы помогли, но все равно лежал разбитый, ставни предпочел не открывать. Дух перегара все еще стоял.

– Забористую же, однако, бормотуху ты вчера приволокла, – сказал он Йер. – Не помню ни хера.

Она подобралась, на миг заволновавшись, но тотчас отмахнулась.

– Мы разговаривали.

– Это да… Не представляю, что я там вчера мог наболтать. Лучше забудь.

Но она совершенно не хотела забывать.

– Вы мне рассказывали про свою жену.

– Ох сука-а-а…

Он теперь лишь завозился, выпутался из плаща, присел. Растер отечное, помятое лицо.

– Брат Йотван… – Она подошла и тронула его плечо. Сама не знала еще, что же именно хочет сказать. – Я все помню, и я не забуду. Я и не хочу. Я и хотела знать.

Он хмуро поглядел поверх собственных рук.

– И на кой хер оно тебе?

– Чтобы вас понимать.

Йер не могла знать, в чем ошиблась, но мгновенно прочитала на его лице самое главное: она ответила не так.

Он тяжело вздохнул. Подумал.

– Слушай, мелкая, – сказал он наконец, – не знаю, что ты там себе придумала, только уймись. Моя жизнь и моя семья – дело мое. Поэтому предупреждаю раз и навсегда: достань свой нос из моей жизни и не смей его туда совать. Ты поняла?

Она молчала.

– Я спросил: ты поняла?

Так все и вышло. Из фирмария она ушла вовсе не радостная и не для того, чтоб, как положено, приняться за работу, а разбитая и в поисках укромного угла.

Думала – чтобы порыдать, но ничего не вышло. Какая глупость: ей хотелось сделать напоследок то, что можно не успеть; сходила к Руньке – та велела больше не являться; поговорила с братом Йотваном, чтоб наконец-то оказаться к нему ближе, – и он говорит не лезть. Но сколько бы она про то ни вспоминала, глаза лишь жгло, а слезы – не лились.

И этими саднящими глазами она пялилась в окно, на дым. Он торопил: она не видела еще земель на западе, не знала дара, не носила черного плаща… И никак это приблизить не могла.

Вместо слез она сидела и раздумывала: что еще ей сделать? Сделать ли хоть что-то или просто тихо ждать конца?

Брат Кармунд отыскался в тихом углу западного флигеля, где щурился на косо падающие лучи. Йер уж давно заметила, что он любил укрыться от чужих глаз так же, как она.

– Последние хорошие деньки, – заметил он и повернулся к ней. Один глаз угодил в густую тень, другой как будто бы светился солнцем изнутри. – Еще немного – и останутся лишь серость и туманы.

Его как будто мало беспокоила чума и приближающийся с ней конец всего. Он отличался безмятежностью, какой немногие могли похвастаться в этих стенах.

– Вы не боитесь? – Она встала рядом, глянула на непривычно тихие предместья. Над ними тоже вился дым, хоть много реже. – Что мы попросту не доживем?

– А что, страх защищает от чумы? Или от голода? – с иронией откликнулся он.

– Нет. Наверное. Не знаю.

Только отголосок легкого смешка служил ответом. В тишине, казалось, было слышно, как касаются друг друга мелкие пылинки в солнечных лучах. Ряд длинных перекошенных прямоугольников полз по стене – желтые против синеватой тени. Ветер стал холоднее, небо вдалеке опять мутнело, обещало новый дождь.

– Брат Кармунд…

– Да?

Йерсена мяла котту. Она рассудила, что терять теперь уж нечего, что больше шансов может уж не быть, что стоит попытаться… Рассудила, но не знала, как просить, боялась.

– Я хочу однажды вступить в Орден. Не как полусестры, а по-настоящему, но у меня нет дара. Можно что-то сделать, чтоб он появился? Научиться? – Она осторожно подняла глаза. – Могли бы вы?.. Вы мне поможете?

Он удивился. Вскинул брови и в задумчивости склонил голову к плечу. Волосы золотом скользнули с него вниз, на грудь.

– Я мог бы попытаться, – осторожно сказал он. – Однако же не поручусь, что выйдет…

– Неважно. Я хочу попробовать.

Брат Кармунд сел на корточки и пристально разглядывал ее оттуда, снизу. Взгляд стал холодней – в нем словно бились льдинки, как те, что сходили по реке весной и осыпали крошево с краев.

– Тогда ты будешь проводить со мною много больше времени. – Тон сделался предупреждающим и даже предостерегающим. – Скорее всего, Йотван будет злиться.

– И плевать.

Ей показалось, что на самом деле он хотел предупредить о кое-чем другом. Она не знала, как спросить, что он возьмет за помощь, но как будто бы и так знала ответ. Цеплялась только за воспоминание: он говорил, будто не тронет. Что не трогал никого, кто не просил бы сам.

Йерсена понимала, что однажды ей придется попросить.

– Ты ведь меня боишься, – сказал он и будто поймал за руку.

Йер бегала глазами по фигурам света на стене. Нельзя было страх показать, но скрыть его не получалось.

– Вот и нет. Я понимаю, чего я прошу. Так что мне нечего бояться.

– Понимаешь? – усмехнулся он скупо и неприятно.

– Да. – Голос ее позорно пропадал. Она напомнила себе: чума – ей нечего терять. И делать больше нечего. – Вы говорили, что все сами приходили к вам, сами просили. Вот и я пришла.

Она подумала вдруг: может быть, она позволила себе жуткую наглость – что-то требовать взамен? Другие, может, приходили не за тем, а помогал он им по своему желанию.

– Мне кроме дара ничего не надо! – торопливо воскликнула Йерсена. – Больше ничего не попрошу.

Он щурился в ответ – нехорошо.

– А если дара этого не будет никогда? А если он появится и без меня – да хоть бы даже завтра?

– Пусть. Я буду с вами столько, сколько сами пожелаете. Пока вы будете меня учить.

«И столько, сколько нам отмерят голод и чума», – добавила она в собственных мыслях.

Он смотрел критично, пристально. Взгляд снизу вверх, но почему-то оттого давил только сильней. Йерсена в ожидании мучительно закусывала щеку.

Брат Кармунд поднялся.

– И все же ты меня боишься, – сказал он. – А мне нет удовольствия брать то, что ты пытаешься здесь предложить, силой и принуждением. Хвалю за смелость. Но ты этого не хочешь, а я отношусь к тебе слишком тепло, чтоб заставлять.

Она стояла до смешного изумленная. И в страшном сне Йерсене было не представить, что она решит ему такое предложить, а он откажет.

А затем на смену изумлению пришла глухая злость. Рунья сперва, Йотван потом, теперь еще брат Кармунд – никто не мог и не хотел дать, что она хотела, – даже напоследок. Даже раз.

– Вы говорили, что все девки сами приходили и просили вас, – со всей обидой выплюнула Йер. – И что, вы всех так отговаривали? Или те просили меньше, были поскромней?

Взгляд рыцаря стал еще тяжелей.

– Не отговаривал.

– И почему? – Гнев дал ей наглости почти что требовать ответ.

Брат Кармунд долго и серьезно на нее смотрел. В окно меж ними залетел сорванный лист, зашелестел по полу. Снизу долетало эхо голосов.

– Потому что мне было на них плевать, – признался он с ошеломляющим спокойствием и с холодом, въедающимся до костей. Она вдруг поняла, что лучше бы он что-нибудь соврал, но нет: – И потому что девки без единой пфеньки за душой и без родни закончили бы этим все равно, но только в подворотне или, может быть, в грязной таверне. Наблюдать за ними было трогательно и занятно. Они думали по первости, что оказались поумней меня и остальных, что получили все, о чем могли мечтать, в обмен на мелочь. Но редко могли пожелать чего-нибудь получше парочки чулок или же сладостей из города – а ведь считали, будто могут как угодно мной вертеть. В конце концов, было забавно – исполнять ничтожные желания наивных дурочек, что радуются крохам, точно милости великих Духов, и не понимают, что я просто развлекаюсь.

Йер сцепила зубы.

– Ну и чем я хуже? Только тем, что слишком многого прошу?

Он дернул уголком губы в скупой усмешке.

– Ты же понимаешь, что ты – не они.

– Да почему?! – не удержавшись, сорвалась на крик Йерсена. – Такая же безродная и никому не нужная! Без пфеньки за душой, как вы сказали. Почему им можно то, что мне нельзя? И почему я не могу хоть раз побыть как все?!

Брат Кармунд будто не заметил ее вспышки, только головою покачал.

– И все же ты другая. Иногда я вижу у тебя взгляд женщины, в какую ты однажды вырастешь, и эта женщина – из тех, кого лучше не злить. Она не скажет мне спасибо, если я исполню то, о чем ты просишь.

– Так ее же может никогда не быть! – Йерсена вскинулась, с остервенением ткнула в окно. – Смотрите, что там! Город весь горит. Предместья тоже. Везде лишь костры и смерть. И голод. Может, всех нас ждет скорая смерть! И не плевать ли на какую-то там женщину? Сейчас здесь только я!

Она вцепилась в его рукава и требовательно взглянула в самые глаза, до боли запрокидывая голову.

Он долго и безмолвно изучал ее лицо. А она знала, что уговорит его во что бы то ни стало.

– Ладно, – сдался наконец брат Кармунд. – Хорошо. Пусть так. Я все равно не стану торопить тебя и заставлять. Пусть все случится лишь тогда, когда ты перестанешь так меня бояться.

Она думала заспорить, но не стала. Только лишь кивнула, так же пристально ответив на его тягучий взгляд.

Осыпа́лись георгины. Гертвиг прижимался к растерявшей летнее тепло стене и вяло наблюдал, как ветер медленно качает крупные цветы. За этим легче было отвлекаться от унылого и тянущего голода, жующего все изнутри.

Он слышал, что в фирмарии кормили посытней, чем в ремтере, но понимал – вранье. Кому бы лучше пережить все это – так здоровым, кто еще послужит, а не доживающим калекам. Через окно угадывалось, как бранила Вельга Йергерта. Опять. За что – Гертвиг ленился разбирать.

Тут эту ежедневную рутину разорвали чьи-то быстрые шаги. Он глянул – Бурхард оказался точно перед ним быстрее, чем сам Гертвиг смог бы встать.

– А Вельга где? – спросил тот.

Гертвиг коротко махнул рукой в окно. Брат Бурхард тут же сунул в него голову, выискивая взглядом женщину, а Гертвиг думал: вот им и случилось поменяться. Некогда расклад был противоположным: приехавший все из того же Шестиградья, Бурхард был калекой и никак не мог нагнать ни в ловкости, ни в силе, хоть был старше на три года. А теперь он – рыцарь, заслуживший себе славу и признание, переходящие в легенды о почти волшебном белом глазе, а сам Гертвиг – тихая развалина.

По юности он иногда злорадствовал. Теперь – прожевывал горчащую иронию ситуации.

– Иди сюда! – позвал брат Бурхард Вельгу. – Мальчишку захвати.

Он вылез из окна и отряхнул с рук сор из рамы. Гертвиг встревожился бы, если бы еще это умел.

– Чего такое? – Сына Вельга волокла за шкирку, хотя тот не упирался.

Бурхард подозвал ее поближе и вполголоса сказал:

– Южные комтуры решили уходить, не дожидаться здесь чумы или голодной смерти. Отпустите с ними мальчика.

Тут даже Гертвиг вынужден был распахнуть глаза и повернуться к разговору.

– То есть – уходить? Как? Через город? – тут же всполошилась Вельга.

Цепкая рука уже держала Йергерта за шею, не за ворот, и не как нашкодившего бестолкового щенка, а как дитя, какое мать так просто не отпустит.

– Нет. Они решили ехать через горы.

– Но там нет дороги для коней. Пойдут пешком? – рассеянно вклинился Гертвиг.

Бурхард опустился на колено и продолжил еще тише:

– Есть дорога, что за резиденцией Верховного Магистра.

– Ей не пользовались кучу лет! – не оценила Вельга. – Ее даже и не помнит никто толком. Говорят, она вообще ведет лишь в сердце гор. Они заблудятся и перемрут.

– Брат Ли́пперт отправлял по ней кого-то из своих серых плащей. Ни словом не обмолвился, пока тот не вернулся. Он нашел дорогу, можно будет выйти к югу, не на тракт, восточнее. Все, кто из Шестиградья, собираются теперь идти, и, может, кто еще из Фангелау с ними. Нас, лиесских, разумеется, никто не пустит, но раз Йергерт – не облат, его ничто не держит. Пусть уйдет.

Вельга переглянулась с Гертвигом, а мальчик, что не смел даже дышать или моргать, переводил большие удивленные глаза меж взрослыми. У него громко заурчало в животе.

Вельга кивнула. Гертвиг тоже.

– Но я не хочу! – опомнился вдруг Йергерт.

Вельга залепила ему подзатыльник.

– Помолчи, дурак! Ты так спасешься. И мы за тобой потом приедем, как пройдет чума. Так даже хорошо. Все к лучшему. – Она коротко зыркнула на Гертвига, чтоб не заспорил. – Слушай: иди собирай все вещи, что нужны, но тихо, чтобы не узнал никто. Ты вряд ли возвратишься, так что бери все, что любишь. И жди нас. Мы будем. Обязательно.

Он вывернулся.

– Как это – не возвращусь?

– Вот так. Не спорь. Не до того.

Брат Бурхард оттеснил ее и сел возле мальчишки, взял его за плечи.

– Это все не так уж важно. Главное – тебе сейчас уехать, дальше – разберемся. Я договорился за тебя, так что не опозорь меня. Веди себя как взрослый. Тренируйся, не бросай – еще понадобится. И порадуйся – увидишь Шестиградье. Там красиво.

Йергерт пялился растерянно, но вдруг переменился и собрался. Взгляд стал тверже и решительней. Он впился Бурхарду в рукав.

– Обещаю. Только мне сначала надо сделать кое-что. Я быстро.

Он унесся. Гертвиг смотрел вслед и думал: может быть, в последний раз он видит сына. И сын тот и в самом деле почти взрослый.

Гертвиг отвернулся и уставился на георгины.

Йер шла по верхним этажам дома конвента и рассеянно разглядывала дым костров – привычная картина, малоинтересная.

Низ живота тянуло, а во рту стоял противный привкус. Она пальцами нащупала в подсумке выпуклый бок склянки – это дал брат Кармунд. Он сказал пить каждый раз после их встречи, медленно и ласково втолковывал, как это важно. Ей достаточно было того, что он просил, – первый глоток она влила в себя, даже не нюхая и неотрывно глядя в светлые глаза.

Дамская благодать. Терпкий и вязкий травяной настой. Йерсене странно было думать, что она вдруг доросла, – еще в начале осени все это чудилось очень далеким.

Наверное, подумала она, брат Кармунд прав: она всегда была взросла не по годам. И в этом – тоже.

Йер различила звук шагов – кто-то спешил. Она без интереса отвела глаза от окон – для того лишь, чтоб увидеть Йергерта.

Он был какой-то суетной, но очень важный. Деревянный тренировочный меч кончиком почти касался пола, и мальчишка нес его со странной горделивостью. Ей это не понравилось.

Она замешкалась. Вокруг стояла тишина и было пусто – вряд ли бы здесь кто-нибудь еще прошел, и это ее смутно взволновало.

Йер знала, что мальчишка не упустит случая, прицепится. И помнила, что он не отомстил еще за ту их стычку – не случалось встретиться одним. Не просто так: она привыкла быть внимательной и избегать его.

Пока она раздумывала, он увидел ее, оживился. Почему-то даже улыбнулся. Двинулся навстречу бодрым и прыгучим шагом. Она ясно осознала – не к добру.

Вот только не ждала, что он, не останавливаясь, словно в продолжение нового шага, рубанет ее мечом.

Дерево гулко отскочило ото лба, и Йер за вспышкой боли даже не разобрала, как оказалась на полу. Гудела и пульсировала голова, зудел ручеек крови. Она тронула его и с глупым удивлением уставилась на красноту. Только затем опомнилась и подняла глаза.

– Нашел! – победно объявил довольный Йергерт и наставил меч на кончик ее носа. – Думала, что я забуду?

Она промолчала.

– Помнится, ты в рыцари хотела? Так я покажу, как настоящий рыцарь должен драться – не словами, а мечом!

Он замахнулся снова, но Йер вовремя шарахнулась и принудила себя рассмеяться.

– А, так вот в чем дело. Ты смирился, что непроходимо туп, и притащил аж меч, раз без него не можешь ничего?

Она готовилась сорваться и бежать при первой же возможности. Перед глазами плыло, а руки все тянулись стереть кровь, но она знала, что нельзя: чуть отвлечешься – он ударит.

– Дура, это просто деревяшка! Ну да на тебя и этого достаточно.

Он бил без всякого замаха – так его учил брат Бурхард, – и Йер не успела заслониться. Лишь руку кое-как подставила, и то ключицу обожгло, и боль горела там и тут, противно и тягуче.

Ей стало в самом деле страшно. Что-то она разглядела в Йергерте – он не шутил, была в нем странная решительность: не остановится, не перестанет.

Не выжидая больше, Йерсена бросилась бежать.

Ее догнал тяжелый удар по спине, что уронил на тут же сбитые колени, и она едва успела дернуться, как взвыла – Йергерт впился в волосы.

Она впилась ногтями ему в руку – со всей силы, как могла, и на мгновение он даже отпустил, но лишь затем, чтобы перехватить ее за шею локтем.

«Ну теперь мечом хоть не ударит», – промелькнуло в голове. В тот же миг он со всей силы ткнул в живот невыносимо острой рукоятью. Во рту стало горько от плеснувшей рвоты. Вдохнуть не получалось. Йерсена дернулась разок, другой и осознала вдруг: не выйдет. Он сильнее.

Она широко раскрыла рот, какой не издавал ни звука, – и вдруг разрыдалась с громким спазматичным скулежом.

От безысходности. От унижения. От ужаса.

Йергерт придушил ее сильнее, а она забилась как могла отчаянно. И вдруг он взвыл и отпустил – она потом лишь поняла, что по случайности впилась ему в бок пальцами.

Едва почувствовав свободу, она кинулась вперед, не глядя и не понимая, куда убегает.

Он догнал.

Дернул за руку, швырнул в угол и встал на расстоянии длины меча. Не убежать.

Он ничего не говорил. Не улыбался даже. Смотрел диковато и почти безумно. Меч заносил как будто медленно, а она вжалась в стену и молила Духов, чтобы слиться сейчас с кладкой, провалиться сквозь нее, исчезнуть – что угодно.

Но меч опустился вопреки молитвам. Потом Йергерт замахнулся снова.

Она могла лишь отвернуться, закрыть голову, подставить спину – выступающий хребет жгло болью раз за разом. И лишь тогда, когда дышать ей стало нечем, она поняла, что все кричала и кричала. Ей оставалось только сжаться на полу в комок – скулящий, воющий и сотрясаемый ударами и всхлипами взахлеб.

Крик начал превращаться в сип, когда мальчишка наконец замедлился – устал. Йерсена глянула из-под руки, и в этот миг они столкнулись взглядами. Его – спокойный почти до безумия, и ее собственный – мокро блестящий в окружении опухших красных век.

Она не знала, что он разглядел в ее глазах, в их рыжине, но он как будто испугался – отшатнулся, даже руку опустил. Однако после кинулся вперед лишь яростнее – того, что он увидел, не должно было существовать. На сей раз он не рубанул наотмашь, а прицелился, чтоб уколоть точно туда – в этот горящий широко раскрытый глаз, где его силуэт дрожал в белесом блике. Он подался вперед, чтобы всем весом навалиться.

Меч ударился так сильно, что лезвие надвое расколола трещина, а кончик разошелся на волокна. Рукоять выбила Йергерту воздух из груди. Только когда сумел вдохнуть, он понял: меч попал не в глаз, а в стену и теперь неторопливо занимается посередине пламенем. Чадило темной струйкой.

Йерсена завороженно смотрела на огонь. Только в последний миг она смогла махнуть рукой и отвести этот удар – на кончиках дрожащих пальцев до сих пор плясали искорки.

Она, не веря, подняла ладонь, чтоб рассмотреть их. Йергерт смотрел вместе с ней. И время будто замерло, пропал даже шум крови в потерявших восприимчивость ушах. И только огоньки плясали. Жили.

Йерсена запоздало поняла: вот то, о чем она молила Духов много лет.

Из всех возможных случаев – сейчас: когда она отчаялась достаточно, чтоб обратиться к брату Кармунду, а тот еще и не пробовал помочь. У нее не осталось и подобия надежды, что все было сделано не зря.

Слезы вдруг сделались обиднее и злее, позади глаз словно закрутился спазм. Что это, как не издевательство?

Она ответила себе сама: всего-то жертва.

Как ей Йотван и сказал, во имя службы Духи пожелают многое отнять. Она не стала ждать и отдала сама, и знала теперь точно: они не хотят ни просьб, ни лент, ни обещаний. Только жертв. И лишь за них дают что-то взамен.

Она взглянула на мальчишку уже по-другому. Спокойнее. Он вздрогнул. Снова будто испугался, стеганул ее мечом не глядя и понесся прочь – а отскочившая прочь половина лезвия ударилась о пол, охваченная пламенем.

Йерсена знала: на сей раз Йергерт испугался не ее. Себя.