Чума в тот год будет терзать уже не слишком-то зеленокаменный Лиесс до первых холодов. На крыши лягут копоть и зола, и зелень почти перестанет пробиваться – только серость, чернота и бурые лохмотья тут и там.

Изожранный болезнью город будет оживать небыстро. Люди не готовы будут верить, что мор отступил. Еще сложнее будет распрощаться с его беспощадными порядками: непорицаемое мародерство по соседям еще долго будет процветать, насильники почти что не таясь входить в дома, и все запомнят накрепко: в такие времена не остаются безнаказанными добрые дела. А там уж снег укроет баррикады и кострища.

В любом квартале можно будет отыскать ферда́мт – дом про́клятый и изувеченный людскими суевериями. Всякий, кто вздумает зайти, убьется или покалечится, и обходить их будут еще долго: у бурмистра без того в достатке дел. Фердамты не спасти – лишь перестроить или сжечь. И многие сгорят.

К весне на улицах оттают сотни трупов, но гораздо больше поплывет вниз по реке. С теплом и солнцем прямо среди мостовых взойдет трава, забывшая вес башмаков.

Затем же оголтелый страх сменится столь же оголтелым буйством: город будет жрать до пота, срать до слез, разврат и пьянство завладеют улицами. Вместе с ними понесется и волна срамных болезней, многие падут жертвами собственной же похоти. Вот ведь ирония: перетерпеть и голод, и чуму – и помереть из-за того, что умудрился позабыть, как хер держать в штанах.

Но все-таки город сумеет возродиться.

Оправится и замок. Сколько-то полусестер и полубратьев голода не выдержат, а с ними же и несколько детей. Облатов с рыцарями будут кормить до последнего – те уцелеют все. Чума перешагнуть ущелье так и не сумеет.

По орденским Магистр вывесит на древо ленту, по приютским – настоятельница, хмурая и ставшая лишь жестче в непривычной худобе.

Чуть только посчитают мертвых и живых, вернут порядок и освободят руки и головы, как Йишку вышлют в дом терпимости – куда б ее еще, полуслепую? В городе ее никто не примет, да и Йотван не решится на том настоять – зимой там еще будет продолжаться отвратительный послечумной кошмар.

Он вскоре после этого уедет с поручением на север, а едва вернется – потребует, чтоб его отпустили на войну.

Со временем из Шестиградья возвратится Йергерт – раньше, чем хотелось Вельге; раньше, чем она сумеет в суете послечумной возни найти сил убедить уехать Гертвига. Мальчишка ступит в замок с ворохом рассказов, что видал на юге, и будет важничать лишь пуще прежнего. А Бурхард станет обучать его дотошнее, чем большинство облатов, – не отпускал бы его лишний раз в сортир, если бы мог. Все, только бы забыть, что где-то посреди безумия чумы исчезли без следа жена и дочери, и всего памяти о них, что слова бабки из прислуги дома по соседству: «А… так сдохли вроде».

Йерсена же будет учиться. Магии – старательней всего. И часто будет пропадать по тихим и укромным уголкам: брат Кармунд станет ей добрым наставником. И пусть дары мужчин и женщин непохожи, он сумеет показать достаточно, чтобы старательная ученица удивляла всякого.

Ей будет в радость. И она не станет оставлять себе ни времени, ни права думать, что, быть может, потеряла больше, чем сумела получить.

Она запомнит эту осень как время костров и жертв.