На следующий день Дэниел вышел погулять с собаками вскоре после рассвета – не только потому, что утро выдалось чудесное, но и потому, что он хотел избежать разговоров с Тео. Поскольку это был день похорон Энтони, а позже предстояло хоронить и Неда, он, вопреки обыкновению, не пошел к пруду. Он не хотел смотреть на купальню, боясь, как бы напоминание о том, что случилось рядом с ней совсем недавно, не омрачило предстоящий день. Он двинулся в сторону главного дома, но не вошел в пышные барочные ворота, а повернул к северу и вышел на Тропу остролистов – ее тоже двести лет назад придумал Рептон, а насадил тогдашний пэр, любитель садоводства. Там Дэниел спустил собак с поводка, и они пустились бегом по дорожке, с обеих сторон обсаженной ветвистыми, давно не стриженными кустами остролиста и увитыми плющом деревьями. Тропа остролистов вела через сад в парк, а затем, постепенно становясь все менее ухоженной, ступеньками спускалась к ручью, впадавшему в пруд, и к старому живописному мостику через ручей. В этих местах Дэниел видел зимородков и цаплю, лениво поедавшую свою добычу, а как-то раз – ему хотелось в это верить – даже выдру, хотя скорее всего это была просто норка: все-таки люди с их безумными амбициями не так уж давно оставили в покое этот уголок природы. Он повел Космо и Хильду мимо барсучьих нор, испещривших склон с обеих сторон тропы, мимо ям в переплетениях обнаженных корней остролистов. Он боялся, как бы они не залезли в эти ямы и их не пришлось бы вытаскивать оттуда за хвост, а то и откапывать и срочно вести к ветеринару с покалеченными мордами.

Тропа остролистов неожиданно кончилась. Грубо отесанные ступени обрывались на краю поля, некогда голубого от цветущего льна, но сейчас желтого от рапса, который Николас Мельдрум велел сажать повсюду. Дэниелу желтый рапс казался слишком кричащим, он гораздо больше любил дымчатую голубизну льна и с особой грустью вспоминал о ней, когда рапс менял цвет с желтого на оранжевый и начинал вонять чем-то противным, немного похожим на капусту. Сейчас он еще только зацвел, и желто-зеленые поля вокруг Чемптона напомнили Дэниелу знамена футбольного клуба «Норвич Сити».

Он пошел вдоль ручья и, хотя в этот раз не увидел зимородка, услышал пару жаворонков, которые, кружась, взмывали в небо. Жаворонков было проще услышать, чем увидеть, а если все же удавалось заметить их вблизи, то становилось ясно, что на вид они совсем не интересные: маленькие, коричневые. Любимая всеми музыка Воана-Уильямса [129] была гораздо старше этих двух жаворонков, но Дэниелу их пение вовсе не казалось похожим на полное томления скрипичное соло, мелодию, забирающуюся все выше, яркую и насыщенную, словно плотный английский завтрак. Ему их пение напоминало звук работающих факсов, этих чирикающих сплетников. И вдруг, пока он шел вдоль ручья, его вновь кольнула тревога.

Et in Arcadia ego[130]. Несмотря на отсутствие купальни, что-то здесь было не так: то ли чириканье жаворонков, то ли поведение собак, почуявших какой-то запах, то ли даже ослепительно-желтые цветы рапса. Даже здесь, в самом сердце английской сельской идиллии, что-то напоминало Дэниелу о той беде, что обрушилась на них – и источник которой все еще был где-то рядом, в этом он не сомневался.

Он остановился на берегу и стал смотреть, как свет отражается в струях и водоворотах – ручей так и сверкал. Над водой нависали ветви ольхи, росшей на противоположном берегу; они колыхались от ветра в противоход солнечным бликам, игравшим в бурном потоке. Получался дрожащий на воде, чуть ли не пульсирующий крест: Дэниел смотрел на него как завороженный. Чувство времени и пространства покинуло его, и вдруг, в это прекрасное утро на берегу ручья, он ощутил прилив ужаса и понял, что такой же ужас испытали Энтони и Нед, когда роковой удар был уже нанесен и жизнь покидала их тела. Это чувство было таким мощным, ни с чем не сравнимым, что Дэниел и думать забыл обо всем остальном. И вдруг оно прошло – так же внезапно, как нахлынуло. За ним пришло чувство жалости. Так жалко было, что они умерли, и умерли такой одинокой, страшной, ничем не заслуженной смертью, – и так горько, так бесконечно горько. И вдруг он почувствовал что-то иное – что-то холодное, жесткое, твердое, как камень. Тогда Дэниел снова пришел в себя и подумал: «Это убийца».

Это самое ощущение, почти видение, было ему знакомо. Он испытывал его и раньше в Чемптоне: холод, жесткость камня и стоящее за всем этим безмерное горе. И он снова подумал: убийца один из них, живет среди них, тесно связан с Энтони, с Недом и со всеми остальными прихожанами.