Позже, когда тени стали удлиняться, Боб Эчерч позвонил в колокол. Дэниел и Бернард ждали у калитки, готовые встретить то, что осталось от Энтони в этом мире. В конце дороги показался катафалк: как и всегда, он с трудом повернул за угол – поворот был слишком узок для тех длинных лимузинов, в которых наши тела совершают свое последнее путешествие, чтобы затем быть преданными земле или огню. В прежние времена катафалком служила шаткая тележка, которую всю дорогу от дома до церкви и кладбища толкали родные и близкие усопшего. В одной из хозяйственных построек до сих пор стоял старинный катафалк – им уже давно не пользовались, но не решались ни выкинуть его, ни найти ему новое применение: слишком уж сильны были связанные с ним мрачные ассоциации. Несмотря на то что настала эпоха машин, многие похоронные обычаи и традиции остались неизменными, и работники ритуальной службы по-прежнему держались как одетые в черный креп церемонные викторианцы, даже когда отстегивали ремни безопасности и выключали автоматическую коробку передач.

– Милорд. Ректор, – сказал мистер Уильямс, кланяясь обоим в своей почтительной официальной манере. Он был внуком деревенского плотника, который, благо профессия позволяла, сделался еще и гробовщиком. Его потомки в следующих двух поколениях окончательно оставили плотницкую работу и теперь владели конторой «Ритуальные услуги Уильямса». Мистер Уильямс разбогател и обзавелся целым автопарком из черных катафалков и лимузинов с номерами от РУУ1 до РУУ8, но по-прежнему считал нужным выражать почтительность. Сидевшие сзади носильщики открыли заднюю дверцу катафалка, извлекли гроб и водрузили его себе на плечи. Дэниел увидел среди них констебля Росса.

– Благодарю вас, джентльмены, – сказал мистер Уильямс.

Дэниел поклонился и произнес:

– Ныне принимаем мы тело брата нашего Энтони с верою в Бога, Подателя жизни, воскресившего из мертвых Господа нашего Иисуса Христа.

Вместе с Бернардом он возглавил процессию и двинулся в сторону церкви. Тем временем звонили в самый тяжелый колокол. Перед алтарем, между гробницами де Флоресов в северной части церкви и южной частью трансепта, в косых лучах вечернего света стояли две подставки. Тео, с почти комичной тщательностью выбравший себе самый траурный костюм, ждал в южной части трансепта. Зажгли четыре большие свечи, гроб водрузили на подставки. Дэниел окропил его водой из купели, затем они вместе с Бернардом взялись за погребальный покров – темно-фиолетовый, размером с небольшой ковер, с вышитым черным бархатным крестом и гербом де Флоресов в центре – и накрыли им гроб, как огромным покрывалом, так что крест и герб оказались в центре и ткань ниспадала по бокам.

Дэниел возложил на гроб Библию и распятие и прочитал отрывок из девяностого псалма:

Научи нас так счислять дни наши, чтобы нам приобрести сердце мудрое.

Обратись, Господи! Доколе? Умилосердись над рабами Твоими.

Рано насыти нас милостью Твоею, и мы будем радоваться и веселиться во все дни наши[125].

Мистер Уильямс и его сотрудники удалились, до последнего храня траурный и почтительный вид, а Дэниел и Бернард сели на передние скамьи, чтобы совершить бдение. Через несколько минут Тео понял, что больше ничего не произойдет, и бочком вышел из церкви.

Бернард провел в бдении полчаса и тихо удалился, Дэниел выждал еще несколько минут и затем тоже поднялся: необходимый обряд был исполнен. Он оставил свечи гореть (хотя этот красивый обычай не одобряли страховые агенты, опасавшиеся, как бы открытый огонь не стал причиной незапланированной кремации), запер южную дверь и главный вход и вышел через дверь башни. Ее, как и требовала традиция, он оставил открытой, чтобы любой желающий мог прийти и совершить бдение над телом Энтони в любой час вплоть до самых похорон.

Одри на кухне кормила собак, и прервать этот процесс не смогло даже его появление (он вошел через черный ход).

– Дорогой, – сказала она (Космо и Хильда гремели мисками и громко чавкали), – у нас на ужин пастуший пирог [126]. – Где-то вдалеке заблеял ягненок. – Он будет готов через полчаса. Сейчас выпущу собак погулять.

Дэниел пошел к себе в кабинет. Пока он описывал в дневнике, как прошло бдение над телом Энтони, в дверь постучали.

– Дэн, к тебе можно?

И прежде, чем Дэниел успел ответить, Тео вошел в комнату и развалился на «диване слез».

– У меня вопрос, – сказал он.

– Ну давай.

– А сколько продолжается бдение?

– Всю ночь.

– А зачем так долго?

– Чтобы тем самым выразить почтение усопшему. Я думаю, этот обычай отсылает нас к бдению Христа в Гефсиманском саду после Тайной вечери.

– Напомнишь мне эту историю? – спросил Тео и зажег сигарету «Силк кат».

– Когда Иисус и Его ученики окончили совместную трапезу в верхней горнице, они пошли в сад, поскольку Иисус хотел помолиться. – Дэниел кивком указал брату на стоящую на столике пепельницу. – И ученики как могли старались бодрствовать вместе с Ним, но все время засыпали, так что в конце концов Он остался в одиночестве и молился, прося Бога избавить Его от грядущей участи.

Тео выглядел озадаченным.

– От ареста, суда и казни.

– Да уж, не повезло.

– Тут не в везении дело, Тео. Он не мог этого избежать.

– Почему же, мог. Мог бы превратить их всех в соляные столбы.

– Ну да, наверное, мог бы.

– Тогда почему Он этого не сделал?

– Потому что, будучи Человеком, сначала Он должен был пострадать и умереть, чтобы тем самым, будучи Богом, искупить все человечество. Вот чего Ему это стоило.

Тео поморщился.

– Боже, как все запутано. И сложно для понимания. Неудивительно, что ученики заснули. А почему ты сейчас не в церкви? Я уже понял, что там мало что происходит, но почему ты окончил бдение? Разве ты не должен все это время быть рядом с покойным?

– Я там пробыл достаточно времени. Но вообще это благочестивый обычай, а не инструкция к действию. И все мы рано или поздно засыпаем, потому что мы смертные. Вот это очень важная вещь, Тео: все мы – несовершенные люди, призванные к совершенству. Поэтому нужно быть готовым к ошибкам.

– Я же актер, так что это мне как раз понятно. Но просто сидеть без дела, наверное, скучно.

– Вовсе нет. А если и скучно, то нужно воспринимать это как добровольно возложенное на себя бремя, а не как обязаловку, от которой хочется отлынивать.

– Мне и то стало скучно, а я там просидел всего лишь пять минут. А сколько просидел Бернард?

– Полчаса. А я около часа. Позже я вернусь в церковь и совершу поминальную службу.

– А она хоть поживее?

– Я бы не сказал, но там читаются молитвы. Можешь пойти со мной.

В холле зазвонил гонг: ужин был готов.

– Пойдем, – сказал Дэниел.

– Сейчас, Дэн, только докурю. Ты иди, я приду чуть позже.

На ужин был пастуший пирог с горохом и морковью, к которым для более яркого вкуса Одри подала вустерширский соус [127]. «Потряси, раз-два – и готова еда», – бормотал Тео рекламный слоган, изо всех сил тряся бутылкой с соусом над тарелкой.

– Не забывай, Теодор, – сказала мать, – что этот соус появился в те времена, когда еда была или слишком пресной и скучной, или же такой, что есть ее было попросту страшновато. Потому и придумали поливать блюда соусами, чтобы добавить им вкуса или замаскировать их изначальный вкус. А потом уже как-то и приохотились. Вспомни, например, сыр «Стилтон» [128] или лежалую дичь. Это ведь основа английской кухни. В годы войны фабрику, где делали вустерширский соус, разбомбили, но соус продолжали производить, просто в другой упаковке и с этикеткой попроще. Этот соус – один из немногих продуктов, вкус которых я помню со времен продуктовых карточек.

– Наша национальная кухня, конечно, очень близка по духу Церкви Англии – любит тему тлена, – заметил Дэниел, все еще думая о похоронах.

– Да, конечно. Но ты всегда ее любил, Дэн. Даже когда ты был совсем ребенком, я могла не волноваться, что ты станешь воротить нос от почек, мозгов или фазанов. Ты всегда любил потроха, лежалые продукты, которые уже начали портиться. Ты просто создан для всего такого. Иногда я думаю, что, сложись иначе, ты мог бы стать детективом – вынюхивал бы, как собака, где что подгнило. Да и в тебе, Тео, это есть: ты же всегда стараешься докопаться до самой сути. Любой ценой.

– Интересно, откуда это у нас?

– Не от меня. Я скорее пройду мимо, пусть себе гниет.

Они продолжили ужин в молчании. Дэниел думал о Космо и Хильде, которые свернулись в своей корзинке у плиты. Их страсть к запахам, даже самым мерзким и отвратительным, была всеобъемлющей. Иногда он наблюдал, как они вдруг принимаются что-нибудь нюхать, не так, как нюхает парфюмер, смакуя тонкий аромат, но вовлекаясь в этот процесс всем телом, словно внутри вытянутых туловищ у каждого было спрятано по пылесосу: раздув ноздри, они всасывали в себя запахи, после чего маленький мозг каждого, работая почти во всю свою мощность, обрабатывал эту информацию. Если таксы что-то учуяли, их уже ничто не могло отвлечь: иногда Космо и Хильда неожиданно срывались с места и бросались куда-то, как гончие за зайцем, а иногда в экстазе принимались валяться в чем-то вонючем, не обращая внимания на окрики Дэниела. Мир был для них огромной кладовой запахов, и они исследовали его в первую очередь с помощью обоняния и лишь потом с помощью зрения и слуха. Не потому ли, задумался Дэниел, собаки и вызывали у него такой восторг.

На десерт Одри ела йогурт из маленького пластикового стаканчика для пудинга. Дэниел, не любивший сладкое, обошелся без десерта. Тео допил бутылку «Кот-дю-Рон», которую сам привез и уже опустошил прежде на две трети. Потом они прибрались. Одри мыла посуду, Дэниел вытирал ее, а Тео ставил на место – так у них повелось еще в ту пору, когда они были детьми.

– Ваш прадедушка, – вдруг непонятно с чего сказала Одри, – умер, когда ему не было и пятидесяти, оставив вашу прабабушку одну с тринадцатью детьми. Как вы думаете, от чего он умер?

– От алкоголизма? – спросил Тео.

– Почему ты так решил?

Тео пожал плечами.

– Так часто бывает.

– Да, ты прав, он был алкоголиком, но убило его не это.

– А что?

– Лечение от алкоголизма. Отец отправил его в деревенскую психушку, а там практиковали что-то вроде гидротерапии. Пациентов – точнее сказать, узников – раздевали догола, заводили в покрытую плиткой комнату с покатым полом и водостоком и там обрызгивали, окатывали, поливали из шланга водой. Не знаю зачем. Но для такого человека, как твой прадед, уже разрушенного алкоголем, вероятно, в отсутствие спиртного страдавшего от жестокого абстинентного синдрома, для него подвергнуться этому, с позволения сказать, лечению было уже слишком. Он не выдержал и умер.

– Но почему они вообще думали, что так можно вылечить кого-то от алкоголизма? – спросил Дэниел.

– Может, они думали, что алкоголизм – это грех, и таким образом пытались его смыть? Это больше по твоей части. Но какая жестокость! И не только по отношению к нему – подумать только о его жене и детях. И какой позор. А надо понимать, как люди в те времена боялись позора.

– Почему?

– Наверное, боялись потерять свой статус. Не забывай, твой прапрапрадед родился в бедной деревенской семье, его отец был ткачом-шелковщиком. Он разбогател и выбился в люди благодаря собственным усилиям. И как большинство подобных ему, он постоянно чувствовал, что в любой момент может все потерять. Ваша бабушка всю свою жизнь боялась работного дома, даже когда их все позакрывали, потому что в детстве, когда умер ее отец, она избежала нищеты только благодаря своему деду.

– Но у дедушки с бабушкой денег куры не клевали, – сказал Тео.

– Да, но от страха нищеты ее это не избавило. Где-то в глубине души ваша бабушка навсегда осталась маленькой девочкой, отец у которой умер, а мать сидела посреди комнаты, не зная, как прокормить, одеть и обучить тринадцать детей: своих-то денег у нее не было. Такое не забывается, это на всю жизнь. Это повлияло и на твоего отца – да, думаю, и на вас тоже.

– Как именно?

– Ты, Тео, ищешь риска и ведешь опасную жизнь актера. А ты, Дэниел, от риска бежишь, ты всего этого боишься. Боишься превратностей судьбы. Крушения привычного мира. Поэтому ты и стал священником и поэтому так любишь всякую канцелярию.

Тео, уже успевшему в отсутствие брата побродить по его кабинету, подглядывая и вынюхивая, вспомнилась подаренная Дэниелу кем-то банка кнопок с надписью, стоявшая на столе слева ближе к стене, между большими скрепками и наклейками для тетрадей с пружинками (чтобы область вокруг дырок не истрепывалась и не рвалась).

– «И да будет порядок в нашей жизни свидетельством красоты мира Твоего», – пропела Одри (мимо нот).

После того как собаки сделали свои вечерние дела, Дэниел пошел в церковь совершить молитву. Собаки отправились следом и, не задерживаясь в ризнице, пустились обследовать неф в поисках ольфакторных впечатлений. В нефе было темно, но не совсем: в предалтарной части горели четыре свечи, стоящие на подставках вокруг гроба. Вдруг пламя заколебалось от легкого сквозняка, и Дэниел почти сразу отвлекся от службы. И тут он заметил, что собаки молчат. На мгновение внутри у него все сжалось – он вспомнил, из-за чего они молчали в церкви в прошлый раз, – затем он обернулся. В темноте, куда не доходил свет горящих вокруг гроба свечей, он увидел силуэт женщины на последней скамье. Он сразу узнал ее по позе и по тому месту, где она сидела: ведь она сидела там на каждой службе, обычно вместе с сестрой, но в этот раз одна. Это была Дора Шерман. Когда он обернулся, она посмотрела на него, а потом снова опустила взгляд и погрузилась в молитву. Дэниел тоже продолжил читать молитвы, а в самом конце вслух прочел Nunc dimittis; и слова, и каденции были собакам прекрасно знакомы – они вернулись в предалтарную часть церкви и уселись рядом с хозяином, чувствуя, что он скоро закончит.

– Да благословит нас Господь, да защитит нас от зла и да дарует нам жизнь вечную, – произнес он вслух.

– Аминь, – ответила Дора. Она принялась нащупывать шляпу, пальто и сумку. Дэниел подошел к ней.

– Кэт сегодня не пришла?

– Она не захотела, ректор. Но я могу помолиться и за двоих. Я дала вашим собакам печенье, надеюсь, вы не против?

– А я-то думал, почему они притихли. Вы с Энтони были близки?

Дору, казалось, удивил этот вопрос.

– Близки? Нет, что вы. Но мы же чемптонцы. В прежние времена, когда умирал кто-то из членов семьи, мы совершали бдение в старой капелле. Всю ночь. Начинали и завершали бдение дворецкий и экономка. Мы, кто попроще, бдели посреди ночи. В полночь горничных сменяли лакеи. Так завязался не один роман. Любовь при свечах и покойник рядом.

– Я замечал, что за похоронами часто следуют свадьбы, – сказал Дэниел. Это была правда. Нередко доводилось венчать пару, которая познакомилась на поминальном бдении.

– Ну, чем больше народу в церкви, тем лучше. На самом деле мне нравился Энтони. Он был не такой, как все. Иначе смотрел на вещи. Я думаю, это потому, что ему было непросто.

– Что вы имеете в виду?

– Он пил. Я думаю, ему что-то очень хотелось забыть. Но он был не злой. Не то что некоторые.

– Что с вами, Дора?

Она ничего не ответила, но достала из сумки носовой платок и поднесла его к глазам. Дэниел сел рядом с ней. Спустя минуту-другую она убрала платок от лица, встала, надела пальто и взяла шляпу и сумку.

– Я вообще-то не из слезливых, ректор. Но ведь грустно, когда человек умирает, правда? Сначала мистер Боунесс, потом мистер Твейт. Оба они такого не заслужили.

– Дора, как вы думаете, почему их убили?

Сперва она не ответила. Потом сказала:

– «Пустая болтовня опасна для жизни». Вы-то слишком молоды, не помните. В войну были такие плакаты, чтобы мы помалкивали – а то ведь кругом шпионы.

– Я видел эти плакаты.

– Да и каждый, кто был в услужении, знает, как опасно болтать.

– Это останется между нами, Дора. Но как вы думаете, кто или что стоит за этими смертями?

– Откуда же мне знать. Все равно мистера Боунесса и мистера Твейта уже не вернуть. Я вот о чем. А гадать не хочу.

Она ждала, когда он тронется с места, чтобы тоже уйти. Он встал и пропустил ее. Дора ушла, не сказав больше ни слова; ее вязаная шляпа показалась в проеме башенной двери. Собаки вопросительно глядели ей вслед.