В «Цветах» супруги Стейвли угощались собственным товаром.

– О, макаруны! – воскликнула Дот и ухватила печенье, прежде чем блюдо коснулось стола. Норман с несчастным видом отказался: врач запретил ему все те чудесные сладости, которые он так любил есть на второй завтрак. Милли Стэниланд осторожно поставила на стол две чашки.

– Что-нибудь еще, мистер Стейвли?

Кое-чего Норману и правда хотелось, но об этом он старался не думать. В последнее время он все чаще заглядывался на женские груди. Неважно, что за женщина была перед ним: официантка, студентка, секретарша в совете графства. Однажды на заправке молодая женщина на «Пежо 205» поймала его взгляд, и в том отвращении, с каким она на него посмотрела, отразилось его собственное жгучее желание. Не то чтобы ему в браке совсем не хватало секса, хотя и тут ему приходилось сидеть на диете, вернее, с первой брачной ночи их с Дот секс сильно изменился и уже не искушал его, как чай с печеньем. Эх, были мы молоды, подумал Норман: раньше кожа была свежей, глаза горели, густые волосы блестели… И он вновь забылся, будто нырнул в бассейн, и все текущие заботы исчезли, словно бы смытые этой водой. Затем его совесть заставила организм выбросить в кровь дозу адреналина, и он вздрогнул, в который раз вспомнив этого дурака Энтони Боунесса, который молился в церкви, когда его настиг убийца, и вновь испытал прилив злости, подумав о том, что этот самый Энтони – случайный свидетель, безобидный неудачник, имел некогда власть разрушить все, чего Норман достиг, разрушить его репутацию в глазах всего мира и, главное, в глазах Дот.

Эти выбросы адреналина стали с ним случаться все чаще – статья в журнале, который читала Дот и в которую он заглянул, утверждала, что это панические атаки, и связывала их с мужским климаксом, но он думал, что в его случае причины скорее психологического, чем физиологического свойства и виной им скорее нечистая совесть, чем гормоны.

– У меня страшно болит голова, – сказал он, пока она макала макарун в чай, чтобы распробовать. – Я заскочу домой за панадолом.

– Чай же остынет, Норман, – сказала она.

– Милая, выпей мой, я не хочу.

Он ушел. Жена лишь пару секунд посмотрела ему вслед и потянулась за его чашкой.

От свежего воздуха Норману стало лучше, а потом снова хуже. Он шел и старался дышать размеренно, но вновь ощутил прилив адреналина, ускорил шаг и покрылся испариной. Вот так, подумал он, и начинается инфаркт. Потом он почувствовал на себе чей-то взгляд, поднял глаза и увидел Анну Доллингер – она стояла около магазина Стеллы. Анна помахала ему:

– Все в порядке, Норман?

Он помахал в ответ, потом сделал указующий жест – мол, нет времени на разговоры – и поспешил прочь. Он то и дело спотыкался, но старался делать вид, что просто очень торопится, а не вот-вот упадет. Он повернул к автобусной остановке и опустился на скамью, чтобы перевести дух.

– Заткнись, заткнись, заткнись! – сказал он вслух.

Незнакомая женщина на остановке обернулась и хмыкнула:

– Я ничего не говорила.

– Я не вам, – пробормотал он, все еще задыхаясь. Потом зрение его затуманилось, края видимого поля стали расплывчато-серыми, и он снова подумал об Энтони Боунессе, который сидел на одной из последних скамей, почти не различимый в сумерках.

На башне церкви Святой Марии зазвонил похоронным звоном колокол, и, пока он звонил, небо затянули облака, положив конец прекрасному утру.

– Погода прямо для похорон, – сказал Дэниел, в сутане, стихаре, в капюшоне и церемониальном шарфе, констеблю Скотту, одетому в парадную форму, в белых перчатках и с медалями на груди. Они вместе стояли у калитки, ожидая де Флоресов. Семья покойного шла в церковь пешком из господского дома – так предписывала традиция, но в сложившейся ситуации это было не самое удачное решение: появление де Флоресов в начале Церковного переулка дало целому взводу фотографов и телерепортеров прекрасный шанс поймать их в объективы, бестактно вторгаясь в чужое горе на потеху публике. Членам семьи все же удалось пройти, а не пробежать эту дистанцию. За все время они не вымолвили ни слова. Бернард глядел прямо перед собой со всем достоинством, на какое был способен. На нем был самый строгий костюм: черный фрак, черный жилет и черный галстук. Рядом с ним шли не два, как ожидал Дэниел, а три члена семьи. По правую и по левую руку от него – Алекс и Гонория, она – в элегантном черном платье, он – в черном костюме с двубортным пиджаком, широком в плечах и узком в талии. Вместе с ними шел человек, которого Дэниел немного знал, в дурно скроенном черном костюме. Он был высокий и худощавый, больше похожий на Алекса, чем на Бернарда, но с более приятным выражением лица. Он напоминал какого-то провинциального родственника, который явно чувствует себя не в своей тарелке, – но на самом деле это был старший сын и наследник имения, Хью де Флорес, вернувшийся домой с бескрайних пшеничных полей далекой Канады.

Дэниел всегда чувствовал себя неловко, когда ему приходилось ждать родственников покойного у калитки: он не мог так надолго приклеить к лицу сочувственную улыбку. Вместо этого он, как истинный англичанин, обычно притворялся, что не заметил их – залюбовался выращенной Бобом Эчерчем форзицией, или засмотрелся на гаргулью на башне, или заслушался горлицу, – до тех пор пока похоронная процессия не приближалась к нему вплотную, так чтобы он мог со всеми поздороваться.

– Бернард, Алекс, Гонория, здравствуйте! Хью, рад вас видеть, так хорошо, что вы смогли приехать.

– Бога ради, Дэн, – взмолился Бернард, – давайте уже с этим покончим.

С крыльца на них смотрела Маргарет Портеус, которая теперь временно исполняла обязанности церковного старосты вместо Энтони. Дэниел обернулся, подал ей знак, и она вошла в церковь.

Дэниел снова обернулся к де Флоресам.

– Можем начинать? – спросил он и повел их к дверям.

Когда они входили в церковь, миссис Бакхерст, школьная пианистка, заменявшая Джейн за органом, заиграла «Я знаю, жив мой Искупитель». Церковь была полна народу, и, стоило де Флоресам перешагнуть порог, все взгляды устремились в их сторону, отдельно остановившись на вернувшемся в родные края блудном сыне. Дэниел проводил семью к фамильной скамье и отошел. Тем временем из башни показались певчие в сутанах и стихарях, а впереди них шел Боб Эчерч – он отзвонил в колокол и теперь нес крест, возглавляя процессию. За Бобом следовали дисканты и сопрано, новые мальчики-хористы в пышных воротниках и с непомерно большими для них папками, леди в не слишком их красивших оксфордских шапочках, следом альты, среди которых были и дети Стэниландов, чьи голоса уже начинало ломать беспощадное отрочество. Когда они огибали гроб, который теперь стоял без покрова, Дэниел присоединился к процессии. Миновав алтарную арку, певчие направились на хоры: часть направо, часть налево. Затем настоятель и певчие поклонились перед алтарем, Боб закрепил крест на месте, Дэниел взошел на кафедру, и музыка смолкла. Все прошло отлично, подумал Дэниел, ощутив не вполне уместное в этой ситуации удовлетворение, и поприветствовал собравшихся.

Чемптонцы, согнанные с привычных мест чужаками, сидели кто где придется – все, кроме сестер Шерман: им все-таки удалось втиснуться на свою заднюю скамью в северной части церкви, не уступив четверым незнакомцам единственное место, где они могли сидеть вместе. Остальные прихожане расположились позади или по бокам: их привычные места заняли люди из прошлого Энтони: родственники, люди с Граб-стрит, из Оксфорда, из Сохо – аристократические лица перемежались с бледными лицами обитателей чердаков и краснощекими лицами любителей выпить.

Дэниел часто думал о том, что самый красноречивый некролог человеку – это люди, пришедшие на его похороны: по ним можно судить, что за человек был покойный и какую жизнь прожил. Он вспомнил, как однажды в Лондоне хоронил молодого человека, своего бывшего прихожанина, умершего от СПИДа. Он родился в семье йоркширцев, членов Армии Спасения, а родственники его жены были любителями БДСМ. Слева сидели мужчины в черных шерстяных фуражках, справа – мужчины в черных кожаных фуражках. Каждая сторона с большим удивлением смотрела на другую.

Один человек, впрочем, оказался не из прошлого Энтони, а из настоящего – детектив-сержант Нил Ванлу. Дэниел был рад его видеть. На нем был черный галстук – возможно, на резинке, такие часто носили полицейские.

Дэниел прочитал просительные молитвы, затем все встали и спели первый гимн, «Божественную любовь», на непривычный мотив – «Остров счастья» [131] Пёрселла. Это была одна из прелестнейших его арий, но мало кто ее знал, и в первой строке возникла заминка: одна из шестнадцатых [132] была на полтона выше, чем было удобно петь прихожанам, да и половине хористов. «Et in Arcadia ego», – снова подумал Дэниел.

Речь произносил редактор литературного журнала, в котором раньше работал Энтони, и произнес он ее мастерски: не покривив душой, но и не проявив неуважения к имени покойного. Гонория очень хорошо прочитала отрывок из «Цимбелина»: «Не страшись впредь солнца в зной…» [133] Дойдя до слов «Не страшись тиранов впредь: / Не настигнет гнев их там», она слегка вздрогнула. Бернард читал отрывок дня из четырнадцатой главы Евангелия от Иоанна (на словах «в доме Отца Моего обителей много» присутствующие заморгали). Дэниел же произнес короткую проповедь о присущем всем людям страхе быть покинутыми и о возвращении в Отчий дом (на этих словах Хью, сидящий на фамильной скамье, поднял на него глаза).

Они еще помолились, после чего встали и исполнили песнопение по двадцать третьему псалму на Краймондский мотив [134]. И слова, и мелодия прекрасно подходили не только для похорон, но и для свадеб и крестин – там тоже исполнялся этот гимн.

После прощания, молитвы у гроба с препоручением покойного в руки Господни нанятые мистером Уильямсом носильщики – все полицейские на подработке – встали. К ним присоединились Алекс и – тут толпа зашепталась – Гонория. Все вместе они водрузили гроб на плечи и деревянной походкой двинулись мимо капеллы де Флоресов, в которой не полагалось хоронить кузенов, на кладбище, где Боб Эчерч и Нейтан Ливерседж уже вырыли могилу на семейном участке с юго-западной стороны. Бренные останки Энтони опустили в землю; Алекс и Гонория с трудом удерживали ленты, на которых спускали гроб. «Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями: как цветок, он выходит и опадает…» [135] Затем Дэниел взял горсть земли, которую мистер Уильямс предусмотрительно положил для него в небольшой горшок, бросил в могилу и повторил так еще два раза: «Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху». Комья земли мрачно забарабанили о крышку гроба. Для тех, кому слишком уж тяжело было бросать в могилу землю, мистер Уильямс приготовил красные розы – правда, этот красивый знак почтения к умершему портил громкий стук, с которым они ударялись о гроб.

Начался дождь – несильный, но де Флоресы все же послали за машиной, чтобы вернуться на ней домой (и заодно избежать назойливого внимания прессы). Дэниел вместе с Тео пошел в ризницу и стал заполнять метрическую книгу.

– Как ты думаешь, Тео, сколько человек пришло?

– Не знаю… Сотни полторы.

– Похоже на то. – И Дэниел записал «сто сорок четыре».

– А разве это честно?

– Это не точное количество, но точное ведь и не подсчитаешь.

– Тогда почему бы не написать просто «около ста пятидесяти»?

В дверь постучали. Это был детектив-сержант Ванлу.

– Ты занят?

– Вообще-то да, но входи. Это мой брат Тео.

– О, я видел вас в «Яблоневом переулке».

Тео не смог скрыть своего удовольствия.

– Очень лестно это слышать, особенно от настоящего полицейского.

Нил ничего не ответил.

Дэниел решил прервать неловкое молчание:

– Тео, можешь посмотреть, мама уже готова? Я приду через минуту.

Тео пожал плечами.

– Ладно. А вы идете на пьянку, детектив-сержант?

– Да, сэр. Но прежде мне надо поговорить с ректором.

– Я тоже очень хотел бы потом с вами поговорить. Можно?

– Хорошо.

Тео ушел, подчеркнуто аккуратно закрыв за собой дверь ризницы, как будто это не его попросили уйти, а он сам из своей природной деликатности решил не мешать разговору.

– Что это у тебя? Перечень грехов?

– Да так, просто подделываю кое-какие цифры в метрике.

– Осторожнее с этим.

Дэниел поставил свою подпись под колонкой, закрыл книгу и надел колпачок на перьевую ручку «Осмиройд 75», которую заправлял из маленького пузырька канцелярских чернил: при письме эти чернила казались серыми, но после темнели и уже не выцветали. Затем он взял четвертинку промокашки, аккуратно промокнул написанное и отложил ее, после чего закрыл пузырек с чернилами и поставил на место рядом с ручкой и промокашкой.

– Прямо-таки чайная церемония, – заметил детектив-сержант Ванлу.

– Я не могу позволить себе небрежности в таких делах.

– Все должно быть на своем месте?

– Да, – ответил Дэниел, снял капюшон, церемониальный шарф и стихарь и повесил их на место. – Хорошо, что ты пришел, – сказал он. – А вообще ты обычно ходишь на похороны?

– Да, хожу. Ты как?

– Я в порядке. Конечно, немного выбит из колеи. Сам понимаешь. Община, попечение о которой на меня возложено, тоже выбита из колеи.

– И это может дать нам ключ к разгадке. Возможно, ты что-то заметил.

– А, так ты пришел сегодня по долгу службы?

– В этом приходе произошло нечто такое, что дало повод кому-то убить сразу двоих соседей. А ты, я думаю, тот самый человек, который может подметить, что происходит с людьми, и собрать все воедино.

– Возможно. Хотя миссис Брейнс с почты наверняка справилась бы не хуже.

– Я сейчас не о том, кто куда ходит и что делает. Я знаю, что ты подмечаешь вещи на другом уровне: улавливаешь перемены в настроении общины, изменения светотени. Ты понимаешь, о чем я. Что подсказывает тебе интуиция?

– Я бы не стал придавать большого значения интуиции. Но я думаю, что оба убийства – дело рук одного человека и это кто-то из местных.

– Почему ты так думаешь?

– Улавливаю изменения светотени.

– Можешь рассказать подробнее?

– Рассказывать тут особо нечего. У меня нет улик, только внутреннее ощущение. Но я чувствую, что что-то проясняется. Возможно, станет понятнее, если ты расскажешь мне, что знаешь, а я расскажу тебе, что знаю я.

Детектив ответил не сразу. Однако, подумав, он заговорил:

– Что ты хочешь узнать?

– Кто, где и когда был.

– Мы знаем, где все находились во время обоих убийств, – по крайней мере, с их слов. Никто не видел ничего подозрительного – по крайней мере, никто из тех, чьи рассказы кажутся достоверными. Несколько человек назвали имена тех, кого они считают причастными к убийству, но ни одно из обвинений ничем не подтверждается.

– И кто лидирует в списках подозреваемых?

– Алекс де Флорес. Его тут не любят. Боб Эчерч, поскольку в прошлом был десантником. Лорд де Флорес – мол, это все дурные гены предков. Нейтан Ливерседж, поскольку он из цыган. Словом, не за что уцепиться. А у тебя что нового?

– Кажется, я видел убийцу.

– Что?

– Я думаю, что видел убийцу. Разумеется, я не поймал его с поличным. Но я, кажется, видел человека, который это совершил. Только я пока не знаю, кто это.

– В каком смысле ты его «видел»?

– Понимаешь, в убийствах – и в людях, которые на них решаются, – есть что-то особенное, я это чувствую и могу разглядеть. Пока что мои ощущения очень расплывчаты, но я начинаю чувствовать, что за обоими преступлениями стоит определенная личность; только я пока не знаю, кто это. Понимаешь?

– И что ты чувствуешь?

– Я чувствую, что этот человек полон злости. Раньше он сдерживал эту злость, но что-то произошло, и она вырвалась наружу. Возможно, раскрыли какую-то тайну или что-то в этом роде. Мне уже доводилось хоронить жертв убийств, и я не раз смотрел на скамьи и думал, что убийца сидит прямо передо мной.

– Сегодня ты тоже это почувствовал?

– Не знаю. Возможно. Ты пойдешь в главный дом?

– Да, как раз собираюсь. Пойдем пешком?

– Дождь, а мне еще надо забрать маму и брата. Хочешь, я и тебя подброшу?

Одри ждала его на кухне вместе с Тео. Дэниел подумал, что она выглядит неуместно в своем лучшем черном пальто, шляпе и перчатках, в жемчугах и с бриллиантовой брошкой – точь-в-точь знатная вдова, по недоразумению оказавшаяся не по ту, что надо, сторону обитой зеленым сукном двери господских покоев.

– А, здравствуйте, – сказала она. – Вы ведь, кажется, полицейский?

– Детектив-сержант Ванлу, миссис Клемент. Мы с вами беседовали по поводу смерти мистера Боунесса.

– Да, я вас помню. Как любезно с вашей стороны заглянуть к нам. Дэниел, наверное, уже пора ехать, а то Стелла Харпер съест все сэндвичи.

Собаки, как и всегда, самым глупым образом обиделись, когда он ногой преградил им путь и дал понять, что не берет их с собой. Хильда раздраженно гавкнула.

– Наш «лендровер» – машина старинная, детектив-сержант, не уверена, что вам понравится на ней ездить. Тео, освободишь сержанту место?

Тео начал выгребать вещи с заднего сиденья и бросать их в мусорную кучу позади машины: он выкинул полиэтиленовые пакеты, газеты в следах грязных собачьих лап, старые дорожные карты, тросики, прищепки и моток бечевки. Под скрежет передач и всхлипы мотора они кое-как выехали на подъездную дорожку и свернули с нее в парк, после чего покатили к главному дому, распугивая ягнят.

– На больших дорогах он водит не лучше, сержант, – сказала Одри, когда Дэниел перепутал передачу, завозился с рычагом и машина начала вилять. – Надеюсь, что вы не встретите его, когда будете дежурить на дороге.

– Мам, я не думаю, что сержанту приходится дежурить на дорогах.

– Ну и славно, а то не избежать бы ему конфликта лояльностей. Впрочем, как бы ужасно ты ни водил машину, общественной безопасности ты угрожаешь меньше, чем некоторые из этих приезжих, ну, из литературной тусовки. От них так и веет душными закутками пабов. Большие любители выпить.

– Некоторых я даже узнал, мам, – сказал Тео. – Из «Граучо», из «Френча».

– Какого такого френча, милый?

– Из «Френч-хауса», мам. Это паб в Сохо, туда ходит много таких типов из литературной тусовки. И в клуб «Граучо» тоже. Он там рядом, прямо за углом.

– Читал о нем. Этакий притон для знаменитостей, – сказал Нил.

– Ну да, это такой закрытый клуб, где одни известные люди тусуются с другими известными людьми и могут позволить себе то, чего не позволяют на публике.

– Например?

– Ну, там, кокаин или девочек… – Тео замолк.

Но было уже слишком поздно.

– А ты член этого клуба, мой милый? – спросила Одри.

– Ну да. – Повисло молчание. – Но я там почти не появляюсь.

– А мистер Боунесс там состоял?

– Вряд ли. Туда ходят люди помоложе. Возможно, он был членом «Френч-хауса», но я его там не видел. Скорее он ходил в «Академию» или «Джеррис».

– Я думаю, Энтони был скорее по алкоголю, – вновь подала голос Одри с переднего сиденья. – А не по наркотикам и шлюхам.

– Я забегал туда разве что поесть после съемок, – ответил Тео. – Ну, и поиграть в снукер. А ты там не бывал, Дэн?

– Мне больше нравится «Атенеум». Кстати, я иногда видел там Энтони.

– И Хью тоже, – сказала Одри. – Не помнишь, когда он в последний раз был в Чемптоне? При которой из леди де Флорес? Кстати, костюм на нем ужасный, правда? Как будто он заскочил в «Маркс энд Спенсер» и схватил первое, что увидел.

Они со скрипом и грохотом проехали по парку, преодолев небольшое расстояние от церкви до главного дома и распугав вымокших под дождем жвачных. У дома стоял Нейтан Ливерседж, в костюме с неподобающе ярким поясом, и жестами указывал всем подъезжающим, где припарковаться – место для парковки было огорожено лентой. Он стал подавать Дэниелу сигналы, похожие на семафорные, и Дэниел сразу приуныл – он никогда не понимал эту дорожную азбуку, поскольку водить научился лишь после тридцати и имел к этому исключительно мало способностей: мог ехать и рулить, и на том спасибо. Когда ему показывали направление жестами, он совсем терялся и переставал понимать, направо человек машет или налево; однажды на семейном празднике в Брайхаузе он так запаниковал, что съехал в кювет; а все потому, что некий ротарианец [136] потерял терпение, когда Дэниел по своему обыкновению запутался на парковке. Теперь же неловкости добавлял тот факт, что позади него сидел Нил Ванлу, очевидно гораздо лучший водитель: в его присутствии Дэниел чувствовал себя особенно неумелым. Он заглох и с силой нажал на педаль сцепления. Его мать вздохнула. Нейтан беспомощно опустил руки.

– Дэниел, позволь мне, – сказал Нил и начал вылезать из машины.

Дэниел пустил Нила на свое сидение, и тот в два счета припарковал «лендровер» точно в указанном месте.

– Составить список покупок на древнееврейском – это пожалуйста, а вот вилку в розетку вставить не умеет, – сказала Одри. – Ну, должны же и у вундеркинда быть недостатки.

Тео достал сломанный зонтик и, стараясь с его помощью укрыть Одри от дождя, повел всех в зал, у дверей которого стояли Кристиан и Милли Стэниланд с бокалами шампанского на подносах – благодаря гостям из Сохо шампанское пошло на удивление хорошо. В самом зале, шумном и оживленном, Дэниел увидел Алекса, окруженного людьми с сомнительной репутацией – с ними он чувствовал себя гораздо свободнее, чем с аристократами, – и в их кругу констебля Скотта (вот он был явно не в своей тарелке). Со стороны казалось, что Алекс тычет констебля пальцем в грудь, на самом же деле он расспрашивал его о его медалях:

– Ой, а вот эта на бело-голубой ленте за что?

– Это медаль за службу на Корейской войне, сэр.

– А, это ее папочка называет «пижамой Макартура»?

Скотт недовольно посмотрел на него.

– Да, ее так иногда называют, сэр.

Твейты стояли в стороне, все в черном – они напомнили Дэниелу фотографию трех королев в трауре по Георгу VI [137]. Все как будто избегали их – кроме Гонории, которая поднесла им напитки и канапе; в правилах этикета ничего не говорилось о том, как вести себя с теми, кто скорбит сразу по двум умершим. Позади них публика собиралась вокруг Хью. Рядом, как акулы, кружили Маргарет Портеус, Анна Доллингер и Стелла Харпер, а сам Хью монотонным голосом объяснял, что на главном окне изображена бурная история рода де Флоресов со времен Нормандского завоевания и до наших дней. Собеседник его явно заскучал еще до того, как Хью добрался до Гражданской войны.

Вдруг откуда ни возьмись появилась Одри и широким шагом, с простертой рукой, направилась в сторону наследника, подрезав в импровизированной очереди Маргарет.

– Здравствуйте, Хью, – сказала она. – Вы, конечно, меня не помните. Я Одри Клемент, живу в ректорском доме. Дэниел – мой сын.

– Конечно же, я вас помню, – вежливо сказал он и пожал ей руку.

– Как прекрасно снова видеть вас в Чемптоне! Сколько лет прошло…

– Последний раз я приезжал, когда Алексу исполнился двадцать один год.

– Ах да, конечно! Что за праздник тогда был! Но Канада так далеко, и у вас там такие обширные поля, понимаю, что вам, должно быть, нелегко оттуда выбираться. Я сама там никогда не бывала, но, наверное, это такая романтичная страна! Когда Дэниел был маленький, он обожал книжку про Канаду и зверолова… Дэн, как она называлась? – Она поманила сына. – Я тут рассказываю Хью, что в детстве ты любил книжку про канадского зверолова.

– Hank Le Trappeur, – сказал Дэниел. Эту книжку они читали в школе на уроках французского. Он припоминал, что между собой они называли ее «Сранк лё тупёр», а больше ничего о ней не помнил.

– Здравствуйте, – обратился он к Хью. – Рад вас видеть. Мои соболезнования.

– Спасибо, падре. – Он вопросительно взглянул на Нила.

– Это Нил Ванлу, – сказал Дэниел.

– Меня зовут Хью. – Они пожали друг другу руки.

– Хью, это детектив-сержант Ванлу, он в числе прочих ведет следствие по этому делу, – поспешила вставить Одри.

– О, спасибо, что пришли. Но почему вы решили прийти?

Повисло неловкое молчание.

– Это в порядке вещей, сэр, – ответил Нил, неожиданно использовав официальное обращение. – Когда расследуешь дело, тебя больше трогает произошедшее.

– Понимаю вас. Я не хотел вас обидеть, очень вам рад. Просто, знаете, я подумал было, что это как в фильмах, когда копы приходят на похороны, потому что считают, что убийца тоже не сможет остаться в стороне. Странно подумать, что он, возможно, сейчас здесь: пьет наше вино и ест наши канапе.

– Кто знает, сэр.

– То есть вы не знаете?

– Нет, сэр. Я должен засвидетельствовать мое почтение лорду де Флоресу. – Нил улыбнулся и отошел.

– Надеюсь, я его не обидел.

Дэниел заметил, что Хью выглядел немного растерянным, когда возвращался в Чемптон. Приезжал он редко и ненадолго, в основном по семейным делам, как предписывал обычай, или же по делам, связанным с имением, в которых он старательно принимал участие, ибо должен был однажды это имение унаследовать. Но всякий раз он напоминал Дэниелу человека, вернувшегося в старую школу, где был несчастлив, и заново переживающего детские страхи и унижения. Бернард как-то по секрету признался Дэниелу, что вовсе не уверен, что Хью справится со своей ролью, но выбора не оставалось: по закону имение должно было перейти к Хью, а потому нужно было худо-бедно наладить дела, помня, что однажды Хью придется вернуться с пшеничных полей Канады, вновь надеть черный траурный костюм и воссесть на фамильной скамье в церкви – только на этот раз уже навсегда.

– Дэниел, можно мне зайти к вам поговорить?

– Конечно.

– Когда вам удобно?

– Мы можем выпить кофе завтра, часов в одиннадцать. В ректорском доме.

– Спасибо.

Внезапно рядом с ними возникла Маргарет Портеус: она подалась вперед и поглядела на Хью снизу вверх, словно извиняясь за беспокойство.

– Хью, меня зовут Маргарет Портеус, мы встречались на дне рождения Алекса, вы тогда мне любезно объяснили… специфику земледелия в… в Канаде.

– Здравствуйте, миссис Портеус.

– Пожалуйста, зовите меня Маргарет. Мне жаль, что сегодня мы увиделись по такому печальному поводу. Вы были близки с Энтони?

– Он был моим крестным.

– О, мне так жаль! – встряла в разговор Стелла. – Это такие важные отношения, между крестным и крестником. Мне самой мои крестники очень дороги.

– Мы были не так уж близки. Просто он… ну, он был всегда, – сказал Хью, обводя взглядом зал. Со стен на него смотрели портреты предков. – Как и они. Как это место.

– Как чудесно, должно быть, чувствовать такие прочные корни. Знать, что Чемптон всегда тот же, как бы далеко вы ни уехали. Наверное, вы скучали по нему?

Хью пожал плечами.

– Ну, как я и сказал… он не меняется.

В разговор вновь вступила Одри:

– Канада такая огромная, такая дикая. А медведи? Я так понимаю, зимой они приходят прямо в город и роются в мусорках?

К ним приблизился Алекс в сопровождении одного из людей с сомнительной репутацией, одетого в бесформенный темный костюм и кроссовки.

– Разрешите представить вам Уилла. Он владеет галереей в Доклендсе.

Уилл промямлил приветствие и пожал руки присутствующим.

– Мы с Уиллом хотим устроить сногсшибательный перформанс в купальне, – сказал Алекс. – Его будут вспоминать годы спустя, как Тюдоровский маскарад.

– Но там же недавно кого-то убили? – спросил Хью.

– Наш план как раз это учитывает, – с горящими глазами отвечал Алекс. – Это будет кровавый обряд и живые картины на тему тамошней фрески.

– Вам не кажется это неуместным? – спросил Дэниел, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что Джейн и ее дочери их не слышат. – Как-никак, там произошло убийство.

– Не это убийство первое, не это последние. Эти акры залиты кровью, Дэн.

– Но все-таки оно произошло совсем недавно.

Хью сказал:

– Я помню, как в последний раз был на одном из твоих «представлений», так ты его, кажется, назвал. Тогда еще в оранжерее плясали голые танцоры.

– О да! А потом они мазали друг друга краской и валялись на больших листах бумаги. И потом мы вывесили эти листы на всеобщее обозрение.

Об этом событии даже написали немного в местной и центральной прессе. Алекс считал этот проект своей визитной карточкой.

– Знаешь, Алекс, что мне это напомнило? Как в детстве мы придумали Лигу домашних вечеринок. Помнишь? Мы пили чай в оранжерее и играли в саду в «Крысу» [138] и подобные игры. Выдавливали краску из тюбика на бумагу, а потом складывали лист пополам, и получалась бабочка. Ты помнишь?

– Помню. Я тогда выиграл.

– Ты просто обязан указать это в своем каталоге, – сказал Уилл.

– Да, выиграл, но ты сделал целых пятнадцать бабочек, а судьей был дедушка. Ясное дело, что ты победил.

Алекс поморщился:

– Ладно, может, и не стоит вносить это в каталог.

Интересно, подумал Дэниел, понимает ли Хью, что мог задеть чувства брата. Тут он увидел собственного брата – тот стоял рядом с Нилом в нише между двумя бюстами на постаментах. Казалось, что они беседуют в обществе призраков. Нил посмотрел на Дэниела с такой улыбкой, что он понял: надо спешить на выручку.

– Дэн, Дэн, – произнес Тео голосом распорядителя на балу. – Мы тут с сержем травили байки про копов. – Он использовал профессиональный жаргон, стараясь звучать максимально естественно, так сказать, вжиться в роль. – В вашей работе много общего, не зря же викарии в книгах становятся сыщиками.

– Я нередко думаю, как это отцу Брауну [139] все сходило с рук, – сказал Дэниел.

– Мне никогда не нравились такие книги, – признался Нил. – Вообще копы редко читают детективы.

– Зато преступники их читают, – сказал Тео. – Однажды мы играли спектакль в Уандсвортской тюрьме, и я пришел на встречу местного книжного клуба. Так вот, там всех интересовали детективы. Хотя скорее даже не детективы, а книги, которые романтизируют преступников. Таких как Близнецы Крэй или Мотылек [140].

– Я читаю мало книг о священниках, – сказал Дэниел, – разве что Троллопа, его я всегда любил. А еще мне нравится Вильгельм Баскервильский в «Имени розы» [141]. Вы читали эту книгу?

– Смотрел фильм [142], – сказал Нил.

– Я обожаю этот фильм, – сказал Тео. – Может, мне пересмотреть его, пока я готовлюсь к роли?

– Ну, вообще-то наша приходская жизнь довольно сильно отличается от жизни в бенедиктинском монастыре XIV века.

– Не знаю, не знаю… И там и тут загадочные убийства.

Дэниел помолчал.

– Я должен подойти к Джейн и ее дочерям, – сказал он. – Они совсем одни.

Он пересек окружавшую их черту неловкости, и Анджела сразу же устремилась к нему.

– Слава Богу, что на свете есть викарии. Мы чувствуем себя Тифозными Мэри [143].

– Ох, мне очень жаль.

– Может быть, мы зря пришли сюда со своим горем? – спросила Джейн.

– Джейн, вы же знали Энтони. Это так естественно, что вы пришли. Думаю, люди просто не знают, что сказать.

– Забавно, какие вещи иногда приходится слышать потерявшим близкого, – заметила Анджела. – Один из моих коллег сказал, что не хочет об этом говорить. Как будто это у него, а не у меня случилась беда.

– Я однажды посещал семью, недавно потерявшую близкого. Так вот, они мне сами сказали, что не хотят об этом говорить, потому что это слишком личное.

Анджела засмеялась:

– Очень по-английски.

– Не все англичане такие, – сказала Джейн. – Аристократы вон, кажется, не стесняются.

– Я думаю, – сказала Джиллиан, – что это стеснение больше всего свойственно среднему классу. У низших слоев тоже такого нет, вспомните похороны бедняков в Лидсе: для жителей трущоб это как лишний выходной, хоть и по печальному поводу.

– Но аристократы не показывают своих чувств. Если у них вообще есть чувства.

– Я думаю, у большинства есть, но они считают сдержанность добродетелью и потому не выставляют их на всеобщее обозрение.

– Как это не выставляют? – сказала Анджела. – Посмотрите на эти портреты предков, они же повсюду.

– Они давно умерли, но все равно остались в памяти потомков, – сказала Джиллиан. – Не то что наши покойники. Мы исчезаем, правда? Мы живем не дольше, чем люди, которые нас помнят.

Джейн вздрогнула.

– Вот этого я и боялась больше всего, когда ваш папа стал терять память. Боялась, что он забудет меня еще при жизни.

– Вы знаете про «стирание»? – вдруг произнес Дэниел.

– Вы про группу «Стирание»? Какой вы модный викарий, Дэниел, – сказала Анджела.

– А что, есть такая группа? Нет, я про идею в философии, «под знаком стирания». Кажется, она принадлежит Хайдеггеру [144]: когда что-то отменено и одновременно присутствует, как зачеркнутое слово.