Дэниел и детектив-сержант Нил Ванлу встретились с Нейтаном Ливерседжем. Нейтан нервничал больше обычного при мысли о предстоящем допросе и дважды проверил, застегнута ли его ширинка, прежде чем Дэниел и Нил Ванлу нашли его у старого навеса для цветочных горшков, где он обычно занимался своими многочисленными тайными делами.

– Расскажите мне своими словами, что случилось, сэр.

– Я уже недавно рассказывал другому, тоже из ваших.

– Не могли бы вы повторить, сэр?

Нейтан взглянул на Дэниела. Тот ободряюще кивнул.

– Примерно во время чая я был на улице с ружьем, думал подстрелить норку или выдру: они убивают наших уток и едят их яйца.

А заодно, видимо, добыть кролика, голубя или оленя, подумал Дэниел.

– Я, в общем, пошел на пруд, а там в камышах у купальни что-то плавает. Я думал, там мешок от удобрений или вроде того, но это оказался мистер Твейт.

– Как вы поняли, что это мистер Твейт?

– Я сначала не понял, просто увидел труп, ну и пошел в купальню, взял багор и достал его. И увидел, что это мистер Твейт.

– Что вы заметили?

– Он был мертвый. Я думал, утоп, а потом пригляделся – а его кто-то по затылку приложил, избил, типа, до смерти. И я как бы его оставил на берегу, а сам побежал домой, все рассказал деду, он меня уже послал за ректором.

– А я позвонил тебе.

– Что ты делал?

– Мы с Нейтаном сразу пошли к купальне. Я увидел тело Неда и прочитал над ним молитву. А потом мы отошли и стали дожидаться тебя.

– Что ты заметил?

– В грязи на берегу остались следы, я не смог определить чьи, возможно, наши. Джемпер на Неде был изодран, но это, вероятно, потому, что Нейтан вытягивал его из пруда багром.

Нейтан кивнул.

– А телесные повреждения ты заметил?

– Нет, не заметил. Нед лежал на спине.

– Я решил, что это неуважение – оставлять его в том виде, как я его вытащил, так что я перевернул его на спину, сложил ему руки на груди, ну и побежал за помощью, – вставил Нейтан.

– Вы видели телесные повреждения у него на затылке?

– Да. Его ударили. Кровь типа смыло, но ударили его сильно.

– У вас есть предположения, чем его могли ударить? Багром?

Нейтан на мгновение задумался.

– Вряд ли. Эта штука была побольше и потяжелее багра.

– Вы видели когда-нибудь предмет, которым можно нанести подобную травму?

Нейтан еще немного подумал и сказал:

– Якорь-кошка. Это типа маленький якорь для лодок, складной. Такой раньше хранили в купальне, рядом с лодочным причалом… Но вроде в этот раз его там не было.

– Почему вы не сказали об этом раньше?

– Это мне только сейчас пришло в голову.

– Как он выглядит?

– Примерно такой, – Нейтан развел руки фута на два, – и с такими типа рожками, но их можно сложить, и тогда это как оружие, такая дубинка. Если кого этой штукой огреть, уж он это почувствует.

– А вы откуда о ней знаете?

– Я?

– Откуда вы знаете об этом якоре?

– Я много всего знаю, я же работаю в имении, чиню тут всякое. Я знаю, где какие инструменты лежат.

– Вы часто бывали в купальне?

Нейтан замялся.

– Не часто. Но я про нее знаю. Когда хожу стрелять норок, иногда захожу туда посидеть, выпить пива. И замечаю разное.

– Почему вы рассказываете об этом только сейчас? Вы знали, что полиция собирала показания насчет купальни?

Нейтан еще больше замялся.

– Я не знал, можно ли мне там бывать. Просто я иногда беру уток. Ну, на продажу. Я не хотел, чтобы мистер Мельдрум об этом узнал.

– Мистер Мельдрум?

– Управляющий в имении, – пояснил Дэниел. – Но, Нейтан, это гораздо важнее, чем несколько уток. Никто тебя не накажет. Расскажи мне и детективу-сержанту все, что знаешь.

– А я больше ничего и не знаю. Я там никогда никого не видел, кроме Алекса. Он заинтересовался купальней и попросил ее ему показать.

– Вы имеете в виду мистера де Флореса?

– Это сын его светлости. Я должен его слушаться.

– Что вы имели в виду, когда сказали, что он «заинтересовался купальней»?

Нейтан задумался.

– Он вообще интересуется разными старыми местами: привратницкой, постройками всякими, купальней. Устраивает там типа свои выставки. Он часто просит показать ему разные места.

Дэниел заметил, что на этих словах Нейтан слегка напрягся, втянул шею, словно готовясь защищаться. И тут он понял то, чего не понимал прежде: Алекс ценил Нейтана не только за знание окрестностей.

Детектив-сержант Ванлу написал несколько строк и закрыл блокнот.

– На сегодня все, сэр. Позже нам надо будет еще с вами побеседовать. Вы не планируете покидать Чемптон в ближайшее время?

– Нет, я никуда не собираюсь.

Дэниел проводил его до двери.

– Дэн, как ты думаешь, он что-то недоговаривает?

– Вероятно, недоговаривает. Так ведь, наверное, всегда бывает.

– Дай мне знать, если что-то еще всплывет.

Дэниел смотрел, как детектив-сержант Ванлу идет через парк к купальне, снова опечатанной, – только в этот раз группа криминалистов в комбинезонах была более многочисленной, они входили и выходили из белой палатки, которую, как складной мавзолей, воздвигли на месте обнаружения трупа.

Еще одно убийство. Переживать такое во второй раз подряд оказалось сложнее – именно потому, что это был уже второй раз и все сопровождающие трагедию мероприятия уже стали привычными, словно бы умаляя ужас смерти Неда. А Дэниел не хотел, чтобы что-либо на свете умаляло ужас этой смерти.

Нейтан пытался сделать самокрутку. Руки у него дрожали, и ему никак не удавалось с привычной легкостью завернуть листовой табак в аккуратную бумажную трубочку. Он попытался еще раз.

– Ты в порядке, Нейтан?

– Нет. Никогда раньше не видел мертвых.

Он зажег самокрутку и затянулся кислым дымом.

– Мне попадет от мистера Мельдрума? – спросил он.

– Вряд ли.

Очень вряд ли, подумал Дэниел: Нейтан был нужен усадьбе гораздо больше, чем она ему.

– О чем будут спрашивать копы?

– Что ты видел, что произошло. Очень важно рассказать им все, что знаешь. Возможно, для тебя что-то мелочь, а для них – ценная информация.

– Я никого там не видел. И я тогда был без Алекса, если вы об этом подумали.

– А вообще вы ходили туда с Алексом?

– Ну как бы пару раз. Он просил показать ему, как туда попасть, но там точно бывали и другие люди, из деревни. Я никого никогда не видел, но понял, что там кто-то бывает. Банки там валялись, окурки…

– Но вы с Алексом заходили туда больше одного раза?

– Раз или два.

Нейтан снова принял такой вид, будто приготовился защищаться.

– А зачем?

– Ну… так, за компанию. Он так хотел.

Еще бы не хотел, подумал Дэниел. Разумеется, ему нравилось общество Нейтана, такого красивого, неопытного, так заманчиво, как и его непослушная ширинка, открытого миру.

Вот и еще одно воскресенье и еще один скандал. Церковь Святой Марии, вновь открытая для дел духовных (поскольку полиция завершила в ней дела мирские), была в этот день полна, и не только прихожанами, которые пришли сюда искать утешения в час беды, но и журналистами, которые дружными рядами возвратились в Чемптон, место двойного преступления и объект возросшего интереса публики. Они разбили в деревне лагерь, установили наблюдение за воротами, ведущими к главному дому, снимали длиннофокусным объективом происходящее по ту сторону ограды и за деревьями и заняли все помещения в «Королевском дубе». Теперь же они явились в церковь, проявив неожиданное благочестие и раздосадовав прихожан, чьи скамьи в задних рядах заняли.

Бернард пришел в ярость и потребовал выгнать их взашей, но Дэниел сказал, что не может прогонять людей из церкви. Тогда Бернард еще больше рассвирепел и вышел вон, тем самым спровоцировав исход из храма не успевших покаяться журналистов и фоторепортеров. Одри, наблюдавшая за этой сценой, поспешила Бернарду на помощь: позвала его в ректорский дом и с укоризненным видом захлопнула дверь перед представителями четвертой власти. Потом провела гостя в кабинет Дэниела, откуда он позвонил домой и попросил миссис Шорли прислать за ним Гонорию на машине.

Пока он звонил, Одри пошла сварить кофе и положить на тарелку печенье, но увы, печенье в жестянке оказалось только самое скучное, то, которое она экономии ради откладывала себе из запаса, купленного для церкви в мелкооптовом магазине в Браунстонбери, – угощение явно не для благородной особы. Одри ничего не оставалось, как взять бисквитный торт «Виктория» [109], приготовленный для послеобеденного поминального визита семьи Твейт, водрузить его на подставку и предложить лорду де Флоресу, рассудив, что лучше излишне роскошный десерт, чем чересчур жалкий. Хильда и Космо, сидевшие в своей корзине возле «Аги», заскулили, когда она закрыла дверь кухни у них перед носом.

– Какой прекрасный торт, моя дорогая леди, – сказал Бернард (имя ее он забыл). Капли крема и глазури стекали по его галстуку, как небольшая снежная лавина.

Гонория поставила чашку на блюдце.

– Мы должны хоть что-нибудь сказать журналистам.

– Какого х… черта мы им что-то должны? С какой стати они лезут к нам, вместо того чтобы заниматься своим делом?

– Они как раз и занимаются своим делом, папочка, у них такая работа. И они никуда не уйдут, пока не получат то, чего хотят. Может, мне с ними поговорить? Посмотрим, что можно придумать.

– Главное – пусть уберутся отсюда.

Журналисты согласились оставить Бернарда в покое на том условии, что прежде он даст пресс-конференцию. Гонория предложила провести ее в половине первого у ворот усадьбы – чтобы Бернарда подбадривала мысль о скором ланче, а его интервьюеров побуждал ускориться вид открытого рядом паба. Бернард настоял на том, чтобы его сопровождал Дэниел, и оба они вышли на длинную подъездную дорогу навстречу фотографам, операторам и репортерам.

– У ворот варвары, – пробормотал Бернард, – в привратницкой Алекс. Ничего доброго нам это не сулит.

Бернард в твидовом костюме и Дэниел в своем воротничке выглядели как представители ancient régime[110]. Бернард, памятуя о своем положении, старался держать себя в руках и сохранять достоинство. Но долго он так не протянул: под шквалом вопросов он вскипел и нашел выход из ситуации:

– Думаю, леди и джентльмены, вам лучше адресовать ваши вопросы нашему настоятелю, канонику Клементу, – и камеры, и репортеры дружно повернулись к Дэниелу.

– Не кажется ли вам, что в Чемптон пришло настоящее зло?

– Каково это – жить рядом с убийцей?

– У вас есть догадки, кто будет следующим?

Как только представилась возможность, Бернард поблагодарил журналистов (явно лишь потому, что noblesse oblige), после чего ворота закрылись, и они с Дэниелом направились по подъездной дороге к дому. Шли молча: Бернард не желал разговаривать, а Дэниел умел понимать, чего хочет собеседник. Вместо этого он смотрел на овец и ягнят, сидящих по обе стороны от дороги – иногда на асфальте, иногда на газоне, – в любом случае опасности большого мира их не беспокоили, до тех пор пока этот большой мир не приближался к ним вплотную: тогда они вздрагивали, поднимались на ноги (ягнята пошатываясь, а овцы скрипя суставами) и ковыляли прочь, а после вновь устраивались поудобнее.

Алекс и Гонория наблюдали за пресс-конференцией Бернарда из северной привратницкой.

– Ты поэтому сюда пришла? – спросил Алекс. – Чтобы отговорить меня от общения с прессой?

– Как будто это в моей власти, – отвечала Гонория. – Но, дорогой мой, не надо, правда. Они тебя не пощадят. И папочка расстроится.

– Ну я же не полный идиот.

– Я знаю. А это что за мрачные рисунки?

У ее ног лежала груда листов А2 с небрежно нарисованными углем надгробиями, траурными венками и одинокими воронами.

– Эскизы к моему новому проекту.

– Я не думаю, что в нынешних обстоятельствах будет хорошим вкусом рисовать подобное. Впрочем, вкус – вообще не твоя сильная сторона.

– Мой проект не про нынешние обстоятельства. Хотя как сказать, в некотором смысле, может, и про них. Узнаешь эти картинки?

Гонория присела на корточки, чтобы посмотреть поближе.

– Кажется, нет. Это ты нарисовал что-то на церковном кладбище?

– Нет. Но там я как раз хочу устроить перформанс, возможно, нужно будет пустить в ход твои чары, чтобы добиться согласия ректора.

– Ой, я поняла откуда эти картинки. «Неведение убивает».

По телевизору незадолго до того шла социальная реклама об опасности СПИДа – незаметного на первых порах, но грозного заболевания. Ее выпустили по заказу Министерства здравоохранения, когда стало понятно, что заразиться и умереть может каждый. «Неведение убивает», – предупреждал мрачный слоган, высеченный на надгробии, которое в замедленной съемке опускалось на землю. К небу поднималось облако пыли, фоном надрывался синтезатор, и на могилу падал букет лилий. «Неведение убивает», – звучал за кадром голос Джона Хёрта.

– В Чемптоне у людей больше шансов умереть от холеры, чем от СПИДа, дорогой мой, – сказала Гонория.

– Возможно, ты в неведении, и оно тебя убьет.

– Ну уж меня-то вряд ли, Алекс.

– Почему? Тебе достаточно всего лишь переспать с кем-то, кто переспал с кем-то, кто переспал с кем-то еще.

– В твоем изложении это похоже на игру «Передай посылку».

– Именно так оно и работает.

Гонория встала и подошла к окну: ей хотелось больше света и воздуха.

– Не думаю, что именно мне надо волноваться насчет того, как бы не заболеть СПИДом.

– А помнишь, когда в Лондоне только выявили первые случаи, я как раз к тебе приехал, и ты испугалась, что я заразился, потому что у меня посинели кутикулы. А я всего-навсего решил покрасить волосы.

– О да. Мы все тогда о тебе тревожились. Ну, я-то уж точно.

– А папочка, я думаю, даже и не заметил.

– Сложно сказать, что на самом деле у него на уме, что прячется за взрывным характером и показным лоском.

На чай пришли Твейты. Джейн села на «диван слез» [111], дочери – по обе стороны от нее. Слез и правда в этот день лилось много, и женщины вытирали глаза салфетками, которые Дэниел предусмотрительно положил на кофейный столик.

– Не знаю, зачем мы пришли, – сказала Анджела, старшая дочь. – Вы ведь все равно ничего не можете сделать.

Когда жизнь у людей внезапно рушится, им хочется хоть что-то сделать, подумал Дэниел. Скучная, мучительная похоронная бюрократия на самом деле помогает справиться с первоначальным потрясением от утраты: аннулировать автомобильные права и закрыть банковские счета куда проще, чем вместить в себя ужас того, что жизнь непостижимым образом оборвалась.

Джейн вздрогнула. Дэниел честно признал:

– Да, я ничего не могу сделать.

В дверь постучали, и вошла Одри, толкая перед собой тележку с подносом.

– Все же всегда можно налить чаю, – пробормотала Анджела.

Дэниел пригласил Твейтов на чашку чая, но Одри интерпретировала это по-своему: на подносе стояли не только чайник, четыре чашки, молочник и сахарница (все из лучшего сервиза), но, кроме того, серебряные приборы и блюдца. На подставку, как на пьедестал, был водружен кекс с финиками и грецкими орехами; прямоугольный кекс выглядел на круглой подставке слегка нелепо, но торт «Виктория» уже был пожертвован утром аристократии, да и вообще, рассудила Одри, это, пожалуй, был слишком праздничный десерт, а уж кекс никто бы не счел праздничным.

Поминальная трапеза, подумал Дэниел и сказал:

– Спасибо, мама.

– Я сейчас вас оставлю, – сказала она, – но я очень вам соболезную. Мы обожали Неда. Просто невозможно представить Чемптон без него. И потом, что за смерть. Какой ужас.

Одри собралась уходить, а Джейн снова заплакала, и Дэниел в очередной раз подумал, как хорошо его мама сумела подобрать слова. Некоторые люди отлично проявляют себя в кризисной ситуации.

– Да, что за смерть, – сказала Джиллиан, младшая дочь. – Избили до потери сознания и утопили в пруду. Такого, казалось, не должно происходить в таком месте, как Чемптон.

– Боюсь, зло может проснуться где угодно, – сказал Дэниел. – Джейн, я хочу, чтобы вы знали и чтоб вы все знали, что мы всегда помним вас в молитве и…

– Вы так добры, ректор, – сказала Анджела. – И мы, конечно, очень вам благодарны, – хотя благодарности в ее голосе как раз не было, – но все, чего я сейчас хочу, это чтобы поймали того, кто убил моего отца, и, наверное, еще и архивиста.

– Но кому могло прийти в голову убить Неда? – простонала Джейн.

– Не знаю, – сказал Дэниел, – я не вижу ни одной причины, по которой кто-то мог захотеть его убить.

– Он был хороший, добрый, мягкий человек, он в жизни никого не обидел, – сказала Джиллиан.

– Единственное место, где он проявлял что-то, хоть отдаленно похожее на насилие, – это поле для регби.

Повисло молчание. Потом Джейн сказала:

– В последнее время он был немного сам на себя не похож. Вы замечали, что он стал забывчив?

Джиллиан и Анджела переглянулись. Потом Анджела ответила:

– Да, замечали. Стал забывчив, иногда не сразу мог вспомнить слово. Но в целом ничего особенного в нем не чувствовалось. А ты что-нибудь замечала, мам?

– Он знал, что ум у него уже не тот. Мы даже шутили над этим. Поначалу. Но его бабушка лишилась памяти – у нее был Альцгеймер или что-то вроде того, – и Нед тоже страшно боялся потерять память. Думал об этом. Но в остальном он не изменился. У него не было никаких вспышек гнева, ничего такого, что обычно бывает. Но теперь-то что об этом говорить. – Она снова заплакала. – Как подумаю, что его били по голове!

Дочери придвинулись к ней поближе и постарались по мере сил ее утешить, но в тот момент ничто не могло по-настоящему их утешить.

Помолчав, Анджела спросила:

– Что говорит полиция?

– Только то, что мы и так уже знаем, – ответил Дэниел, не вполне правдиво. Они с Нилом Ванлу начали сотрудничать – разумеется, неофициально, без чьего-либо разрешения; стали делиться друг с другом предположениями и информацией, которой, строго говоря, не имели права делиться. Но они как-то прониклись друг к другу доверием – при том что вообще-то доверие легко рушилось в обстановке страхов и подозрений, порожденных двумя убийствами, да еще, вероятно, совершенных одним преступником. Оба убийства, судя по всему, были делом рук профессионала – колотая рана, нанесенная в сонную артерию; удар подвернувшимся под руку якорем-кошкой. Ни одно из убийств не было совершено безумцем: в обоих случаях нанесен всего один точно выверенный удар. Некто, точно знавший, что делает, отбирал себе жертв среди жителей Чемптона, но если два преступления и в самом деле были связаны – а как иначе? – то они не позволяли вычислить исполнителя. Дэниел и Нил сходились в том, что убийства, вероятно, связаны и друг с другом, и одновременно с историей Чемптона: ведь убиты архивист и местный историк-краевед, оба пытались ворошить прошлое, угрожая явить свету давно похороненную, но по-прежнему неудобную правду.

– Нед не рассказывал вам, что он изучал?

– Военное время, – ответила Джейн. – Его завораживала история Чемптона в военный период, истории людей, сражавшихся в Дюнкерке. И тех, кто воевал в Бирме – он говорил, среди наших был чиндит [112], – и тех французов, которые жили здесь в усадьбе. Он все хотел расспросить местных о том, как на них повлияли эти французы. Говорил, что нашел заметку в «Браунстонбери ивнинг телеграф»: там рассказывалось, как темной ночью часовой остановил на перекрестке не пойми откуда взявшегося незнакомца. Незнакомец не узнал часового, ничего не сказал, так что он еще раз крикнул – и вновь не получил ответа. Тогда часовой уже прицелился, чтоб его застрелить, и вдруг понял, что это генерал де Голль. Слишком красиво, да? Вряд ли это правда.

– Энтони тоже рассказывал мне эту историю.

– Да, рассказывал. И есть же еще фотографии. Энтони нашел их в архиве, и в газете тоже какие-то были. Там снят де Голль в этом своем… как назывались их шапки?

– Кепи?

– Да, кепи, а вокруг него эти раненые французы и кто-то из местных, кто за ними ухаживал или занимался хозяйством.

– Да, я видел. Нед кого-нибудь там узнал?

– Да, Гилберта Дрейджа, он тогда был плотником в имении. Помогал переоборудовать дом в санаторий, когда сюда приехали французы, но он уже очень стар и не в своем уме. Когда Нед попытался с ним поговорить, он только кричал что-то невразумительное. Толку от него добиться не удалось. Я думаю, Неду с ним было непросто.

– Почему?

– Нед не любил, когда люди позволяли себе расистские высказывания – или про французов нельзя сказать «расистские»? И кроме того, ему тяжело было говорить с человеком, лишившимся разума, – ведь он сам боялся его лишиться. – Джейн снова расплакалась. – Он боялся, что сам под конец жизни будет сидеть в кресле, глядеть в одну точку и даже не узнавать меня.

Все замолчали. Тишину нарушали лишь сдавленные всхлипывания Джейн. Наконец Анджела сказала:

– Кекс немного плотноват. – Она потрогала свой кусок. – Там финики?

– В том числе, – сказал Дэниел.

И вновь все замолчали, лишь вдалеке возились собаки – а потом завозились ближе и наконец залаяли и яростно заскреблись в закрытую дверь.

– Ой, Дэниел, впустите их, – сказала Джейн.

– Я не уверен, стоит ли. Они у меня не очень воспитанные.

– Это ведь таксы? У нас когда-то была такса. Мальчик, Каспар, помнишь, мам? – сказала Джиллиан.

– Да, такой маленький, рыжий, гладкошерстный. Прямо как ваши, Дэниел. Так хочется на них посмотреть.

– Ну, если вы правда хотите, – сказал Дэниел и отворил дверь. Собаки ворвались в комнату. Хильда с разгону плюхнулась Джейн на колени, так что та от неожиданности расплескала чай и не успела даже вытереть – Хильда уже беззастенчиво перевернулась на спину, подставляя для почесывания брюшко с рядами похожих на пуговки сосков. Космо уселся перед Джиллиан и незло, но настойчиво залаял. Собаки, чуждые человеческих радостей и горестей, сделали то, что всегда делают собаки, потребовали того, чего всегда требуют собаки; они не знали о страшной утрате, постигшей близких Неда, и потому, сами того не ведая, словно разрушили заклятие. Дэниел обожал в собаках эту бесцеремонность, восхищался энтузиазмом, с которым Космо приставал к ноге епископа, а Хильда лизала постную физиономию Стеллы Харпер.

– А кто у нас хорошая девочка? – спрашивала Джейн, почесывая Хильдино брюшко. – Кто у нас замечательная девочка?

Джиллиан нервно похлопывала Космо по голове, тот в ответ лизал ей руку.

Пока мать и сестра возились с собаками, Анджела обратилась к Дэниелу:

– Что касается похорон. Что теперь должно происходить, Дэниел?

– Боюсь, что ничего, пока коронер не закончит работу. Будет проведена судебно-медицинская экспертиза и коронерское дознание. Невозможно узнать, через какое время можно будет наконец назначить похороны.

– А нам что пока делать?

– А пока, насколько возможно, стараться жить одним днем. Постарайтесь быть добрее друг к другу. Когда нас переполняют эмоции, мы порой ведем себя необдуманно.

– Вы, наверное, уже стали экспертом в этом деле? Пасторское попечение семей, лишившихся родственника в результате убийства.

В той прямоте, с которой Анджела это говорила, было что-то неприятное, едкое; сама она считала прямолинейность своим достоинством, но окружающие далеко не всегда были того же мнения.

– Приходится иметь дело с тем, что имеем.

– Но, Дэниел, целых два убийства за две недели. Не многовато ли для английской деревни, будь это даже деревня Сент-Мэри-Мид [113]? Да что, в конце концов, происходит?

– Человеческая природа. Вернее, бесчеловечность, которая тоже в человеческой природе. От нее никто и нигде не застрахован.

– От этой конкретной бесчеловечности пострадали мы, прямо здесь, из-за нее погиб мой отец. Я желаю знать, кто это сделал, и хочу, чтобы он был наказан. Пусть теперь он страдает. Простите, но я правда этого хочу. До этого дня я никогда не была сторонницей смертной казни. Вы знаете, что чувствует приговоренный к смерти?

– Когда я учился, меня послали на практику в Винчестерскую тюрьму. Мне едва исполнилось двадцать. Один из заключенных был осужден за убийство. Он ограбил и убил фермера – унес фунтов пять, кажется, – и за это его приговорили к смертной казни. Я помню, что накануне повешения мы с ним играли в шашки и он еще пошутил насчет того, что надо бы провести матч-реванш. На самой казни я не присутствовал – даже если бы это разрешалось, капеллан бы меня не пустил, но это и не разрешалось. Однако капеллан мне все подробно рассказал. Рассказал про страшную унылую камеру приговоренного, про заботливого палача, про белый колпак, про рычаг, похожий на те, которыми переводят стрелки на железной дороге. Ровно в восемь крышка люка провалилась с глухим стуком, и веревка приняла вес осужденного. До сих пор помню этот рассказ.

– Вот именно этого я и желаю тому, кто убил моего отца.

Когда Дэниел вернулся в церковь, еще не стемнело. Певчие пока не явились репетировать вечерню – Дэниел и хотел прийти до них, чтобы почувствовать, каково теперь в церкви, убедиться, что тени и отзвуки страшного убийства покинули ее. Он вспомнил, как однажды в Лондоне к нему в церковь зашел один румын и ужаснулся, обнаружив там Космо и Хильду: в его стране собак не пускали в храм, чтобы не осквернить святыню, а если они случайно туда забредали, требовалась особая освятительная молитва. Примерно то же ощущение испытывал и Дэниел, стремясь поскорее попасть в церковь: ему хотелось исправить, очистить и заново освятить это пространство. Он, как прежде, прошел на свое место, помолился и потом посидел молча, глядя, как солнечные лучи пробиваются через витражные окна алтаря. Одно из окон было особенно ярким (сообразно вкусу своего создателя и духу эпохи) и своей цветовой гаммой напоминало Дэниелу мультик про Тома и Джерри, хотя, конечно, художник не мог предвидеть этого сходства. Цвета были чистые и насыщенные, стекло лишено тех недостатков, которые придавали соседним окнам ненужный блеск и излишнюю зернистость. Это окно отбрасывало на стену разноцветное пятно света, которое медленно ползло по штукатурке – медленно, как отблески рассвета: увидеть это движение было невозможно, но, если ненадолго отвернуться, обнаруживалось, что пятно сдвинулось. Это напоминало игру «По следам бабушки» [114].

Прошедшие недели были невероятно беспокойными. Дэниел чувствовал, что беспокойство охватывает не только его прихожан, но и его самого, нарушая то равновесие, которое он обычно поддерживал в душе молитвенной дисциплиной. Дисциплина эта, помимо прочего, подразумевала регулярность, и Дэниел чувствовал, что, на время лишившись церкви, он словно бы отключился от привычного ему размеренного молитвенного ритма. Внутренняя неустроенность резонировала с неустроенностью в приходе, который после двух жестоких убийств весь так и бурлил. Дело было не только в том, что люди испытывали шок и боль от внезапных утрат: свершившиеся преступления словно бы нарушили пульс общины, и он сделался неровным, прерывистым. Споры о туалете, о дежурствах в цветочной гильдии и парковочных местах стали вдруг яростнее и невыносимее, по мере того как росло чувство угрозы. Кроме того, на разных людей трагедия действовала по-разному. Сестры Шерман притихли и замкнулись в себе, Бернард стал угрюмей, а Алекс, наоборот, оживился, с жадностью впитывая атмосферу раздрая, как растение впитывает капли дождя.

Но главное – в воздухе повисли вопросы без ответа. Эти вопросы снова и снова приходили Дэниелу на ум, когда он молился и потом погружался в молчание, ожидая услышать что-то неожиданное. Нил тем временем составлял общую картину передвижений чемптонцев и стал замечать аномалии: кто-то мог забыть, где он был, а кто-то, как Нейтан, иметь свои причины, чтобы это скрывать. Дэниел надеялся, что из этих аномалий постепенно сможет вырисоваться портрет убийцы. Две жертвы были связаны друг с другом общими целями и интересами, обе копались в прошлом, и Дэниел был уверен, что с прошлым как-то связан и мотив убийцы. Он почти не сомневался, что Энтони и Нед поплатились за то, что вторглись в прошлое и узнали нечто такое, что кому-то важно было любой ценой сохранить в тайне.

Точно было известно, что Энтони убили одним ударом секатора в шею: этот удар поразил сонную артерию, и он почти мгновенно скончался от потери крови. Смерть произошла между семью и девятью часами вечера; по словам Нила Ванлу, с определением точного времени возникли проблемы, поскольку кровь Энтони была разжижена под воздействием алкоголя, и патологоанатом смог предположить лишь такой весьма широкий промежуток времени. Кроме того, известно было, что около пяти или шести часов вечера Неда оглушили одним ударом якоря-кошки в затылок (сам якорь в итоге выловили водолазы), после чего он упал или его столкнули в пруд – и он утонул. Одно было неясно: когда Нед ходил собирать рассказы старожилов, он брал с собой блокнот, фотоаппарат и диктофон, но ничего из этого не было обнаружено ни при нем, ни в окрестностях пруда, ни у Неда дома. Может, все это забрал убийца? Но зачем?

Само время смерти, если и было установлено верно, ни в том, ни в другом случае ничем особенно не помогало следствию. Энтони убили тогда, когда большинство жителей деревни спокойно сидели по домам. Неда убили тогда, когда большинство из них возвращались с работы (а тому, кто не возвращался с работы, проще простого было незамеченным пробраться к пруду и купальне). Если преступник был не из местных, то он сделал свое дело тихо и не оставил следов.

Наконец Дэниел поднялся со своего места в алтаре (Космо и Хильда, свернувшиеся у его ног, вскочили) и вместе с собаками направился туда, где обнаружил тело Энтони. Специалисты тщательно отмыли место преступления: свою работу они сделали на совесть, и вампирам, которые вздумали бы бродить здесь в поисках кровавых пятен, пришлось бы довольствоваться силой своего воображения. Вампиры так, конечно, и сделают, подумал Дэниел, – эти преступления станут местной легендой, и люди будут рассказывать истории о том, как собаки отказывались войти в церковь, а рядом с купальней навсегда умолкли птицы. Им с Нилом придется поработать, чтобы сохранить для потомков скучные факты среди той поросли мифов и домыслов, которой уже начали обрастать загадочные убийства.