Дэниел сидел в кабинете и чувствовал себя несколько неловко: вопреки обыкновению, в этот раз не он расспрашивал посетителя, а его самого допрашивали. Допрос проводил человек лет тридцати с небольшим, светловолосый, голубоглазый и высокий (настолько, что в помещении выглядел слегка неуместно – Дэниел скорее бы представил его играющим в регби или разгоняющим уличные толпы). Магазинный костюм сидел на нем плохо, и оттого создавалось впечатление, что ему неудобно. Это был детектив-сержант Ванлу из следственного отдела уголовной полиции Браунстонбери. Странная фамилия – Ванлу, подумал Дэниел. Голландская? Южноафриканская? Но акцент у детектива-сержанта был северо-западный; вероятно, он был из Манчестера или откуда-то из тех краев.

Он отказался от предложенных Одри напитков и закусок и сразу спросил, где можно поговорить «с викарием» наедине.

И вот он сидел на стуле напротив Дэниела, похожий на резко вытянувшегося за лето ученика начальной школы, однако глаза у него были вовсе не детские, а взгляд – внимательный и пристальный. Он достал большой линованный блокнот на пружинке и механический карандаш. Это был «Пентел эс-пи» с толстым грифелем, и Дэниел сразу проникся к детективу-сержанту симпатией.

– Преподобный, простите, что спрашиваю очевидные вещи, но не могли бы вы еще раз назвать ваше имя, адрес и род занятий?

Дэниел внутренне поморщился, когда его назвали «преподобным» без имени и фамилии.

– Я преподобный каноник Дэниел Клемент, настоятель Чемптонского прихода. Я живу здесь, в ректорском доме.

– Как долго вы здесь живете, сэр?

– Восемь лет.

– Кто-либо еще проживает по этому адресу?

– Да. Моя мать, миссис Одри Клемент.

– Она тоже живет здесь восемь лет, сэр?

– Нет, четыре. Она переехала сюда после смерти моего отца. Еще у нас сейчас остановился мой брат Тео, а вообще он живет в Лондоне.

– Благодарю вас. Расскажите обо всех передвижениях членов вашей семьи за вчерашний день.

– О передвижениях моей матери тоже?

– И ее, и вашего брата. Но сначала расскажите о ваших передвижениях, сэр.

– Я весь день был занят на Дне открытых дверей в имении, и в церкви у нас тоже было много посетителей. Для нас День открытых дверей – это большое событие, сержант. В полшестого мы проводили последних посетителей, а в полседьмого, кажется, я вернулся домой. Да, точно, по телевизору как раз заканчивались новости. Мы с матерью поели – просто немного перекусили, – и я пошел в церковь служить вечерню.

– Во сколько это произошло?

– Думаю, около девяти вечера.

Детектив-сержант Ванлу сделал себе пометку.

– А ваш брат?

– Тео? Он вернулся позже, когда здесь уже была полиция.

Зазвонил телефон.

– Вам нужно ответить?

– Мама ответит.

Повисло неловкое молчание, оба ждали, пока телефон затихнет.

– Известно ли вам, где был ваш брат между шестью и восемью часами вечера?

– В пабе. Он вернулся домой около половины одиннадцатого, после закрытия.

– А во сколько вы обнаружили тело?

– В начале десятого. Я это помню, потому что по телевизору начались «Кегни и Лейси».

– И вы поняли, что пора уходить из дома?

– Я обычно служу вечерню… – начал Дэниел, но тут же понял, что это была шутка. – Честно говоря, я не охотник до таких сериалов. А вот мама их любит. Ей нравятся полицейские драмы.

– Итак, по какой причине вы ушли?

– У нас обоих был сложный день, и мама задремала. Я решил, что самое время пойти в церковь.

– В церкви горел свет?

– Нет. Там было темно.

– И вы зажгли свет?

– Нет.

– Почему нет?

– Мне свет не нужен.

Детектив Ванлу оторвал глаза от своего блокнота.

– Многие сочли бы это весьма странным.

– Да там же нечего бояться. – Дэниел запнулся. – Ну то есть обычно нечего. У меня в алтаре, там, где я сижу, есть небольшая лампа, чтоб видеть молитвенник. Но вообще мне больше нравится, когда в церкви темно. Я знаю, куда идти. Так что я прошел на свое место и начал молиться…

– Вы взяли с собой собак?

– Я часто беру их с собой в церковь. И им как раз нужно было пописать перед сном. – «Что я несу, – подумал Дэниел. – Как это будет звучать в суде?» – И они любят вынюхивать мышей. А если повезет, могут найти кусок печенья… Еще я подумал, что в этот вечер они будут рады со мной пойти, потому что в День открытых дверей там побывало много народа, в том числе и с собаками. Есть что понюхать. И вот что я заметил. Вернее, чего не заметил. Я не заметил, чтобы они обрадовались. Они вообще вели себя подозрительно тихо, это-то меня и напрягло. Я позвал их, они не послушались. Я позвал снова. Тогда они наконец прибежали, и я увидел на полу в нефе отпечатки лап.

– Вы увидели их в темноте?

– Светила луна. Я увидел, что за ними тянется след, блестящий след. Поэтому я решил посмотреть, что они там нашли. И увидел Энтони.

– Вы узнали его в темноте?

– Я узнал его пиджак – у него на локтях были кожаные заплатки. Я подошел к нему.

– Вы думали, что он жив? Что он потерял сознание?

– Нет, я понял, что он мертв.

– Как вы это поняли?

– Его тело лежало в неестественной позе. Как тряпичная кукла. Вы же видели трупы?

Полицейский кивнул.

– Тогда почему вы приблизились к нему? Вы знаете, что не имели права прикасаться к телу?

– Боюсь, тогда я об этом не подумал. По крайней мере, в первые секунды. Я подошел, чтобы помолиться о его упокоении. Но там было столько крови, просто каша… и собаки перевозбудились… так что я отвел их домой, позвонил по номеру 999 и разбудил маму – вернее, собаки ее разбудили, – и тогда вдруг понял, что и сам весь в крови. Невозможно было ею не запачкаться, правда?

– Зачем мистер Боунесс мог пойти в церковь в это время?

– Энтони был церковным старостой, так что у него имелся собственный ключ и он мог посещать церковь в любое время. Я думаю, он дежурил на Дне открытых дверей и вечером пришел закрыть церковь, но он и без того туда нередко заходил. Думаю, ему там нравилось. Иногда он присоединялся к моим утренним или вечерним молитвам, иногда молился сам. Я думаю, он как раз молился, когда его убили.

– Почему вы так думаете?

– Я же видел, в каком положении он был, когда я его обнаружил. В каком положении находилось его тело.

– Что вы имеете в виду?

– Он провалился в щель между сиденьем и спинкой скамьи перед ним. А до того он стоял на коленях.

– Откуда вы это знаете?

– Он взял подушку под колени, чтобы не было жестко стоять на каменном полу. Они висят на спинках скамей, людям так удобнее. Я много раз видел, как Энтони так молится. Эти подушки вышили для нас девочки из «Гильдии трилистника» [68] по случаю двадцатипятилетия правления королевы. Они очень старались.

И Дэниел с ужасающей ясностью вспомнил пятно липкой крови, которая как магма расползалась под телом, стекая с деревянного помоста, где стояла скамья, прямо на каменные плиты на полу нефа. Он взял подушку и преклонил колени рядом с Энтони, чтобы благословить его, и даже в темноте заметил, как медленно вытекает из его тела кровь, черная и густая, словно нефть. Потом он включил свет и увидел, что сначала она брызнула фонтаном, запачкав ряд скамей с южной стороны.

– Сержант, разве убийца не должен был весь запачкаться кровью? У меня были в крови все брюки, руки и ботинки, а я всего лишь обнаружил тело. Наверняка ведь убийца перепачкался с ног до головы? И какой силы должен был быть удар. Секатор – не самое удобное оружие, правда?

Детектив Ванлу пожал плечами:

– Об этом мы узнаем после судебно-медицинской экспертизы, сэр.

– И он мог оставить следы…

– Об этом мы тоже узнаем из отчета экспертов, сэр. – У сержанта оставались и другие вопросы: – Как вы думаете, зачем мистер Боунесс взял с собой карманный фонарик?

– Когда темно, фонарик может понадобиться, чтобы открыть дверь церкви и добраться до ризницы – там находятся выключатели.

– Но вам фонарик не нужен.

– Да. Я ориентируюсь и без него.

– Вы полагаете, мистер Боунесс пришел в церковь, когда уже стемнело?

– Возможно. Это бы объяснило, зачем он взял фонарик. А может быть, он просто всегда носил его с собой.

– Когда вы пришли, в церкви горел свет?

– Нет, не горел.

– Вы в этом уверены?

– Совершенно уверен.

– Не кажется ли вам, что мистеру Боунессу не пришлось включать свет, потому что, когда он пришел в церковь, было еще светло?

– Да, похоже. Это значит, что он пришел в церковь до… восьми? Или свет выключил кто-то другой?

Может быть, убийца проявил похвальную бережливость и вспомнил, что электричество надо экономить?

– Какие отношения связывали вас с мистером Боунессом, сэр?

– Профессиональные. Энтони был церковным старостой в приходе Святой Марии и архивистом Чемптонского поместья. Наши пути часто пересекались.

– А как вы лично к нему относились? Вы могли бы назвать его своим другом?

– Думаю, да. Он приехал сюда не так давно, но я знал его еще до того, как он получил свою должность. Он приходился кузеном лорду де Флоресу и потому всегда был связан с Чемптоном.

– Он жил здесь?

– Он жил в деревне, в доме, принадлежащем имению, но работал в особняке. Как я уже сказал, он был старостой… представителем епископа среди мирян…

Это я еще не оправился от шока, потому и двух слов связать не могу, подумал Дэниел. Он попытался выразить ту же мысль еще раз:

– Церковный староста – это мирянин, который отвечает за конкретную церковь: за здание церкви, за жизнь прихода, а также решает разные организационные вопросы. Это представитель духовенства перед прихожанами и представитель прихожан перед духовенством.

– Известно ли вам, были ли у мистера Боунесса враги?

– Нет, врагов не было. Но, как я уже сказал, я плохо его знал. Вам стоит поговорить с его родными.

Детектив-сержант Ванлу сделал себе пометку.

– Я еще должен поговорить с вашими матерью и братом, сэр.

В то утро людей расспрашивали не только полицейские. Вся Главная улица, как и здание почты, была полна журналистов и телерепортеров – впрочем, узнать им удалось немного, поскольку Энтони принадлежал к семейству де Флорес и все, кто был связан с имением, проявили осмотрительность и воздержались от излишней откровенности. Однако Стелла Харпер, не стесненная никакими обязательствами, снизошла до интервью с молодым человеком из «Дэйли экспресс», который оказался рядом с ее магазином, когда она открывалась. Одри видела, как Стеллу фотографировали на фоне церкви – она была в черном и придала лицу скорбное выражение.

Потом Одри включила телевизор в гостиной – днем он почти всегда был выключен, если только не показывали Уимблдонский турнир, – и закричала на весь дом:

– Дэниел, иди скорей сюда, нас показывают в новостях!

Это был дневной выпуск местных новостей. Всего за пару часов журналисты ухитрились слепить сюжет об убийстве. Тот самый репортер, которого Дэниел избегал все утро, вещал что-то на фоне церкви (снятой не в самом удачном ракурсе, отметил про себя Дэниел).

– Труп мужчины обнаружен прошлой ночью в приходской церкви Чемптонского поместья, признанного объектом историко-культурного наследия и со времен Нормандского завоевания принадлежащего роду де Флорес. – Крупным планом показали кладбищенскую калитку, обмотанную бело-синей лентой. – По имеющимся сведениям, труп обнаружил настоятель церкви, каноник Дэниел Клемент. Сообщают также, что погибший был членом семьи де Флорес, хотя никто в Чемптоне, – на экране возникла фотография Бернарда с его бывшей женой на фоне господского дома с господским же выражением на лицах, – не согласился дать нам комментарий. Представитель полиции заявил, что в связи с загадочной смертью мужчины в Чемптоне в настоящий момент проводятся следственные мероприятия, а с телом работают эксперты… – За этим последовала фотография Дэниела, садящегося в свой «лендровер» рядом с домом. – Каноник Клемент – брат актера Тео Клемента, сыгравшего роль полковника Хезелтайна в «Яблоневом переулке».

– Ничего себе, – сказала Одри. – Тео порадуется.

Телевизоры включались в тот день по всему Чемптону – не только потому, что жители хотели посмотреть на главный дом, церковь и ректора, таких непохожих на себя на экране, но и из-за футбола. Вечером показывали финал Кубка лиги, «Арсенал» играл против «Лутона» – впрочем, мало кто из зрителей сомневался в исходе.

Норман Стейвли, чьи предки издавна занимались извозом, всю свою жизнь болел за «Арсенал», и потому, наскоро пообедав отбивной вместо говяжьей вырезки (из-за страшных новостей об убийстве Энтони и того, что Дот постоянно отвлекалась на телефонные звонки, все пошло наперекосяк), он включил Ай-ти-ви и уселся в свое любимое кресло с пультом в руке, половиной пинты пива и пепельницей рядом справа. Он задремал, пока журналисты обсуждали предстоящий матч (рисовый пудинг из консервов оказался снотворным не хуже «Могадона»), но, владея почти волшебным искусством просыпаться как раз когда надо, открыл глаза прямо перед началом игры.

Команды уже выстроились на поле. Норман сонно оценил состав «Лутона», пытаясь понять, есть ли чего опасаться, потом состав канониров: кто там сегодня особенно хорош? (О’Лири еще не восстановился и не играет, а как там Дэвис?) Из кухни доносился голос Дот, она разговаривала по телефону: «Думаю, к нам скоро придет полиция, у Портеусов уже брали показания и у Эчерчей, кажется, тоже, так что мы, наверное, следующие. Только надеюсь, в ближайшие пару часов они не придут. У Нормана футбол, тут не дай Бог им влезть…» Раздался свисток судьи, и Норман резко проснулся – даже больше, чем проснулся: сначала свой шанс упустил «Арсенал», потом «Лутон», после чего команда противника все же забила. «Ну мы-то вернулись часу в восьмом, не раньше. Я помогала Маргарет пересчитывать деньги, а Норман обходил дом, проверял, не спрятался ли кто под кроватью и не заблудился ли на чердаке. А Алекс – ты слышала про Алекса? Он поругался с Энтони, причем прямо при посетителях…» Норман закурил «Бенсон энд Хеджес». Ну же, канониры, соберитесь! Но игрокам «Арсенала» никак не удавалось пробить неожиданно плотную оборону «Лутона». «О да, а сестры Шерман сначала всё ворчали, что им приходится ходить по лестнице, а потом и вовсе испарились, когда надо было делать уборку. А кстати, Стэниланды, кажется, тоже не задерживались? А Ливерседжи? Нейтан-то постоянно где-то тут ошивается, а этот его дедушка кому хочешь глотку перережет…»

Норман встал и закрыл дверь кухни, на мгновение встретившись глазами с Дот. Как раз закончился первый тайм, и ему хотелось отвлечься на беседу футбольных комментаторов, а не слушать сплетни об убийстве, доносящиеся из кухни. Надо было сосредоточиться на футболе, а не на событиях прошлой ночи, передвижениях людей и мыслях о том, кто и где мог его видеть.