Церковь закрыли для прихожан, иначе и быть не могло – ведь теперь она стала местом преступления. С богословской-то точки зрения, подумал Дэниел, она становилась местом преступления каждое воскресенье, когда на алтаре преломлялось Тело и лилась Кровь Христова. Но сейчас было не время богословствовать. Перед Дэниелом стоял практический вопрос – требовалось срочно найти другой алтарь, не то его паства могла остаться без причастия. Бернард предложил совершить литургию в домовой капелле и тем самым решил проблему. Поскольку дом был старый, капелла в нем была большая – помещение в самом центре лабиринта зданий, построенных для многочисленных священнослужителей, которых веками нанимали де Флоресы. В конце XII века капеллу отделали в новом тогда готическом стиле, построили стрельчатые арки и красивый купол, но под каменными плитами покоились кости столетней давности. По мере того как семья разрасталась и ее членам требовались все более роскошные надгробия, их начали хоронить в специальной пристройке к приходской церкви. В располагавшем к большей воздержанности XVIII веке один из лордов де Флоресов, как истинный наследник эпохи Просвещения, построил еще одну домовую капеллу – простое помещение на первом этаже, обставленное в георгианском стиле, днем озаряемое светом из подъемных окон, а вечерами – свисавшей с потолка люстрой. Еще один де Флорес молился там со своим семейством и слугами, ибо, в отличие от многих своих предков и потомков, был крайне благочестив. Таким образом, старая капелла почти не использовалась, она стояла пустая, холодная и мрачная – лишь иногда в ней крестили детей, венчали тех де Флоресов, кто был попроще и поскромнее, и выставляли для прощания тела тех, кто был поизвестнее. Кроме того, там играли концерты, которые Дэниел и Энтони организовывали в рамках чемптонского Летнего фестиваля искусств (и однажды показали постановку «Убийства в соборе»[69] – настолько плохую, что Бернард заявил, что больше на такое не согласится).

Капелла оказалась недостаточно вместительной для необычайно многочисленной паствы, пришедшей на службу не только с духовными, но и с мирскими целями. Смерть Энтони и слухи о том, что эта смерть была насильственной, потрясли прихожан, и те, что похитрее, сообразив, что в капелле будет не протолкнуться, явились пораньше, чтобы занять место. Когда Дэниел готовил алтарь для совершения литургии, капелла уже была полна народа, и прихожане обступили стоящую впереди фамильную скамью, как пассажиры в переполненном поезде. Дэниел с облегчением обнаружил, что в чтении дня не было ничего грубого и натуралистичного: ни кровавых убийств, ни врагов, пораженных ослиной челюстью. В тот день читался отрывок с загадочными словами Иисуса – тот, где Он сказал ученикам: «Вскоре вы не увидите Меня, и опять вскоре увидите Меня, ибо Я иду к Отцу» [70]. А ученики ничего не понимали, ни о чем не могли догадаться. Полнейшая неясность, тщетность любых догадок – вот к чему должны быть готовы настоящие ученики Христовы, подумал Дэниел. В этот вечер он посвятил свою проповедь тому, как важно научиться жить в присутствии неразгаданной тайны и одновременно хранить в душе обетование. С тайной сосуществовать проще, помнить об обетовании куда сложнее. Он ничего не сказал о смерти Энтони, о том, как обнаружил его тело, но помолился об упокоении его души в селениях праведных, о том, чтобы пострадавшие добились правосудия, а согрешившие были помилованы – на этих словах несколько человек поежились и заерзали на скамьях, – и о возвращении мира всей общине верных. «Аминь», – ответили ему прихожане.

После службы Дэниел вышел постоять на ступеньках, ведущих во двор, но он был не первым, кто покинул капеллу. Когда Джейн Твейт заиграла на скрипящей и хрипящей фисгармонии гимн «Слуга Твой окончил бденье…», сестры Шерман и миссис Шорли уже направились на кухню. Больше никто в этот вечер не торопился к выходу, не было и привычного обмена любезностями. Шепот становился громче, а тон сменился на менее траурный – начался обмен сплетнями, и из общего смутного гула можно было вычленить отдельные фразы:

– …рассекли от уха до уха…

– …ректор последний с ним разговаривал…

– …бежал вдоль ручья…

Первой вышла Гонория де Флорес.

– Какая же здесь толпа… И как же мы жадны до драмы. Дэн, дорогой, ты в порядке?

– В порядке. А ты? Как это ужасно.

Она пожала плечами.

– Да, ужасно. И я не могу понять, зачем кому-то понадобилось убивать Энтони. Он сам и мухи бы не обидел. Его ведь убили, правда?

– Все говорят, что да.

Гонория посмотрела на него взглядом, в котором читалось: хорош притворяться.

– Мигалки, толпа копов, всё в этих лентах. Конечно, убили. И папочка так говорит.

Дэниел почел за лучшее промолчать.

– Ну же, Дэн, не прикидывайся дураком. Я хочу знать: он стал случайной жертвой или кто-то специально решил с ним расправиться?

Возможно, Энтони и не все любили – но разве он вызывал у кого-нибудь такую неприязнь, чтоб его решили убить? Возможно, его убили случайно: в церковь зашел безумный маньяк, который искал себе жертву – абсолютно любую. Но непохоже. Не потому, что такого не бывает – уже бывало раньше, даже в мирном Чемптоне, страсти ведь бушуют везде и везде захлестывают людей, – но слишком уж странным образом был нанесен смертельный удар. Дэниел заметил у Энтони только одну рану – а убийца в состоянии аффекта наверняка бил бы наугад и много раз.

– Вы с мамой и братом выпьете с нами? В библиотеке.

– Там будет много народу?

– Нет, всех остальных мы приглашаем на бокал вина в салоне. Наверное, сейчас вам тоже надо туда. Но потом приходите.

Дэниел кивнул, и Гонория удалилась, опередив колонну прихожан во главе с Бернардом и Маргарет Портеус. Вид у Бернарда был встревоженный, а у миссис Портеус – траурно-торжественный. Бернард довольно умело направил ее к Дэниелу, чтобы самому на время ретироваться. Хоть он отчасти и утратил рыцарский дух своих предков, но по-прежнему был убежден, что noblesse oblige[71], и потому открыл капеллу и салон для жителей деревни. Из погреба принесли австралийское шардоне с излишком дубовых танинов (Бернард его не любил), и сестры Шерман бесплатно разливали его всем желающим – такая христианская щедрость была Бернарду по душе.

– Дэниел, как ужасно, что вас допрашивала полиция, да еще и именно сегодня.

Дэниел кисло улыбнулся.

– У вас есть версия, кто, так сказать… – У нее была неприятная привычка вставлять в речь ненужные «так сказать». – И, так сказать, почему и когда?

– Не знаю, Маргарет.

– Конечно. Понимаю.

Она поспешила в салон, чтобы без очереди взять вино и закуску (как оказалось, к вину подавали соленый арахис).

Позже, в библиотеке, пили шампанское и закусывали поджаренным арахисом – Гонория грызла его, расположившись на широком сиденье перед камином. За ее спиной на стене висели три небольших портрета ее прародительниц, красавиц XVIII века, белокожих и фигуристых, с такими же, как у нее, медными волосами. Волосы Гонории блестели в неровном свете камина.

– Дэн, иди к нам! Шампанского? Я знаю, это не самый подходящий напиток для такого траурного случая, но… жизнь-то все равно продолжается, – сказала она, пожалуй, чересчур бодро. – Энтони бы точно не стал возражать.

Дэниел отпил немного, а она тем временем взглянула на него – убедиться, что он ее понял. Он ее понял, но не хотел позволить вовлечь себя в разговор.

– Дэн, ты знал, что у него были проблемы с алкоголем? Поэтому он сюда и попал, бедняга. Папочка сначала отправил его просохнуть, а потом Энтони приехал сюда и уже не возвращался домой. И все же, как ты думаешь, почему его убили?

– Я правда не знаю, Гонория.

– Правда не знаешь или это такой способ сказать «заткнись»?

– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

Но Гонория не желала говорить ни о чем другом.

– Почему люди спиваются, Дэн? Я немало времени провела в барах и заметила, что с пьяницами всегда что-то не так. Но что? Долги, азартные игры? Какие-то тайны?

– Думаю, люди пьют по многим причинам, – ответил Дэниел и тут же пожалел, что все-таки позволил втянуть себя в разговор.

К ним подошел Тео, поставил на стол пустой бокал, тут же, не сбавляя шага, взял новый и уселся на диван рядом с ними.

– Ты мало что сказал на службе.

– Я сказал то же, что и всегда. Прочитал молитву. Мы на службе не импровизируем.

– Это я понимаю. Я о том, что ты не добавил ничего о том, что произошло. Все-таки Энтони вчера убили.

– Мы помянули его, помолились, чтобы Господь помиловал его и даровал нам правосудие. Разве этого недостаточно?

Гонория спросила:

– Как ты думаешь, он был геем?

Эта мысль уже приходила Дэниелу в голову. Он вспомнил, как однажды они с Энтони разговорились за бокалом виски у того в кабинете после заседания приходского совета. Горел камин, час был поздний, виски – с дымком, и Энтони, помолчав, хотел было что-то сказать, но в последний момент передумал и так и не сказал. Дэниел тогда предположил, что, возможно, его мучает запретная любовь (многих она мучала). Если так, возможно, у Энтони была другая, тайная жизнь, и в этой тайной жизни был кто-то, кто мог захотеть его убить.

– Не знаю. Разве он не сказал бы об этом хоть кому-нибудь?

– Кому, папочке? Вряд ли. Не могу себе представить, как кто-нибудь признался папочке, что он гей. Я думала, скорее он мог сказать тебе.

– Нет, мне он ничего такого не говорил.

– А тебе самому не было любопытно?

– Нет.

– Что, правда? – удивился Тео.

– Я научился не давать воли любопытству.

Гонория кивнула.

– Тебе нужно знать о человеке только самое главное, да?

– Да. Если человек хочет мне что-то рассказать, я всегда рад выслушать. Если же нет, я не настаиваю на откровенности.

Тео это изумило.

– Даже если то, что человек мог бы тебе рассказать, очень важно? Если после этого ты мог бы ему помочь?

– Я лишь открываю дверь. Войти или нет – это решение человека.

– Ну, иногда это и без слов понятно, – заметил Тео. – Одна моя подруга переживала за своего сына, моего крестника, кстати: он весь такой не от мира сего, и в школе его травили, и она думала: а вдруг он гей. Я ей говорю, слушай, ему только восемь лет, он пока вообще никто, но она меня попросила с ним побеседовать, ну, как крестного с крестником. Так что я приехал к ним на выходных, мы с ним пошли прогуляться после ланча, и я, чтобы наладить контакт, спросил его, чем он интересуется. И он мне такой: «Я обожаю викторианскую неоготическую церковную архитектуру». Ежу понятно, что гей. Но я не думаю, что Энтони был геем. Я думаю, он вообще избегал любой близости. Оно и неудивительно, учитывая историю его детства.

– А откуда вы знаете историю его детства? – спросила Гонория.

– Мы с ним пару раз общались. Один раз здесь, один в Лондоне. Как-то мы с ним пересеклись, напились – это же дело нехитрое, – и он мне все рассказал. Очень грустная история. – Голос Тео дрогнул. – Я был даже рад, когда он достиг дна – так легче оттолкнуться и всплыть. И я был рад, что Бернард его приютил, хотя… какой печальный конец. Кто-нибудь продолжит его работу?

– Его исследование? Я плохо представляю, что именно он изучал. Может быть, папочка знает.

Гонория поманила Бернарда, который нехотя вел светскую беседу с другом Алекса: тот приехал в гости на выходные, и ему не хватило такта понять, что, когда в семье хозяев происходит убийство, не худо бы уехать пораньше.

– Папочка, нам нужна твоя помощь! – крикнула Гонория.

Бернард, радуясь своему избавлению, подошел к ним и грузно опустился на диван напротив.

– Папочка, а чем на самом деле занимался Энтони?

– Он приводил в порядок бумаги – наш архив.

– Да, но что именно там было?

Бернард задумался.

– Я и сам толком не знаю. Помню, он говорил, что изучает счетные книги дома и имения примерно столетней давности, хотя вообще-то там есть документы, которым лет пятьсот. Энтони возился с цифрами, с бесконечными рядами цифр. Когда-то их все дотошно заносил в книги счетовод – так, кажется, называлась эта должность.

Интересно, подумал Дэниел, как он интерпретировал эти цифры и что за истории за ними стояли?

– Вы не знаете, что именно он искал? Он ведь мыслил системно и вряд ли просто брал наугад первые попавшиеся папки.

– Он говорил, что эти отчеты очень пострадали из-за войны. Из-за последней войны. Когда французы уехали, имение было в жутком состоянии. Мой папа кучу денег потратил, чтобы навести хоть какой-то порядок. Да, Энтони об этом упоминал. Потом правительство взвинтило налоги, семья наша заметно обеднела, и восстановить все полностью нам так и не удалось. В доме есть целые комнаты – да что там, целое крыло, и не одно, – которые мы так и не привели в порядок. Например, на верхнем этаже есть холостяцкие спальни – там во времена королевы Виктории останавливались друзья-охотники, а при французах жили офицеры, – вот эти комнаты с тех пор вообще не трогали. Там все осталось как было, только покрылось пылью. Я и думать боюсь, в каком состоянии там крыша.

– Здесь был санаторий, да? – спросил Тео. – По крайней мере, так говорила вчера в пабе та француженка…

– Да, здесь был санаторий, и поверьте, французы приложили все усилия, чтобы чувствовать себя как дома. Они так жаловались на местную еду, что в конце концов начали готовить себе сами. Был среди них шеф-повар – славный малый, Франк его звали, – так он научил наших кухарок готовить их блюда. Только они и сами вечно между собой спорили, потому что одни французы оказались с севера, а другие с юга и вкусы у них различались. И еще там было несколько удивительных персонажей. Я помню одного художника – кажется, до войны он был вполне себе знаменит, – они подрядили его красить им экипировку в защитный цвет, рисовать плакаты и все такое прочее. А еще был ученый, вроде бы химик, этот оборудовал себе лабораторию. Нам строго-настрого запретили туда заходить, поэтому мы решили, что он там делает взрывчатку или отравляющий газ. Вы ведь знаете, что сюда даже де Голль приезжал?

– Да, я об этом слышал. Энтони показывал мне фотографию, – сказал Дэниел. – Вы помните это время?

– Нас тогда тут не было. Мы с Энтони учились в пансионе, а на каникулы нас отправляли к двоюродной бабушке Элизабет в Аргайл или в Раднем, наше поместье в Норфолке. Правда, с этим стало сложнее, когда ожидалось вторжение.

– И Энтони тоже с вами ездил?

– Да, когда умер его отец, мы взяли его к себе… ему просто некуда оказалось идти. Наверное, для него это был странный опыт. Возможно, с тех пор ему и захотелось узнать о нашей семье побольше? А документы пришли в ужасное состояние из-за всей этой военной разрухи. Похоже, люди заморачиваются тем, чтобы сохранить память о прошлом, лишь тогда, когда надеются, что у них будет мирное будущее, будет время и желание оглядываться назад. А война принесла тревоги и сумятицу, особенно когда пала Франция. Здесь это ощущалось очень остро, сюда ведь приехали французы.

У Гонории вдруг возникла идея:

– Почему бы нам не заглянуть в кабинет к Энтони? Там мы увидим, над чем он работал.

Бернард покачал головой:

– Полиция забрала все, что лежало у него на столе.

Появилась Одри. Она перепорхнула сюда из салона, как деловитая пчела, перелетающая с цветка на цветок, каждый обещая опылить, но ни на одном не задерживаясь. Дэниел не раз уже замечал, что его мать на удивление мало способна к саморефлексии, а чужой внутренний мир ее и вовсе не интересует и она попросту не замечает царящего в собрании траурного настроения, которое люди считают приличным транслировать окружающим, когда происходят трагические события. Подумать только, прямо тут, в Чемптоне, случилось чрезвычайное происшествие – и не просто происшествие, а убийство, и к тому же буквально в двух шагах от нее, – все это так будоражило воображение Одри, что она даже и не пыталась скрыть возбуждения. Мирная жизнь, наступившая после окончания войны, была ей откровенно скучна, и скука эта развеялась на время, лишь когда ее наконец-то назначили главой Женской добровольческой службы (позднее переименованной в Королевскую женскую добровольческую службу) и когда она со своей командой организовывала в Браунстонбери учения по предотвращению последствий ядерного удара. Никогда и никому разрушение районного центра не приносило столько удовольствия: Одри сновала между медпунктами с тюками одеял, чаем и печеньем – все это, как известно, первейшие средства против радиоактивных осадков.

– Как чудесно! Сколько народу пришло в старую капеллу! Как чудесно, что чемптонцы сплотились в этот час! Все так подавлены из-за смерти Энтони! А еще, дорогой, все ждут официального заявления по этому поводу.

– Я думаю, главный инспектор в какой-то момент выскажется. Возможно, завтра.

– А ведь имение, кажется, посещал сам главный констебль? Может, он даст людям какой-то намек, пусть неофициально, просто чтобы все успокоились? И еще ведь, пока полиция не схватит этого человека, нам надо сохранять бдительность и обращать внимание на всех чужаков и подозрительных лиц. Ведь правда?

Бернард пожал плечами и издал неопределенный звук – то ли покашлял, то ли прочистил горло.

– Чарли вряд ли знает больше, чем мы с вами. Ему никто ничего не рассказывает.

Дэниел вспомнил, как на то же самое жаловался ему епископ: чем выше твой статус, тем меньше нужной информации до тебя доходит.

– Но всему свое время, в свое время мы все узнаем. И разумеется, мы должны быть начеку… – С этими словами Бернард удалился.

Они попрощались с хозяевами и пошли домой через парк. Одри взяла сыновей под руки, и Дэниел заметил, что им с Тео приходится теперь прилагать больше усилий – с годами мать ослабела, и ее нужно было поддерживать. Вечер переходил в ночь, и тропинка терялась в сумерках.

– Ну разумеется, он уже поговорил с главным констеблем, – сказала Одри. – Еще бы! Убийство, да к тому же в Чемптон-хаусе, да кроме того убит член семьи! Нисколько не удивлюсь, если окажется, что главный констебль, верховный шериф и лорд-наместник все это время прятались за диваном.

И тут хлипкую плотину, которая сдерживала бурлившее внутри нее море вопросов, наконец прорвало.

– Кто его убил, Дэниел? И зачем? А главное, как? И не надо на меня так смотреть, все ты знаешь.

Опыт научил Дэниела, когда имеет смысл сопротивляться материнскому напору, а когда лучше уступить.

– Ему проткнули шею секатором. Секатор, наверное, из цветочной.

– Из цветочной?

– Я не представляю, откуда еще там мог взяться секатор; разве что убийца планировал потом поработать в саду. И я точно видел такой секатор у Анны Доллингер.

– Правая рука этой, как ее… Из цветочной гильдии? – спросил Тео.

– Да.

– Не могу себе представить, чтоб она кого-то убила, – сказала Одри. – Разве что Стелла ей велела.

– Но интересный способ убийства. Кто-то из гильдии наверняка заходил в цветочную, чтобы полить растения и прибраться к воскресенью, но мог ли он оставить секатор валяться… и тогда его нашел убийца… Или убийца принес… или принесла… свой?

– Думаешь, это могла быть женщина? – спросил Тео.

– А много ли ты знаешь мужчин, которые носят с собой секатор?

– Все садовники носят, – сказала Одри. – Но я бы не стала и пытаться перерезать им кому-то глотку, даже будь я мужчиной.

– Ему не перерезали горло, ему нанесли удар. Вероятно, один удар – там небольшая рана, но убийца попал прямо в артерию.

– Какая-то хирургическая точность, – заметил Тео. – Всего один удар? Да еще и секатором? И сразу в артерию?

– Я тоже об этом подумал. Я думаю, что в ярости еще можно кинуться на человека и случайно нанести смертельный удар. Но удар был нанесен сзади.

– Откуда ты знаешь?

– Он молился. Стоял на коленях. Судя по всему, убийца подошел сзади и вонзил секатор.

Это ведь распространенный сюжет в христианской иконографии, подумал Дэниел: святой молится Богу, злодей заносит над ним нож, роковой удар еще не нанесен, а святой уже на полпути к Небесам. Но Энтони не был святым и если бы знал, что сзади убийца, то, конечно, попытался бы сопротивляться.

– Там наверняка была кровь, – сказала Одри. – Целое море крови. Она должна была брызнуть фонтаном. – В двадцать с небольшим, когда Одри водила скорые во время «Блица» [72], она своими глазами видела, как хрупко человеческое тело и как страшно его можно покалечить. – От такой колотой раны кровь должна была прямо-таки хлынуть.

– Так и случилось.

– Отсюда следуют две вещи. Во-первых, убийца должен был сам испачкаться в крови. Во-вторых, он явно знал, что делает. А если так, то он мог и увернуться от фонтана крови. Знаете, чем больше я обо всем этом думаю, тем больше склоняюсь к мысли, что тут действовал профессионал. Итак, зачем кому-то могло понадобиться убить Энтони? Что известно о его прошлом? Я знаю, что-то у него произошло, в деревне об этом судачат.

– И что говорят?

– Говорят, он был пьяница – ты это знал? И это не довело его до добра, так он сюда и попал. Возможно, просто начал спиваться? А может, нажил себе врагов? Не знаю, проигрался по-крупному? Но разве Бернард не оплатил бы его долги?

– Думаю, оплатил бы, но только если был бы твердо уверен, что это необходимо и не терпит отлагательства.

– Наверняка дело в его прошлом. Всенепременно.

Тропинка повернула, и они увидели ректорский дом: они оставили включенным свет в кухне, чтобы видеть дорогу, и теперь он горел, как лампада в темной церкви.

Одри приготовила ужин – суп и сэндвичи, как диктовала воскресная традиция. После ужина Тео, как ему велела мать, пошел в паб послушать, о чем говорят люди, а Дэниел и Одри сели смотреть какую-то скучную комедию. Одри задремала, и вскоре Космо и Хильда уставились на Дэниела, виляя хвостами: собачье чутье подсказывало им, что приближается время молитвы. Но в церкви теперь распоряжались другие люди – и собаки заскулили, когда хозяин направился не к черному ходу, а к себе в кабинет. Там они уселись у письменного стола, который прежде принадлежал отцу Дэниела, а до того – его деду. На блестящей столешнице лежали письменные принадлежности – в строгом порядке, как посуда на китайской чайной церемонии: механические карандаши, блокноты, все на своем месте, все под рукой. «И да будет порядок в нашей жизни свидетельством красоты мира Твоего», – подумал Дэниел, открывая книгу на отделенной золотой закладкой странице с вечерней, – из-за убийства он совершал вечерню не в украшенном цветами храме под звуки песнопений, а в поздний час наедине со своей душой. «Господи, отверзи уста наши», – прочитал он про себя, что несколько противоречило смыслу этой молитвы.

Он как раз дошел до Nunc dimmitis[73], прекрасной Симеоновой молитвы, когда во французское окно постучали. Шторы были не задернуты, и Дэниел увидел на террасе человека. Это был Боб Эчерч.

Дэниел открыл ему.

– У вас все в порядке, Боб?

– Простите, что так поздно, ректор, но мне надо с вами поговорить. Я не хотел беспокоить вашу мать.

Как вежливо с его стороны, подумал Дэниел и предложил ему присесть.

– Ходят слухи, что мистера Боунесса убил профессионал. Я понимаю, что вы не можете мне ничего рассказать, но я сам хочу кое-что рассказать вам. Вы, наверное, знаете, что в войну я служил во флоте, я был десантником.

– Да, вы мне говорили.

– И вот я подумал: я из-за этого под подозрением?

– Почему?

– Потому что я умею убивать тем способом, каким убили мистера Боунесса.

– Вы знаете, как его убили?

– Ему горло перерезали. Это все знают.

– Полиция дала вам понять, что вас подозревает?

– Ко мне приходил сержант, допрашивал меня, я ему сказал, где служил и где был во время убийства – дома, с Синт. Но нас же никто не видел. И мы больше ничего не видели. Так я теперь под подозрением?

– Способ убийства и стечение обстоятельств могли бы указывать на вас, Боб, но что насчет мотива?

– У меня нет никакого мотива. Однако две улики из трех против меня. Но я не один такой.

– Не один какой?

– Я не один умею так убивать.

– Разве не почти все люди вашего возраста служили в армии во время войны?

– Я имел в виду, так убивать. Со знанием дела. Вы, наверное, понимаете, о чем я.

– Об этом я ничего не могу сказать, Боб.

Боб кивнул:

– Я так и думал. Но, может, вы могли бы наведаться кое к кому? Потревожить чью-то совесть – вдруг у кого-то она нечиста?

– Вы упоминали об этом в беседе с полицейским?

– Я решил сначала обратиться к вам, ректор.

– Вы ставите меня в неловкое положение, Боб.

– Не настолько неловкое, как то, в какое рискую попасть я.

– Я понимаю. Предоставьте это мне. Хотите чего-нибудь выпить?

– Нет, спасибо, ректор. Я лучше домой. А то моя там нервничает.

– Конечно.

Дэниел открыл ему французское окно, и он бесшумно удалился.

Дэниел вернулся к молитве: «Даруй служителям Твоим тот мир, которого мир не может даровать, и да будут сердца наши готовы слушать повеления Твои, да Тобою защищенные от страха врагов наших, век свой тихо и безмятежно проживем щедротами Иисуса Христа, Спасителя нашего. Аминь».