Когда небытие намного уютнее паутины, в которой запуталось твое сознание.
Весь дом пропитался запахом еды. Я чувствую присутствие самой сильной, самой злой, самой могущественной ведьмы из всех. Она сидит за кухонным столом, волосы собраны в высокий, тугой хвост, лицо бледное, макияж подчеркивает строгие черты лица. Я смотрю на нее теперь, после всего зла, которое она мне причинила, после всех пыток, которым она меня подвергла, и в груди разрастается пустота, от которой становится трудно дышать. Меня охватывают страх и гнев.
– Я знала, что ты придешь. Садись, я приготовила поесть.
Тон голоса не допускает возражений. Он звучит мелодично, но за ним вероломство матери, преследующей собственную дочь. Я сажусь на стул и быстро осматриваюсь, чтобы оценить обстановку. Еда, которую она приготовила, точно та же, какой она пыталась меня отравить в детстве.
– Ты выросла. Мне очень понравилась твоя речь в прямом эфире. Это было так трогательно.
Она наливает себе вина. За спокойствием, с которым она двигается и улыбается, скрывается злобный план, который она продумала до мелочей. Когда она на секунду опускает глаза к бокалу с вином, я быстро беру нож, лежащий рядом с тарелкой, и прячу его в рукав куртки, сдвинув немного салфетку, чтобы она не заметила пропажи. Я крепко сжимаю пальцами основание лезвия.
– Ты шла по моим стопам: использовала шизофрению, чтобы добиться хороших результатов в работе. Люди любят тебя за это, они восхищаются твоим умением читать чужие секреты. Я тоже была такой – звездой BWN. Я прославила их.
Она отпивает вина, прикрыв глаза.
– А потом внезапно ты перестаешь быть особенной. Ты всего лишь больное, испорченное существо с гнилой душой. Им это больше не нравится, потому что, по их мнению, проклятия становятся слишком плохими. Они заставляют тебя играть по их правилам, а если ты этого не делаешь, не меняешься, то тебя запирают. Но они не понимают, что ведьма не может менять проклятия. Какой ведьма рождается, такой и умирает.
– Значит, ты пришла убить меня?
Она поднимает на меня взгляд. Я содрогаюсь, глядя в эти глаза, наполненные бесконечной тьмой. Она улыбается, заметив, что я не дотрагиваюсь до тарелки, стоящей передо мной.
– Какая же я мать, если не закончу то, что начала.
– Ты не мать, ты чудовище, – заявляю я.
– Это чудовище произвело тебя на свет, а значит, ты тоже чудовище. – Она широко улыбается, показывая идеальные зубы.
Я с презрением отвечаю:
– Тебе весело? Чувствуешь себя уже не такой одинокой? Не такой ужасной? Но ты все равно такая. Одинокая, мерзкая, чудовищная. В тебе нет ни капли надежды. Каждая частица своего существа прогнила, ты не можешь ничего изменить. Ты будешь бесконечно гореть в криках тех голосов, от которых постоянно пытаешься убежать. Тебя поглотит тьма, которая не даст тебе дышать.
Ее улыбка искажается. Лицо становится напряженным, веселый блеск пропадает из глаз.
– Ты хорошо научилась читать проклятия, поздравляю. Интересно, знаешь ли ты: то, что ты читаешь во мне… то же предстоит пройти и тебе. Никто никогда не рассказывал тебе, но, думаю, сейчас подходящий момент. Маленькая ведьма, у меня был послеродовой психоз. А значит, это из-за тебя… меня наказали.
От этой новости я начинаю задыхаться. Я в замешательстве, с трудом верю ее словам: она лгунья, которая наслаждается чужой болью. Но все же по ее взгляду я понимаю, что в этот раз она говорит правду. Комок в горле мешает мне сделать вдох. Она улыбается, увидев мое растерянное лицо.
– Мерзкая, одинокая и чудовищная. У меня нет ни капли надежды, я прогнила насквозь. Я не изменюсь. Буду бесконечно гореть среди голосов, от которых пытаюсь убежать. Меня поглотит тьма, которая не даст мне дышать. Верно? – она повторяет слова, которыми я ее прокляла.
Я пытаюсь скрыть отчаяние и страх, которые разрывают мою грудь.
– Твой отец не хотел тебе этого говорить. Знаешь почему? Потому что он никогда не любил тебя такой, какая ты есть. Даже Том умолял меня не рассказывать тебе этого. Видела бы ты его… глупый слуга, который предпочел умереть, но не признать правду.
Она прекрасно знает все слабые места моего сознания. Она с легкостью меняет его по своему вкусу, словно лепит чудовищную скульптуру.
– Теперь, когда ты все знаешь, ты должна съесть свою порцию. Ты же знаешь, я ненавижу слабых и невоспитанных девочек, маленькая ведьма.
Я сильно сжимаю нож, так что он впивается в кожу, и у меня начинает течь кровь. Боль, которую я причиняю себе, помогает мне выровнять дыхание и не утонуть во тьме своих страхов. Я вытаскиваю нож, решив наконец закончить то, зачем я сюда пришла.
– О, хочешь играть грязно? Вижу, что ты не усвоила урок. Что случилось в прошлый раз, когда ты меня не послушалась?
Она намекает на момент, когда она, отравив папу, приказала мне сесть обратно за стол. Она вызвала скорую только после того, как я доела все, что было в тарелке. С помощью этого урока она хотела сделать меня более послушной.
– Отлично, вижу, ты вспомнила, – произносит она с улыбкой. – Надеюсь, ты не возражаешь – я усыпила русалку, а то она слишком противно кричала.
Я мгновенно бледнею. Оливия.
– Что… что ты с ней сделала? – Я резко вскакиваю со стула.
– Какая ты нервная. Глупая девчонка.
– ЧТО ТЫ С НЕЙ СДЕЛАЛА? – слезы подступают у меня к горлу.
Гнев переполняет меня. Я еще крепче сжимаю нож.
– Она спит. Я пришла в дом, а она тут бродит. Ты же знаешь, я ненавижу чужих людей. Мне довольно легко удалось ее усыпить, теперь она валяется на полу в твоей комнате. По ее крови медленно растекается яд. Если ты послушаешься и быстро съешь свою порцию, то я сама вызову скорую. Ты же знаешь правила, да?
– Если с ней что-то случится… клянусь…
– Убьешь меня? Ты не можешь никому причинить зла, ты на это не способна. Именно поэтому ты должна умереть. Так что сядь и ешь. Или хочешь еще поболтать? Я только за, но яд в теле русалки скоро разрушит ее мозг.
У меня трясутся руки. Я невыносимо боюсь увидеть Оливию в том же состоянии, что Тома и папу. У меня нет выбора: я подчиняюсь и сажусь на стул. Тарелка с едой не пугает меня, меня пугает мысль о том, что я могу стать причиной еще одной смерти.
Борясь с тошнотой, я быстро съедаю суп, ложка за ложкой. Слезы текут по лицу, от злости я не чувствую боли. Не знаю, что произойдет потом, может быть, это последние минуты моей жизни. Я уверена только в одном. У меня осталось только одно желание.
– Помедленнее, а то язык проглотишь, – улыбается она.
Под ее насмешливым взглядом я доедаю последнюю ложку. Следующие несколько секунд я напряженно жду мучительной агонии, той самой, которая убила Тома и папу.
– Вкусно было?
– Вызови скорую. Немедленно.
С моих губ начинают течь капли крови. Я не отвожу от нее взгляда, собрав всю волю в кулак, сижу ровно и прямо. Я не собираюсь доставлять ей удовольствие своими мучениями.
– А я так хотела провести с тобой побольше времени. Знаешь, Сиа… я старалась быть сильной матерью ради тебя. Я пожертвовала даже твоим отцом, чтобы обеспечить тебе лучшее будущее.
– Я сказала… вызови скорую, – желудок начинает гореть, руки немеют.
– Я учила тебя не быть слабой, не позволять другим отнимать твою силу. Только так можно выжить, когда ты отличаешься от остальных. Нельзя привлекать к себе внимания. Надо смешаться с толпой. Кто-нибудь все равно почувствует твою силу, но ты не должна ни к кому привязываться.
Мне становится трудно дышать, глаза заволакивает туманом, и мне все сложнее смотреть на нее. Дрожащей рукой я вытираю капли крови, текущие у меня изо рта. Ее слова прерывает звук сирен, полиция уже близко.
По ее удивленному выражению лица я понимаю, что она тут ни при чем. Видимо, это ледяной принц пытается меня спасти.
– Я научила тебя всему этому, но ты поддалась пению русалки, позволила огню дракона согреть тебя. А самое главное, ты позволила теплу принца защитить и согреть тебя. Ты наплевала на правила сказок, осмелилась влюбиться. Смерть Тома была предупреждением для тебя и для твоих глупеньких друзей. Но этого оказалось недостаточно. Они еще сильнее в тебя вцепились.
Ее голос дрожит от ярости. Она отпивает еще вина. С улицы доносятся голоса полицейских, которые обсуждают дальнейшие действия.
– Я спросила себя, почему же ты осмелилась остаться в живых? Почему не положила всему этому конец? Может, ты ждала, пока я приду к тебе? – Я ошеломлена безумной логикой, с которой она решает загадку, которую сама же и придумала.
Шум вскрываемого замка вынуждает ее перейти к крайним мерам.
– Знай же, маленькая ведьма, что я тебя любила, как только мать может любить дочь… но я и ненавидела тебя, как источник всего моего зла. Много раз я хотела задушить тебя, пока ты спишь, избавить тебя от несчастной жизни, состоящей из галлюцинаций и страданий. Я не хотела, чтобы ты жила с таким же проклятием, как и я, – она берет ложку и наполняет ее супом из своей тарелки.
Я с трудом различаю ее движения. Я сразу же узнаю смирение, которое появилось в ее глазах, и все же с трудом верю в происходящее. У меня отнялись ноги, кровь сильно течет изо рта, нет сил пошевелиться.
– Если бы я хотела убить тебя, ты была бы уже мертва. Я с легкостью убила мужчину, любившего меня, и воина, защищавшего тебя. Но я бы никогда не смогла убить… тебя.
Входная дверь резко распахивается. В дом врываются полицейские. Моя мать подносит ложку ко рту и проглатывает ее содержимое. После второй ложки у нее перехватывает дыхание, она начинает трястись, кровь течет из глаз и рта. Она делает мучительный вдох.
– Только в моей тарелке смертельный яд, а твой паралич пройдет через несколько часов. Я просто хотела найти способ… поговорить с тобой. Ведь я…
Ее лицо искажается от боли.
– …единственная, кто всегда тебя любил.
Она падает на пол в лужу крови. Полицейские распахивают дверь кухни с оружием наготове. Я не могу говорить, губы сжаты от парализующего яда. Я в состоянии только моргать. Двое мужчин подходят ко мне, чтобы помочь, а один трогает шею моей матери, чтобы найти пульс.
Через секунду, которая мне кажется вечностью, он качает головой, и внутри меня расползается горькая пустота, которой я не могу сопротивляться. Меня поднимают и выносят из дома. Я все еще не могу говорить. Чем больше я напрягаюсь, тем сильнее безжалостная боль разрывает меня. Я пытаюсь сказать полицейскому, что на верхнем этаже находится Оливия, но мне это никак не удается.
Меня кладут в машину скорой помощи, и врачи тут же надевают на меня кислородную маску, чтобы облегчить дыхание. Задние двери еще открыты, я вижу, что приехали Дерек и Идгар, они выскакивают из машины. Ледяной принц ищет меня взглядом, его глаза полны безумной боли.
Когда он видит, как из дома выносят тело, накрытое простыней, он мгновенно бледнеет и подносит руку к горлу. Я беспомощно наблюдаю за тем, как он пытается сделать вдох. Идгар замечает меня, лежащую на носилках в машине скорой помощи, дергает Дерека за рукав, и через секунду они уже стоят рядом со мной. Ледяной принц так сильно обнимает меня, что я снова чувствую себя живой. На несколько секунд я забываю о маме, которая покончила с собой у меня на глазах.
– Ты это не сделала… ты не сделала, я так горжусь тобой, – шепчет он, не выпуская меня из объятий.
– О… оли…ли… – я с трудом ворочаю языком.
Идгар тут же понимает, что я пытаюсь сказать. Он бросается в дом, за ним бегут полицейские.
Я слышу голос в рации полицейского, стоящего недалеко от меня.
– Еще одна жертва в доме, верхний этаж. Быстрее пришлите врачей.
Когда я вижу, что ее выносят из дома, неподвижную, без сознания, я чувствую, что внутри меня что-то ломается. Врачи пытаются реанимировать ее. Слезы текут по моим щекам. Рядом раздается дикий крик Идгара. Его лицо искажено от боли.
– Заряжай на двести. Разряд!
Я извиваюсь на носилках, не в силах вынести эту пытку, в которой безумная судьба заставляет меня жить. Дерек пытается успокоить меня. Он встает передо мной, загораживая от меня Оливию. Теперь я ничего не вижу. Он приказывает врачам везти меня в больницу. Меня увозят из места, где у меня отняли всех моих любимых людей. Охваченная гневом, я извиваюсь, жалобно стону, мычу что-то невнятное. С огромным усилием мне удается пошевелить руками. Я срываю кислородную маску с лица, по щекам стекают слезы. Я издаю жалобный стон, отказываясь бросать свою маленькую русалку.
– У нее нервный срыв! Вколите ей успокоительное!
Двое врачей держат меня и вкалывают лекарство, от которого я быстро засыпаю. Я погружаюсь в забвение и не хочу больше выходить из него.
Никогда.
Звуки медицинского монитора – единственное, что воспринимает сейчас мое сознание. За одну ночь все изменилось. Я никогда в жизни не испытывал такого страха. Одна только мысль о том, что я никогда больше не увижу и не услышу ее, разрывала мою душу. Я чувствовал себя таким бесполезным и беспомощным.
Врач подробно описывает мне состояние Сии.
– Количество токсинов в крови постепенно уменьшается. Завтра она уже сможет двигаться, а пока подержим ее под наблюдением. В любой момент может возникнуть еще один психотический кризис. Ее психика очень нестабильна. Последствия перенесенной травмы будут сопровождать ее всю жизнь.
Девушка с черными кудрями спит на больничной койке. Ее тело подключено к приборам, которые контролируют жизненные показатели, кислородная маска помогает ей дышать. Глубокий порез, который она нанесла сама себе, перевязан чистым бинтом.
– К сожалению, беременность сохранить не удалось. Токсины вызвали внутреннее кровотечение, случился выкидыш. Мои соболезнования.
«Беременность?»
Врач замечает мое ошарашенное лицо.
– Вы в порядке? Принести вам воды?
– Нет… что-то еще? – Я едва сдерживаю слезы.
Врач качает головой, он тоже расстроен, что вынужден был сообщить мне такую грустную новость.
Я выхожу из палаты и иду на террасу больницы. Холод обжигает мою кожу, немного притупляя боль, рвущуюся из моей груди. Услышав сзади чьи-то шаги, я оборачиваюсь. Идгар кладет руку мне на плечо, он тоже потрясен ужасом, который мы только что пережили.
– Как Ол-ливия? – бормочу я. Дрожащий голос выдает все мои чувства.
Скорбь по невинной жизни, не увидевшей свет из-за этого зла. Скорбь по девушке, которая даже не успела узнать, что станет матерью. Скорбь отца, который слишком поздно узнал, что мог бы им стать.
– Она в отделении интенсивной терапии. Завтра ее экстубируют… – отвечает он.
Я делаю глубокий вдох, но не могу больше сдерживать слезы.
– Сиа была беременна… – всхлипываю я. – Эта женщина его у-убила. Идгар… я потерял своего ребенка.
Пронзенный невыносимой болью, я сгибаюсь пополам. Идгар обнимает меня.
– Мне жаль, – хрипло шепчет он. – Мне так жаль.
Крик ярости вырывается из меня, требуя вернуть душу ангела, у которого даже не было возможности расправить свои крылья.
Я потерял часть себя, даже не зная о ней. Мне приходится оплакивать такое чистое существо. Он был бы похож на мою любимую женщину. Возможно, у него бы были мои глаза. Я любил бы его больше себя самого. Я даже не смог его защитить, и от этого мне больнее всего.
Свет слепит меня. Я не могу открыть глаза дольше чем на пару секунд. Я чувствую головокружение и слабость, в горле пересохло, веки набухли. Я перевожу взгляд и вижу Дерека, который спит, уткнувшись головой мне в ноги. У него под глазами черные круги от усталости и страха за меня.
Я протягиваю руку к его светлым, взъерошенным волосам, легонько касаюсь его. В палату заходят врач и медсестра. Они удивлены, что я уже проснулась, оба быстро подходят ко мне и проверяют показатели на мониторе. Врач внимательно осматривает меня, а Дерек продолжает крепко спать.
– Откройте глаза.
Он светит мне фонариком прямо в зрачки. Кажется, он доволен результатом. Он просит медсестру дать мне еще какое-то лекарство с труднопроизносимым названием.
– Есть риск того, что у вас инфекция, может развиться сепсис. Мы продолжим следить за температурой.
– Оливия? – шепчу я сиплым голосом.
Я со страхом смотрю на его лицо, я не знаю, что буду делать, если с ней что-то случилось. В томительном ожидании я сжимаю пальцами одеяло.
– Ваша подруга в порядке.
Я с облегчением выдыхаю и разжимаю руки.
– Но… должен сообщить вам, что, к сожалению, мы не смогли спасти вашего ребенка.
Я растерянно поднимаю брови. Я с трудом откашливаюсь, чтобы прочистить горло, и жду, пока врач соберется с духом, чтобы сообщить мне новость, которая, кажется, сильно его мучает.
– Синьорина Карилло, вы были беременны. Сожалею о вашей потере.