Когда страх парализует и все вокруг окрашивается в мрачные тона.
Когда мысли становятся пыткой, которой ты не можешь избежать, и ты понимаешь, что нет заклинания, чтобы снять это проклятие.
Прошло больше двух недель.
Пролетели дни, ветер сдул листья с деревьев, зима сковала их ветви. Я видела, как маленькие белочки прячутся в дуплах. Порезы на пальцах затянулись благодаря заботе Дерека. Он дарил мне тепло, не обращая внимания на все мои отказы. Я жаждала стать невидимой, бесследно исчезнуть. Я хотела утонуть, не желала, чтобы меня спасали. Я хотела умереть.
– Если станет слишком сложно, мы можем уйти отсюда. Договорились? – Дерек гладит меня по спине.
Идгар, Оливия и Дерек привезли меня в BWN. Мы все вместе поднимаемся на лифте на нужный этаж.
Оливия кладет мне руку на плечо.
– Ты уверена, что хочешь этого? Это не обязательно.
– Мне это необходимо. Успокойтесь, я не собираюсь совершать самоубийство прямо перед камерами.
Идгар смотрит на меня с теплой улыбкой, способной согреть душу любого человека. Темные круги под его глазами напоминают о бессонных ночах, когда он поднимался ко мне в комнату, чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Он окружил меня пламенем дракона, словно доспехами.
Двери лифта открываются, и все сотрудники тут же смотрят на нас. Все бросают свою работу и разглядывают меня. Дерек не убирает руку с моей спины, легонько гладит меня, здороваясь с коллегами. Я старательно избегаю сочувствующих взглядов, которым только и нужно, что найти повод для сплетен. Идгар открывает дверь студии новостей. Первый человек, которого я там вижу, – Татьяна. Она держит в руках программу сегодняшнего дня.
– Ты вернулась. – Саймон, редактор новостей, бросает на меня пристальный взгляд. – Если ты не готова, Татьяна может…
Я пресекаю все его попытки выразить мне сочувствие.
– Я справлюсь.
Он растерянно кивает и смотрит на Дерека, словно спрашивая у него подтверждения моей дееспособности. Потом взмахом руки приказывает своим подчиненным надеть мне микрофон. Девушка протягивает мне распечатку с новостями, которые я должна прочитать. Я иду в центр студии. Дерек с ребятами остаются за камерами. Я быстро пробегаю глазами по бумаге, сажусь в кресло и поднимаю взгляд на главную камеру. На мониторе появляются слова, которые я должна произносить, свет вокруг тускнеет, меня ярко подсвечивают софитами. Последнее, что я вижу, это он. Ледяной принц.
Я откашливаюсь, вполголоса перечитываю то, что написано в распечатке.
– Старшеклассник пытался покончить с жизнью по неизвестным причинам. Мы призываем родителей уделять больше внимания общению с детьми. Необходимо перестроить школьную систему, чтобы снизить давление на подростков.
– Все готово, выходим в эфир через три…
Я поднимаю глаза к монитору. Я всегда уверенно и профессионально вела новостные передачи. Но в этих фразах нет ни слова правды. В них нет никакого смысла.
– …два…
Я с трудом растягиваю губы в дежурной улыбке.
– Эфир!
Приглушенный свет, полная тишина.
– Доброе утро, с вами новости Big World News. На этой неделе произошло много событий, которые привлекли внимание всего общества, но обо всем по порядку…
Я уверенно читаю слова, которые бегут по экрану монитора, пока не приходит очередь последней новости этого выпуска.
– Старшеклассник пытался покончить с жизнью по неизвестным причинам.
Мой голос дрожит, улыбка сползает с лица. Меня охватывает раздражение, что надо озвучить такую… пустую новость.
Текст на мониторе продолжает идти. Саймон делает мне знак продолжать.
– Мы призываем родителей уделять больше внимания общению… – я вздыхаю. – Я хочу сделать заявление.
Я решила изменить курс. Никогда раньше я не запиналась, всегда придерживалась сценария, сотрудники с беспокойством смотрят на Саймона. Он делает знак Татьяне, чтобы та была готова заменить меня, и приказывает включить рекламу. Но прежде, чем он успевает прервать трансляцию, я рву листы с новостями прямо перед камерами.
– Говорю всем людям, которые сейчас на грани, которые чувствуют, что висят на волоске. Тем, кто не видит веских причин жить, кто не может позволить себе роскошь быть счастливым, кто борется с собственным разумом.
Саймон вскакивает, но Дерек его останавливает.
– Для всех вас: вы не плохие. Вы ранены, вы больны, вы устали. Но вы не плохие. Иногда вы не можете удержаться на ногах. Другие люди заставляют вас быть счастливыми, потому что иначе вас вычеркнут из общества, в котором намного важнее казаться, а не быть. Печаль стала пороком; любой, чье сознание окутано болью, обречен страдать в одиночестве. Никто вас не понимает. Никто не видит, как вы страдаете. Никто не слышит, как вы плачете.
В моем разуме все еще свежи воспоминания о том, как я сидела, запершись в комнате. Мою грудь разрывало от желания сгореть, у меня не было никаких сил дышать, ходить, существовать. Я вспоминаю утро, когда мне вкололи успокоительное: я настолько неистово играла на скрипке, что порезала себе все пальцы. Я была вся в крови, но тоска все равно не ушла.
Потому что в этом обществе только тот, у кого кровь, считается раненым, тот, у кого синяки, – пострадавшим, и тот, у кого температура, – больным. Как будто только тело имеет право заболеть. Сознание не имеет значения: оно просит вас остановиться, но вы боитесь это сделать. Оно умоляет вас исцелить его, помочь ему… но вы слишком заняты тем, что скрываете его. Вы распадаетесь на кусочки, но все равно продолжаете прятать свои симптомы, чтобы выглядеть здоровыми. Потому что боитесь показаться больными. Очень страшно признать, что у вас есть проблема, не связанная с телом.
Сотрудники других отделов заглядывают в студию. Новость о психопатке, которая решила прочитать лекцию вместо того, чтобы вести новостную передачу, разлетелась по всей компании. Саймон почти не дышит: он ошеломленно читает многочисленные комментарии в социальных сетях.
Я делаю глубокий вдох.
– Я с детства страдаю шизофренией. Я лечусь, пью таблетки, которые помогают мне не сойти с ума. Но все не так просто: у меня есть вторая личность, которая живет со мной в одном теле и которую я с трудом могу контролировать. Я больна и никогда не вылечусь. Я постоянно слышу голоса, которые заставляют меня совершать странные поступки. Иногда эти голоса берут верх, и тогда мне невыносимо хочется покончить с собой. Я борюсь с желанием раствориться, исчезнуть. Это не стресс, не выдумки, ничего подобного. Психические заболевания – это не вина, это зыбучие пески, которые затягивают тебя в самый темный угол твоего разума. Ты попадаешь в глубокую яму, из которой очень трудно позвать на помощь: можешь кричать во все горло, но никто не слышит, можешь плакать навзрыд, но никто не заметит, потому что слезы невидимые, точно так же как и то, что тихо тебя убивает. Ты чувствуешь себя мертвым, но ты живой, и тогда ты пытаешься контролировать свое душевное состояние, чтобы обрести хоть какую-то устойчивость.
Если сначала на меня смотрели с любопытством, то сейчас в их глазах появилось настоящее сочувствие. Мой голос словно околдовал их. Они поражены той реальностью, о которой я так откровенно рассказываю.
– Я Сиа Карилло, и я больна шизофренией. Я не грязная, не заразная, не чудовище. Я человек, а люди страдают от самых разных и не похожих одна на другую болезней. Мне потребовалось много времени, чтобы это понять, но один человек, которого я недавно потеряла, постоянно повторял мне это. «Ты не сумасшедшая, Сиа». Я бы так хотела сейчас сказать этому человеку, что я все поняла, что я буду бороться до последнего. Потому что я не плохая, ты всегда мне так говорил, – у меня обрывается голос.
Я подхожу к камере, глаза блестят, сердце колотится в груди. Я решительно обращаюсь к той, которая хотела бы видеть меня сломленной.
– Ты меня слышала, мама? Я не плохая, ты не заставишь меня чувствовать себя ошибкой. Я такая, какая есть, со всеми своими недостатками, со своим безумным сознанием, со всей болью, которую ты мне причинила. Я заставлю тебя заплатить за то, что ты сделала. Клянусь папой.
Наступает полная тишина, все замерли, пораженные ненавистью, которой пронизаны мои слова. Никто не смеет даже вздохнуть. Голос Дерека, усиленный микрофоном, нарушает молчание.
– Я Дерек Хилл, и я страдаю от синдрома эпизодического нарушения контроля.
Он передает микрофон Оливии, и та улыбается мне, прежде чем начать говорить.
– Я Оливия Лид, и я страдаю от нервной анорексии.
Она отдает микрофон Идгару.
– Я Идгар Чен, и я страдаю от панических атак.
В приступе всеобщего безумия микрофон переходит из рук в руки всех людей, находящихся в студии, и каждый открыто говорит о себе. Без страха и без стыда. И наши темные, скрываемые части оказываются обезоруженными, когда их вытаскивают на свет.
– Я Татьяна Стивенсон, я была жертвой буллинга, в детстве надо мной постоянно издевались. Не бойтесь говорить о таких вещах.
– Я Геймлих Коннор, много лет назад моя мать пыталась покончить жизнь самоубийством, у нее зависимость от азартных игр. Обращайтесь за помощью к своим близким, я никогда не осознавал, насколько она страдала.
Люди продолжают говорить, не придерживаясь никакого сценария, обнажая свои больные души. Никто не стесняется раскрыть такие секреты, о которых все обычно молчат, потому что об этом стыдно или неловко говорить.
Наконец Дерек опять берет микрофон.
– Если вы страдаете, мы в Big World News хотим вас поддержать. Сегодняшнее событие – это большой урок для всех нас. Надеемся, что помогли вам почувствовать себя не такими одинокими, напуганными и брошенными.
Прямой эфир заканчивается, в студии зажигается свет. Наступает мгновение тишины, и я боюсь поднять глаза на окружающих меня людей, но тут раздаются громкие аплодисменты. Саймон радостно мне улыбается. Я поворачиваю голову и вижу сотрудников других отделов, которые взволнованно смотрят на меня и хлопают. Кто-то силится сдержать слезы, кто-то, наоборот, расплакался. Никаких масок, никаких обвинений, никаких неприятных взглядов. Я вижу, что высказанные и оказавшиеся общими страдания сплотили окружающих меня людей. В толпе я замечаю Фредерика, который восторженно хлопает и свистит.
Дрожащим голосом я спрашиваю у друзей:
– Почему вы это сделали?
В первый день стажировки мы пообещали друг другу никогда никому не раскрывать наши психологические проблемы, а теперь они без колебаний объявили о своих заболеваниях перед тысячами зрителей.
Оливия улыбается и крепко сжимает мою руку.
– Потому что мы команда, Сиа. Навсегда.
Идгар пожимает плечами.
– Хотела забрать себе всю славу, ведьма-демон?
На моих глазах выступают слезы. Я бросаю взгляд на Дерека, стоящего рядом со мной. От него исходит странный свет, который я не могу расшифровать. Он берет меня под руку, прижимает меня к себе и шепчет королевские слова, которые сильнее любых законов сказок.
– Ничего нового, ведьма-гурман.
Он нежно проводит рукой по моим волосам, точно как делал папа. Я закрываю глаза и позволяю аплодисментам и теплу принца окутать меня. Гнев, обида и ненависть держали меня в заложниках долгие годы, вынуждая жить во дворце, утыканном острыми ножами. Но в этот дворец пришел тот, кто не испугался порезаться или испачкаться.
Выступление Сии в прямом эфире пробило все рейтинги и стало вирусным в интернете. Различные организации по лечению психических заболеваний теперь используют его для рекламы своих услуг.
– Как думаешь, ей становится лучше? В ее глазах больше нет этой тьмы, – размышляет Оливия, пока мы поднимаемся по лестнице в мой дом.
– Думаю, ей все еще плохо… но по крайней мере она начала говорить. От заявления, с которым она обратилась к своей матери, у меня мороз по коже. Она с такой яростью смотрела в камеру. Я уверен, она не успокоится, пока не добьется своего. – Я поднимаюсь на последнюю ступеньку, вставляю ключ в замок и открываю дверь.
– Боюсь, она может сделать что-нибудь безумное. Ты же ее знаешь: она все планирует тихо и по-своему. Только Дерек ее понимает. Я рада, что он сейчас с ней.
Я захожу в гостиную, мне нужно забрать кое-какие материалы, прежде чем вернуться в особняк Сии. Оливия предложила помочь мне, видеокамеры слишком тяжелые, их неудобно таскать одному. Как только я переступаю порог гостиной, я чувствую вкусный запах. На кухне горит свет.
– Ты забыл выключить духовку? – спрашивает Оливия.
– Нет… и свет я тоже погасил, – встревоженно отвечаю я.
Из кухни выходит мама. На ней кухонный фартук, глаза красные и мокрые от слез.
– Я слышала, что сказала твоя подруга в прямом эфире, я слышала, что сказал ты. И я сразу подумала, что ты стал таким взрослым. У меня очень смелый, потрясающий сын! Ты стал настоящим профессионалом. Сколько же в тебе боли, каким одиноким ты себя чувствовал. Я подумала обо всем этом и ощутила такую пустоту внутри. – Слезы текут по ее щекам, тушь размазалась, руки дрожат. Она неуверенно делает ко мне шаг.
– Я сбежала, когда тебе очень нужна была поддержка, ты солгал мне, чтобы я была счастлива. Это твоя особенность: ты всегда улыбаешься, когда тебе плохо. А я этого не поняла. Не понимала, как страдает тот, у кого болит душа. Сынок, ты сможешь меня простить?
Она обнимает меня за шею и прижимает к себе. У меня словно камень падает с плеч, и в ту же секунду мама начинает безудержно рыдать. Вдыхая ее запах, я вспоминаю, что могу быть слабым, могу быть уставшим, могу страдать. Я, как ребенок, крепко сжимаю ее, боясь, что она может исчезнуть, что все это лишь сон.
– Прости меня. Ты даже не представляешь, как я тобой горжусь, Идгар, – она окутывает мою боль такой нежностью, какую могут источать только слова матери.
Я чувствую, что пустота, которая никогда не оставляла меня, стремительно сжимается.
У меня мурашки бегут по коже при виде всхлипывающего Идгара, чье сердце едва выдерживает переполняющую его боль. Мать обнимает и утешает его, ее лицо тоже залито слезами.
Их искренние объятия трогают меня до глубины души. Я тихонько пячусь и выхожу из дома. На улице я иду куда глаза глядят, погрузившись в свои мысли.
Я смотрю на дом, где я выросла, а ветер треплет мои волосы. Я и не заметила, как пришла сюда, ноги сами принесли меня на эту улицу, к особняку, из которого я сбежала. Возможно, на меня так подействовала раскаявшаяся мать или надежда, что и мою боль смогут понять.
Несколько мгновений я колеблюсь, прежде чем переступить порог. Я не чувствую ни любви, ни тепла, от этого места у меня не осталось никаких положительных эмоций. Только ледяная пустота. Я слышу смех в саду. Мама и папа весело болтают с соседями за чашечкой чая. Все те же разговоры: дорогие автомобили, недавно открывшиеся магазины, обанкротившиеся компании и новые украшения. Никаких признаков раскаяния, сожаления или печали.
Им не страшно, что они потеряли дочь. Наоборот, они вздохнули с облегчением: теперь на картине их идеального мира нет пятна.
Еще несколько лет назад я бы расстроилась, огорчилась, я бы почувствовала себя брошенной, пыталась бы притворяться той, кем я на самом деле не являюсь. Но теперь я этого не чувствую. Я смотрю на них и понимаю, что это люди, которые не видят любовь, которые не видят самих себя. Они продолжают притворяться, чтобы переиграть друг друга. Замкнутый круг отчаянной скуки и бессмысленной жадности.
Я в последний раз смотрю на лица людей, которые должны были любить меня всем сердцем, и наконец понимаю, что тот, у кого нет сердца, не может любить даже себя. Я разворачиваюсь и ухожу из этой тюрьмы, которая с детства иссушала мою душу.
Звонит телефон.
– Идгар, я решила проветриться, сейчас приду.
У него очень взволнованный голос.
– Мать Сии напала на брата Дерека. Они все в больнице, я еду туда.
– Что?!
Я поднимаю руку и останавливаю первое попавшее такси.
– Не знаю, я не совсем понял. Видимо, она так ответила на обращение Сии в прямом эфире, типа ответный удар.
Вызов, который ей бросила Сиа, привел к новому столкновению в этой бесконечной жестокой иррациональной борьбе.
Приехав в больницу, я нахожу нужную палату – в ней сидит Дерек, сжимающий руку брата, который лежит на постели. Он спит с кислородной маской на лице. Убитая горем мать Дерека с заплаканными глазами сидит рядом с сыном. Полиция опрашивает их, пытаясь восстановить картину произошедшего. Но больше всего меня беспокоит Сиа. Она наблюдает за всеми издалека, погруженная в собственные мысли. Она кажется спокойной, но достаточно взглянуть на ее руки, чтобы понять, что это не так: она сжимает пальцы, безжалостно вонзая ногти в кожу, так что кровь уже капает на пол. Я сажусь рядом с ней и накрываю ее руки ладонью.
– Она чуть не задушила его. Она… пыталась убить его, – шепчет Сиа.
И принимается без остановки повторять, что это ее вина.