При поиске внутреннего баланса человек время от времени неизбежно его теряет и падает. Невозможно всегда твердо стоять на ногах, порой нужно пораниться, чтобы узнать, что значит истекать кровью. И иногда, совершенно неожиданно, он находит баланс в ком-то другом.

И это встреча двух половинок – они могут поддержать друг друга, действуя словно точка опоры и рычаг. Наученные своими слабостями, они снова находят свой путь через ошибки, через отказ быть потопленными.

Оливия

Я плыву без спасательного жилета посреди бушующего океана. Я захлебываюсь, в ушах звенит оглушительная тишина, я отчаянно хочу кричать, но не в силах позвать на помощь.

– Оливия, не позорь меня. Веди себя прилично, никаких глупостей.

Вот как я себя чувствую.

Я в дорогом платье, макияж скрывает следы бессонницы и безумия. Мама приветствует гостей, приглашенных на ужин, с привычной лицемерной улыбкой. На столе полно еды, люди смеются, шутят, ведут бессмысленные разговоры.

«Нельзя, чтобы тебя вырвало здесь, Оливия».

– Ты учишься?

Джоли, одна из гостей, внимательно смотрит на меня, потягивая вино из бокала.

– Я… сейчас прохожу стажировку, – я хочу поскорее закончить разговор. Меня нервирует, что все эти люди на меня пялятся.

Я медленно жую кусочек мяса, перекатывая его во рту. Я беспомощно думаю, что не смогу его проглотить, поэтому тяну время, пытаюсь разжевать его до малюсеньких кусочков, которые проще незаметно выплюнуть.

– Сейчас это модно, да, работать, когда у тебя есть деньги? Я не знал.

За столом раздается гогот, и я чувствую себя униженной. По мнению этих людей, с обычными людьми сближаться бесполезно и неприлично. Богатые не должны изнурять себя трудом и пачкать руки. Они рождаются, чтобы веселиться.

«Нельзя, чтобы тебя вырвало здесь, Оливия».

Я беру салфетку, подношу ко рту и выплевываю в нее кусочки мяса, которые не смогла проглотить.

– Я уверена, Оливия хотела сказать, что… – мать Джоли пытается мне помочь.

– Что я прохожу стажировку вместе с обычными людьми, которые не живут незаслуженно в семиэтажных особняках, – вполголоса бормочу я, но все равно недостаточно тихо.

Папины щеки краснеют, мама пытается спрятать раздражение за строгим выражением, которое всегда появляется на ее лице в щепетильных ситуациях. Она поджимает губы и улыбается.

– Оливия, – тут же обрывает она меня. Я встаю прежде, чем она успевает что-либо добавить.

– С вашего разрешения, я пойду. Мне надо доделать срочную работу.

Не оглядываясь, я ухожу, пытаясь скрыться от этой невыносимой атмосферы. Поднимаюсь по лестнице в свою комнату. У меня дрожат руки, я чувствую, что должна изгнать из себя эту отравленную богатством пищу. Я задыхаюсь в этой одежде, которая не принадлежит мне, меня убивает слишком яркий макияж, кажется, высокие стены вот-вот меня раздавят.

Я забегаю в ванну, упираюсь руками в унитаз и извергаю все из себя. Каждый звук, каждый образ, каждый вкус и всю боль. Прочь все.

«И этот ужин ты тоже испортила». – Джек не упускает случая еще сильнее ухудшить ситуацию.

Тыльной стороной ладони я вытираю рот. Мой желудок превратился в огромную дыру. Я спускаю воду и со слезами на глазах пытаюсь отдышаться. Кажется, я нахожусь на грани смерти, и в то же время внутри меня разливается странное чувство покоя, которое всегда возникает после того, как меня стошнит. Желание раствориться в воздухе, а не продолжать жить в реальности, которая мне не принадлежит.

«Что скажет твоя мама? Запрет тебя в кладовке, как уже много раз делала, когда ты ее позорила? Или еще хуже: отправит тебя в больницу. Ах, прекрасная мысль!» – Джек сидит передо мной.

Я затыкаю уши.

– Прекрати! Прекрати!

«Ты все равно меня услышишь. Я в твоей голове, ты не можешь убежать. Думаешь, опять появится тот жалкий парень и спасет тебя? Не-а, здесь только я, ты и твоя семья».

Тот жалкий парень… Идгар. Я все еще помню нежность его губ и спокойствие, которое меня тогда охватило. Я достаю из кармана телефон и дрожащими пальцами набираю его номер.

«О, звонишь ему… и что дальше? Познакомишь его с мамой? А вдруг с ним все будет так же, как со мной? Две жертвы с одинаковой судьбой». – Джек продолжает играть на моих слабостях.

– Оливия? – голос звучит немного невнятно. При мысли, что я могла его разбудить или отвлечь от чего-то важного, я сразу чувствую себя виноватой.

– Ты в порядке? Где ты? – Его волнение вызывает у меня легкую улыбку.

– Ну… я… – Я не знаю, как выразить словами безумное желание вырваться из этих стен.

Несколько секунд он терпеливо ждет, пока я подберу слова. Но я так мучительно боюсь, что могу испачкать его своими проблемами, напугать тем чудовищем, которое держит меня в плену, что молчу. Возможно, я не должна втягивать его во все это, возможно я… не должна.

– Я сейчас приеду.

– Что?

– Ты дома? Я заберу тебя, – я слышу стук двери.

Он приедет ко мне?

– Оливия, ты дома? – настойчиво переспрашивает он.

– Я дома, – шепчу я.

Джек с досадой качает головой.

– Через пять минут.

Он кладет трубку, а я только от мысли, что сейчас его увижу, чувствую себя защищенной от того зла, которое не могу уничтожить. Упираясь руками в стену, я встаю, умываю лицо и выхожу из ванной. Но в комнате я сталкиваюсь со своей разъяренной матерью. Она не говорит ни слова, она выражает свою ненависть ледяной пощечиной, от которой моя кожа начинает гореть.

– Позорище, – шипит она. Я отворачиваюсь, беру сумку с кровати и молча прохожу мимо нее. – Ты куда собралась?

Я иду по коридору, спускаюсь по лестнице и шагаю ко входной двери. Из обеденного зала слышится смех гостей. Папин шофер, курящий рядом с гаражом, смущенно смотрит на меня, а затем быстро подходит.

– Вы куда-то хотите поехать, синьорина Оливия? Мне подогнать машину?

За спиной раздается категоричный мамин голос.

– Она никуда не едет. Оливия, немедленно вернись. Ты будешь сидеть в своей комнате, пока я не решу, что с тобой делать.

– Думаешь, ты имеешь на это право?

– Я твоя мать.

Я чувствую, как внутри поднимается волна ненависти и обиды. Сейчас я безумно хочу, чтобы она страдала так же, как я.

– Нет, это не так, – шиплю я сквозь зубы. Кажется, я окутана яростью и жажду швырнуть мать в ту же пучину, в которой заставила меня плавать она.

И никакого спасательного жилета.

– Ты не мать, а чудовище. Настолько поглощена имуществом, приличиями, деньгами, своими правами… ты даже не замечаешь, что твоя дочь истощена от этой жизни. Я не могу больше видеть эти стены, я умираю в этом доме. Вы смотрите на людей свысока и постоянно насмехаетесь над ними. Ты гадкая, тебе на всех плевать!

Я не чувствую холода, внутри меня горит огонь, и я хочу поджечь ее, чтобы она превратилась в пепел. Она невозмутимо смотрит на меня, не выказывая никаких эмоций.

– Думаешь, что можешь вылепить из меня что тебе нравится? Будь вежливее, не дерзи, больше улыбайся, выпрямись, чтобы выглядеть стройнее… Ты постоянно повторяла мне эти слова. А когда я вела себя не так, как ты хотела, ты запирала меня в темной кладовке на долгие часы. Когда я была маленькой, то думала, что это нормально. «Все родители так делают», – повторяла я, как дура. Когда я пыталась сблизиться с тобой, ты меня отталкивала и наказывала часами уроков хорошим манерам. Маленькая девочка не могла понять все эти вещи, но для тебя они были важнее всего. Никаких игр, никаких объятий, никаких сказок перед сном. Только наказания и разочарованные взгляды, горькие слова и неуверенность, которую ты вселила в меня, постоянно это повторяя. Тебе следовало быть ласковой, понимающей и нежной со своей дочерью… но ты такой никогда не была. Ты не умеешь любить, мама. Ты никого не любишь. Только себя саму. Боже мой, я тебя ненавижу и всегда буду ненавидеть. Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

Кто-то кладет мне руку на плечо, чтобы я остановилась.

– Хватит, Оливия.

Идгар пытается вернуть меня в реальность. Он тянет меня к себе, снимает свою куртку и набрасывает мне на плечи. Я была в таком бешенстве, что даже не заметила, как он пришел.

На лице моей матери появляется ехидная улыбка.

– Опять сбегаешь? Все равно вернешься вся в слезах, как всегда.

Я поворачиваюсь к ней, сжав кулаки, но Идгар останавливает меня. Он крепко берет меня за руку и качает головой.

– Оно того не стоит, Оливия. Пойдем, – шепчет он.

Желание вернуть ей все зло, которое она мне причинила, увидеть, как она падает в ту же пропасть, куда сбросила мою душу, непреодолимо. Это сильнее меня.

Идгар гладит меня по спине.

– Посмотри, ее всю трясет… она просто не знает, что тебе сказать. Забей. – Он спокойно ведет меня к своей машине.

Он держит меня за руку с такой нежностью, что пустота, которую выжег гнев внутри меня, начинает заполняться. Я сажусь в машину, бросаю последний взгляд на женщину, которая привела меня в этот мир, и замечаю что-то еще на ее лице, кроме полного разочарования, которое я привыкла видеть. У нее кривятся губы, по щеке стекает слеза. Она поворачивается и возвращается к своим гостям. Идгар молча заводит мотор, и машина трогается с места. Я опускаю окно, и ветер сдувает мои волосы с лица. Я глубоко вдыхаю, кажется, воздух стал слаще. Щека до сих пор горит, но мне больнее от воспоминаний, от слов, которые изо дня в день вбивали мне в голову с самого детства.

«Я не для этого тебя родила».

Я переплетаю пальцы и крепко сжимаю их.

«Надо похудеть».

Я прижимаю руку к груди, пытаясь избавиться от этой тяжести.

«Улыбайся и будь милой».

«Где твои манеры, Оливия?»

У меня перехватывает дыхание.

«Дочь Винстонов получила грант, посмотрим, закончит ли она этот курс».

Я наклоняюсь к окну и глубоко дышу носом, но никак не могу прийти в себя. Горло сжимается, я начинаю задыхаться.

«Никаких глупостей».

Все прочие звуки исчезают.

«Не позорь меня, не неси чушь».

Я не осознаю, что машина остановилась, пока Идгар не открывает дверь с моей стороны. Он осторожно берет меня за руки и вытаскивает наружу, я поддаюсь, захваченная глубиной его глаз.

– Повторяй за мной, вот так. – Он вдыхает через нос, задерживает дыхание на пять секунд и потом резко выдыхает. Я повторяю его действия, словно разучилась дышать сама. Звучит абсурдно. Как я могла разучиться дышать? Разве можно это забыть?

– Еще раз, – повторяет он.

Я вдыхаю и выдыхаю еще раз и чувствую, как моя грудь наполняется воздухом. Простота этого действия помогает мне вернуться в реальность и почувствовать твердую землю под ногами. На улице очень холодно, но от Идгара исходит такое тепло, какого я никогда раньше не чувствовала. Растрепанные волосы и безразмерная толстовка противостоят строгости, контролю и одержимости. Его небрежность – идеальное противоядие, которое возвращает улыбку на мое лицо.

– Теперь лучше?

– Лучше, – шепчу я. – К-как ты понял? – спрашиваю.

– Что тебе нужно успокоиться? Я король панических атак, как я мог не распознать ее? – с улыбкой отвечает он.

Даже панические атаки ему удается сделать не такими страшными.

– У меня идея… горячие пончики – лучшее лекарство.

– Что?

– Только не говори, что ты их никогда не пробовала!

Он изумленно смотрит на мое растерянное лицо. Я и глазом не успеваю моргнуть, как мы уже идем, держась за руки, по ярко освещенной улице. Прямо как во сне. В прекрасном сне.

Запах еды щекочет мне нос, вокруг палаток толпятся люди, все шутят и смеются. Идгар, отстояв очередь, протягивает продавцу деньги и с радостной детской улыбкой сжимает в руках несколько пончиков. Мы садимся за свободный столик, в его центре мерцает свеча, от которой исходит приятное тепло.

Идгар испачкал рот сахарной пудрой, он с таким наслаждением жует пончик, что просто светится от счастья.

– Попробуй, тебе сразу станет легче, – обещает он.

Я зачарованно смотрю на него. Возможно ли, что Идгар способен подсластить чудовищную реальность, к которой я привыкла?

Я подношу горячий пончик к губам: крошечный кусочек, и я чувствую, как меня наполняет тепло и сладость.

– Вот это жизнь, – невнятно говорит он, откусывая пончик. У него такое серьезное, сосредоточенное лицо, что я не могу сдержать улыбку. Он умеет находить радость даже в самых незначительных вещах. А для девушки с невидимой болью нет лучшего лекарства. Идгар тактично берет еще один пончик и медленно ест, чтобы я могла спокойно доесть свой. Он понимает мои мысли раньше, чем я успеваю их сформулировать. Только тот, кто сам разрушен, способен понять, как это – ходить по осколкам.

– Красиво, да?

– Что?

– Огни фонарей, свечи, пончики, ветер…

Мне приятно оттого, что он радуется этим простым вещам. Огни фонарей, свечи, пончики, воздух.

– Да, – соглашаюсь я. Я замечаю, что люди подносят ладони к свечкам, чтобы согреться, я тоже протягиваю руку, но чуть не обжигаюсь.

– Держи руки ниже, там не так горячо. – Он кладет руки на мои ладони и направляет их. Я замираю, ощутив его нежные пальцы на своей ледяной коже.

Только сейчас я понимаю, что ему, наверное, тоже холодно, но он отдал мне свою куртку, когда я ругалась с мамой. И он не попросил меня рассказать, что случилось.

– Тебе не любопытно?

Он непонимающе на меня смотрит.

– Что случилось между мной и мамой и тогда, когда я лежала на дороге…

– У меня нет вопросов.

Его краткий ответ вгоняет меня в ступор. Его это не волнует? Или эта тема кажется ему скучной? Ну конечно, кто захочет слушать рассказы о сумасшедшей, которая видит призраков.

– У меня нет вопросов, но я хотел бы знать, из-за чего ты грустишь. Я не хочу навязываться – если хочешь рассказать, я выслушаю. Если не хочешь, меня это не оттолкнет.

Могут ли две половинки встретиться, если обе они захвачены штормом гораздо больше них самих?

– Ты примешь меня за сумасшедшую…

– А кто в этом мире нормальный?

С его точки зрения, у моих проблем есть решение.

И вот, совершенно неожиданно прекрасным вечером, наполненным ароматом пончиков и теплом свечей, я рассказываю Идгару о призраке, который живет со мной. Он ни разу не прерывает меня, ловит каждое слово. В самых тяжелых моментах он нежно сжимает мою руку, словно пытаясь облегчить мои страдания.

– А сейчас ты его видишь?

Его слова напоминают о присутствии моего призрака. Он сидит рядом со мной, но я не слышу его. Как будто Идгар каким-то образом выключил его голос.

– Да… он с нами. – Я боюсь показаться сумасшедшей, но Идгар слушает меня очень серьезно.

– Он может нас слышать?

– Да, он слышит каждое слово.

– Он говорит с тобой?

– Сейчас нет, но обычно да… думаю, твой голос заглушает его. Я не слышу его, когда ты что-то говоришь, – признаюсь я.

– Тогда я буду болтать до тех пор, пока ему это не надоест и он не сбежит от тебя, – его милая угроза производит на меня сильное впечатление.

– Ты правда готов это сделать?

– Да.

Неожиданно мне хочется улыбнуться, совсем не так, как обычно. Впервые в жизни я позволяю другому человеку управлять моим кораблем в неизведанных морях. И, выпустив штурвал из рук, я наконец начинаю дышать полной грудью.

– Я не кажусь тебе сумасшедшей?

– А я кажусь тебе сумасшедшим?

– С чего вдруг?

– Мной тоже управляет призрак человека, который покинул этот мир много лет назад. Только мой призрак не злой, моя сестра никогда не заставила бы меня страдать.

Эвелина.

Мы оба привязаны к невидимым душам.

– Ты скучаешь по ней?

– Ужасно… – его улыбка становится печальной. – Но я стараюсь убедить самого себя, что она в лучшем мире, где нет насилия. Ей там нравится, там много горок, качелей и цветов, всегда светит солнце и нет ни дождя, ни зла.

Он изо всех сил старается улыбаться, но слезы на глазах выдают его. Невероятно, что он смог сохранить искренние эмоции в том аду, где ему приходилось жить изо дня в день.

– Короче, у нас обоих прямо-таки образцовые родители. Я думал, это я главный неудачник, но ты тоже не промах…

После его слов меня охватывает безудержный хохот.

И вот вечером, сотканным из огней и нежности, две страдающих половинки находят покой во взаимной поддержке.

Впервые в жизни я чувствую себя легкой. Я чувствую себя живой.