Почему мы боимся упасть?

Падать не страшно.

Почему мы боимся страдать?

Страдать не страшно.

Страх связан с одиночеством – если рядом есть плечо друга, мы выстоим в любой ситуации.

Даже смерть не страшна, если у нас есть кто-то, кто будет помнить нас вечно.

Дерек

Я надеваю футболку, стараясь не стянуть бинты, которые только что наложил Кевин.

– Ты же знаешь, что твое тело не может бесконечно регенерировать, да? Ты убиваешь себя.

– Избавь меня от лекций, – прерываю я его.

Я поправляю футболку и сползаю с больничной кушетки. Острая боль пронзает грудь, и мне приходится еще замедлиться.

– Серьезно, Дерек, – укоризненно продолжает он. – Хватит уже измываться над собой, а потом приползать ко мне и просить тебя подлатать. Если бы твоя мать могла видеть, она была бы в ужасе. В какую передрягу ты угодил на этот раз? Кровоподтеки на спине реально жуткие.

Я вполне его понимаю: каждый раз, когда я получаю синяки и травмы, я прихожу к нему с просьбой скрыть мои раны, чтобы я выглядел максимально нормально.

Я подхожу к его столу и беру листок бумаги.

– Это рецепт?

Он забирает его у меня из рук.

– Остановись, нельзя сидеть на успокоительных вечность. Давай попробуем справиться с этим по-другому, Дерек.

Я вздыхаю.

– Я это уже слышал. Просто дай мне рецепт, мне он необходим, иначе я с ума сойду. Вчера я с трудом смог сдержаться.

– И что бы ты вчера сделал по-другому, если бы принял таблетку, помимо того, что довел бы себя до ручки? – Он откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди.

У меня в голове возникает образ Сии: глубокие соблазнительные глаза, пьянящий аромат и обаятельное упрямство.

Я откашливаюсь.

– Ничего.

Я пытаюсь выбросить из головы вкус ее губ.

– Не верю.

Отражение в зеркале почти меня пугает: правая скула синеватого оттенка, нижняя губа опухла, на брови большой белый пластырь.

– Ну? Не хочешь рассказать мне, что случится, если ты перестанешь принимать таблетки? В прошлый раз ты неплохо без них справился.

– Ты имеешь в виду тогда, когда я сломал руку, ударив кулаком по зеркалу? Неплохо не то слово, – бормочу я.

Я беру куртку с вешалки и осторожно одеваюсь.

– Кроме того, что тебя избил неизвестный, что еще произошло на этот раз?

– Это был не неизвестный, а Себастьян.

Кевин бледнеет, ручка выпадает у него из руки, он растерянно морщит лоб. На несколько мгновений повисает тишина. Он поправляет очки на носу и встает.

– Этот говнюк? Ты шутишь? – Он берет телефон и набирает чей-то номер.

Я останавливаю его, качая головой.

– Нельзя никому звонить. Ты лучше меня знаешь, что это бесполезно, забей. Я постараюсь держаться подальше от его компании, чтобы меня не видели…

– Ты шутишь, что ли, Дерек Хилл? Говоришь так, будто сам виноват, но это же бред! Тебе напомнить, что натворил этот мудак?

– Нет, он уже заплатил за это. Он потерял ногу, ходит теперь на протезе. Я не хочу застрять в этом бесконечном круге ненависти и мести.

Он ослабляет галстук и глубоко дышит, чтобы успокоиться. Он потрясен, потому что знает истинную причину моей ярости, знает, почему я вышел из себя, почему я сижу на успокоительных, и знает даже, какие монстры могут пробить мою защиту. Он протягивает мне подписанный листок.

– Держи рецепт. Если я узнаю, что…

– Ничего не случится.

Я закрываю за собой дверь, спускаюсь к главному входу и выхожу на улицу.

Кевин – врач и друг, какому позавидовали бы многие. Мама консультировалась с ним по поводу Тайлера. Именно Кевин направил ее в больницу, где брат сейчас лежит, именно Кевин организовывал все процедуры. Когда он узнал, что я страдаю от приступов гнева, и о моих самых ужасающих галлюцинациях, он не захотел сразу от них избавиться. Напротив, он их принял и постарался выяснить их причину. Он выписал мне лекарства для облегчения симптомов, и таблетки вместе с сеансами психотерапии постепенно успокоили волну ярости, которая вела меня к самоуничтожению.

Мое тело – бомба замедленного действия, которую я постоянно пытаюсь обезвредить.

Но у меня появилась зависимость от этих таблеток. Когда я не принимаю лекарство, ладони начинает покалывать, руки дрожат, голова болит и появляется ощущение, что все вокруг меня расплывается. Я делаю все возможное, чтобы не перейти ту тонкую грань, которая отделяет меня от безумия. Я не могу позволить своим слабостям и галлюцинациям, которые живут только у меня в голове, взять верх. Я не могу позволить себе сломаться.

– Доброе утро! Хорошо спалось после того, как ты поцеловал девушку и сбежал, как последний трус?

А вот и та, которая может меня сломать одним взглядом. Стоит прямо у моего дома. Упирается локтями в капот черного джипа, в джинсах и короткой белой футболке, которая открывает ее пупок. Черные очки она сдвинула на кончик носа.

– Язык проглотил, ледяной принц?

Я вздыхаю.

– Что ты здесь делаешь?

– Издеваешься? Ты не отвечал на мои звонки, нас ищет псих, потому что у меня обнаружилось компрометирующее его видео, – она делает небольшую паузу и подходит ко мне, – и, вдобавок ко всему, ты поцеловал меня и свалил, Дерек.

Меня завораживают ее глаза, темные, как бездонные колодцы. Она бесстрашно смотрит на меня. Почему-то невидимая стена, которую я выстраивал годами, рушится перед ней. Я делаю шаг назад, мне нужно держаться на расстоянии.

– Так получилось.

– Так получилось? Не пудри мне мозги. Думаешь, тебе восемнадцать и у тебя гормональный взрыв? – она довольно улыбается.

Соседи выглядывают из окон: для них эта сцена прямо как поход в кинотеатр на новый фильм. Я замечаю, как они разглядывают дорогую машину Сии, наверняка недоумевают, почему эта богатая девушка приехала к такому, как я. Люди всегда ею интересуются. Она может стоять, сидеть, молчать, даже спать… но все равно будет привлекать всеобщее внимание. Она словно яркий маяк, от которого никто не может отвести взгляда.

– Ну конечно, а теперь ты демонстративно молчишь с этим невозмутимым выражением на лице. Знаешь, я это не выдумала.

Она откидывает волосы, показывая шею.

– Смотри: это твой засос, Дерек.

В моей голове тут же вспыхивает яркое воспоминание о ее мягкой коже. Я опускаю глаза, чтобы она не увидела эмоции, раздирающие меня изнутри.

– По-твоему, я это сама сделала? – Она снова показывает на шею, будто обвиняя меня в преступлении. – Смотри, как сильно ты меня укусил. У тебя будто была ломка…

Я беру ее за руку.

– Сиа, прекрати.

Она с усмешкой подмигивает.

– О, ты опять начинаешь. Обычно ты берешь меня за запястье, а потом…

Я тут же отпускаю ее руку, она смеется.

– Ладно, принц. Поедем вместе на работу, – она касается пальцами моей руки.

Всего лишь обычное прикосновение, а я уже чувствую, как меня окутывает ее завораживающий запах. Мое дыхание учащается, мысли путаются, сбивая мои ориентиры.

Я отдергиваю руку.

– Не надо меня подвозить. Я сам доберусь.

– Ты всегда очень холодный… а вчера был горячий. Что случилось? Сожалеешь о случившемся?

В ее взгляде мелькает любопытство вперемешку с весельем. Как будто она заранее знала, что я сделаю шаг назад. У Сии, в отличие от меня, нет никаких границ, никаких стен. Она болтается между безумием и абсурдными фантазиями, которые выражаются в ее непостижимом языке.

Я пристально смотрю на нее.

– А если я скажу да?

Ее реакция отличается от реакции любой другой девушки в подобной ситуации. Она начинает смеяться, как будто я рассказал ей очень смешную шутку. Потом она подходит ко мне ближе, и меня затягивает глубокая тьма ее глаз.

– Я буду умолять тебя снова передумать.

При этих словах холод, который обычно замораживает всех моих демонов, исчезает с невероятной легкостью. Она меня не боится.

– Ты не знаешь, о чем говоришь.

Никто не может выжить на необитаемом острове, границы которого я так защищаю. Он наполнен кровью, скорбью и грехами. Мама потеряла зрение, когда попыталась взглянуть на него. Тайлер потерял рассудок, когда вдохнул его воздух.

Все что-то теряют, когда соприкасаются с тем, что я скрываю. Точнее, все что-то теряют, когда подходят ко мне слишком близко.

– И не надейся. Я любопытная и не сдамся, тем более теперь, когда я почувствовала вкус твоего безумия.

Она не понимает, о чем говорит, – на самом деле никто не хочет видеть, никто не хочет знать. Я должен оставаться внутри границ. Я не могу пересечь их. Я не должен их пересекать.

Я молча поворачиваюсь к воротам дома и достаю ключи.

– Когда ты меня целовал, то на секунду замер. И в этот момент я прочитала кое-что, отличное от сожаления. Немного похоже на то, как когда кто-то обжигает пальцы о пламя: ты обжег пальцы, но словно хотел гореть вечно, несмотря на боль. Вот теперь мне интересно, что же тебя удерживает от этого…

Я замираю с ключами в замке. Ее тяжелый взгляд прожигает мне спину. Она перешла границу.

Я поворачиваю ключ.

– Этого не повторится, Сиа. Садись в машину и уезжай.

Я открываю калитку и захлопываю ее за собой. Зайдя в дом, бросаю взгляд на улицу: через окно я вижу, что она вздыхает и поворачивается к машине. Не знаю, что она задумала. И не знаю, понимает ли она, что от меня лучше держаться подальше.

Дома я тут же наливаю стакан воды и выпиваю две приготовленные таблетки. Закрываю глаза, пытаясь вернуть душевное равновесие.

Я говорил, что из-за нее все может пошатнуться… но я не ожидал, что увлекусь ею до такой степени, что забуду все свои ограничения. Я не могу быть с ней, она существо без тормозов, без правил, без четких границ. Я не могу позволить себе это сделать.

Оливия

Чувствовать, что задыхаешься, и притворяться, что дышишь.

Мама и папа завтракают и увлеченно обсуждают последние городские новости. Я смотрю на полную тарелку, которую поставила передо мной официантка, и борюсь с желанием отодвинуть ее от себя.

Запах горячей еды щекочет мне нос.

«Нельзя, чтобы тебя вырвало здесь, Оливия».

Я глубоко вдыхаю и отпиваю немного горячего шоколада. Он должен быть сладким, но вместо этого я чувствую, как по моему горлу течет кислота. Интересно, это из-за людей, которые сидят рядом, или из-за какого-то наказания небес? Я помешиваю ложкой в чашке, стараясь не привлекать к себе внимания.

«Нельзя, чтобы тебя вырвало здесь, Оливия».

– Ты слышал, Стив? Суиллоны открыли новый магазин, интересно, как это они смогли получить такой кредит? – Мама просматривает новостные сайты на телефоне, потягивая кофе.

– Ну конечно, у них хорошие связи, – папа бросает взгляд на мою тарелку. – Оливия, ты ничего не ешь. Не понравилось?

– Я просто задумалась… – Я откусываю кусочек тоста под их пристальными взглядами. Мама все равно недовольна, она смотрит на меня так, словно хочет разобрать меня на части, чтобы разыскать неполадку, мой изъян.

«Нельзя, чтобы тебя вырвало здесь, Оливия».

«Они тебе не верят. Разве ты не видишь, как мать на тебя смотрит? Хочешь, чтобы тебя раскрыли?» Голос Джека резко врывается в мои мысли.

Он сидит напротив меня, на стуле рядом с папой. Смотрит на меня, безжалостно подмечая любую мою слабость. Никто даже представить себе не может, каково это – жить с призраком, который хочет затащить тебя в глубокую холодную бездну. Никто.

– Что скажешь, Оливия?

– О чем?

– Вечно ты витаешь в облаках. Нас пригласили на прием в конце месяца, не хочешь пойти туда с Эндрю? – спрашивает мама.

От одной только мысли о том, чтобы снова пойти на вечеринку, где все только и делают, что хвастаются своими деньгами, у меня скручивает живот. Разумеется, эти светские рауты безумно нравятся Эрике Лид, одной из самых влиятельных женщин в городе. И если эта женщина – твоя мать, ты неизбежно оказываешься в центре внимания и под гнетом завышенных социальных ожиданий.

Не важно, что у тебя в голове. Важно только, какой тебя видят. Они планируют проекты и программы с твоим участием, даже не спрашивая твоего согласия. Невидимое насилие, оставляющее синяки, которые ты никак не можешь залечить.

«Скажи, что ты не пойдешь», – приказывает Джек.

Я сжимаю чашку в руках. «Нельзя, чтобы тебя вырвало здесь, Оливия».

– Я не пойду, – повторяю я.

– Что, прости? – Мама удивленно поднимает бровь.

– Я… у меня работа с командой в BWN… не думаю, что у меня будет время…

– Не думаешь? Ну а я думаю, что у тебя есть время. Возражения не принимаются.

Джек подходит ко мне и шепчет мне на ухо злые, гадкие слова. Холод ползет по моей коже, и появляется нестерпимое желание избавиться от этой мерзости, которая сжирает меня изнутри.

«Нельзя, чтобы тебя вырвало здесь, Оливия».

«И ты, как всегда, не смеешь ей возразить. – Я стараюсь спрятать страх, который охватывает меня при словах Джека. – Ты всего лишь марионетка, Оливия».

Я делаю глубокий вдох и встаю со стула. Хватаю сумку и куртку и выбегаю из ресторана. Дыхание учащается, я слышу за спиной шаги Джека, он следует за мной тенью, от него невозможно сбежать.

– Садись в машину, Оливия, – мама догоняет меня и тащит за руку в машину, за рулем которой сидит наш водитель.

– Куда мы? Я хотела поехать на работу на велосипеде, – я пытаюсь понять, почему планы внезапно изменились.

Мама обычно торчит в салонах красоты или шатается по бутикам. Сейчас она сидит напротив меня с каким-то мстительным выражением на лице.

– В больницу, – ледяным тоном произносит она.

Я застываю от ужаса, не могу даже рта открыть. Меня охватывает паника, я невольно сжимаю руками куртку, мечтая только о том, чтобы немедленно отсюда исчезнуть.

Уже много лет она не возила меня в больницу, но по ее улыбке я догадываюсь, что это тщательно проработанный план, чтобы запугать меня, чтобы держать меня под контролем. Она всегда так делает, когда перестает понимать, о чем я думаю.

Предупреждение.

Угроза.

В мгновение ока я оказываюсь в больнице. Я хочу вырываться, бежать, кричать. Я хочу сопротивляться. В голове всплывают все мучительные часы, которые я провела здесь взаперти. Насильственная забота, осуждающие взгляды и абсолютное бессилие.

С потухшим взглядом я захожу в кабинет врача. Мама болтает с медперсоналом, прекрасно играя роль хорошей матери, которая беспокоится о своей дочери.

– Итак, Оливия… как дела? – Доктор МакГуарди, мужчина лет шестидесяти, задумчиво смотрит на меня.

– Хорошо, – еле слышно шепчу я, не в силах скрыть дрожь, которая постепенно охватывает мое тело.

Пристальные взгляды персонала всегда такие: словно они знают, что перед ними привидение, которые хочет выглядеть человеком.

«Нельзя, чтобы тебя вырвало здесь, Оливия».

– Итак, давай тебя взвесим. Пожалуйста, сними куртку и обувь. Не должно быть ничего лишнего. Ну, ты и сама все это знаешь.

Я выполняю его просьбу с глубочайшим смирением. Встаю на весы, голова начинает кружиться, а пульс учащается.

– Ты правильно питаешься, Оливия?

«Солги». Джек касается моих волос ледяной рукой.

– Да, просто у меня на работе сейчас бешеный ритм, – я вежливо улыбаюсь.

Затаив дыхание, я поскорее схожу с весов и тороплюсь надеть куртку. Но доктор МакГуарди останавливает меня.

– Сними толстовку.

По одному его взгляду я понимаю, что он обо всем догадался: я больше не могу врать. Он раскрыл мой обман, иллюзию, которую я старалась поддерживать изо всех сил.

Под внимательным взглядом врача я снимаю толстовку. Под ней на мне надета куча одежды, которую я ношу, чтобы имитировать формы нормального человеческого тела.

Я стараюсь не смотреть на него, и так знаю, что он меня осуждает.

«Нельзя, чтобы тебя вырвало здесь, Оливия».

– Снимай все, Оливия.

Я снимаю второй слой одежды, потом третий, четвертый. Расстегиваю пояс, который обернула вокруг бедер. Остается только куча острых холодных костей.

Я ношу на себе эту одежду, чтобы скрыть от чужих глаз, как тает мое тело, чтобы избежать осуждающих взглядов. Медленно умираю из-за собственной изощренной лжи.

– Почему ты опять это делаешь? – укоризненно спрашивает врач.

– Не говорите маме.

– Если скажешь, от кого пытаешься убежать.

– Я ни от кого не убегаю, – холод пронизывает мое тонкое тело. – Все под контролем.

Он молча о чем-то думает. Я знаю, что он будет расспрашивать меня. Он всегда так делает. И все же я надеюсь, что он сможет закрыть на это глаза и отпустить меня. Надеюсь, он просто забудет обо всем.

«Нельзя, чтобы тебя вырвало здесь, Оливия».

«Тебе крышка», – издевается надо мной Джек.

– Заткнись, – бормочу я, измученная его голосом, который беспрерывно клокочет в моей голове.

«Тебя опять запихнут в больницу? Ты просто не умеешь врать, достаточно немного надавить, и ты во всем признаешься. Ты не меняешься, ты жалкая», – весело шепчет Джек.

Я закрываю глаза, изо всех сил стараясь не сорваться прямо здесь. Я быстро натягиваю на себя всю свою одежду, пытаясь игнорировать комментарии Джека. Но он повышает голос, и тупая боль начинает стучать в висках.

– Я могу идти? – торопливо спрашиваю я, чувствуя, что вот-вот свихнусь.

– Что с тобой происходит? Ты вся вспотела и выглядишь напуганной. Спрашиваю еще раз: от чего ты убегаешь?

«Да, Оливия. Скажи, от чего ты убегаешь, давай!» – Джек радостно смеется.

Он сидит на письменном столе доктора МакГуарди и ехидно смотрит на меня.

– На что ты смотришь?

Я моргаю.

– Ни на что. Извините, я тороплюсь. – Я хватаю сумку и выскакиваю за дверь, не давая ему возможности продолжить разговор.

Я бегу к выходу. По дороге замечаю мамин довольный взгляд: она добилась своей цели. Она напомнила мне, кто я, напомнила, что я не могу излечиться, что я всегда буду пешкой в ее руках.

– Синьорина Оливия, куда же вы? – водитель, который привез нас сюда, пытается меня остановить.

Я заскакиваю в первый же автобус, который подъезжает к остановке перед больницей, и позволяю себе погрузиться в хаос переживаний.

Я снова чувствую себя голой. Я снова чувствую себя непонятой. Я снова чувствую себя виноватой.

А я хочу просто быть невидимой, хочу, чтобы все это закончилось. Хочу, чтобы люди позволили мне исчезнуть, хочу, чтобы их не возмущали мои страдания.

Хочу… Хочу раствориться в воздухе без остатка.

«Убегаешь? Как всегда, – голос Джека звучит как приговор, который невозможно отменить. – Бесполезно притворяться, что ты меня не видишь. Я знаю, что ты меня слышишь».

Я чувствую, как он сердито дотрагивается до моей щеки.

«Я знаю, что ты ощущаешь меня рядом».

Я подавляю очередной рвотный позыв и случайно толкаю женщину. Она ругается, от чего я чувствую себя еще более ничтожной и жалкой.

– Извините, – тихо говорю я.

Я поднимаю глаза, стараясь не обращать внимания на неодобрительные взгляды людей, и понимаю, что мы находимся недалеко от здания BWN. Отсюда я уже могу дойти пешком. Я торопливо выхожу из автобуса, чтобы не наделать глупостей на глазах у всех этих людей.

«Нельзя, чтобы тебя вырвало здесь, Оливия».

Я тороплюсь в единственное место, где могу спокойно сбросить тяжесть, которая давит мне на грудь. Заметив Сию, Дерека и Идгара, стоящих в холле, я ускоряю шаг. Пробегаю мимо них, не оглядываясь. Чуть ли не задыхаясь, забыв, как дышать, захлопываю за собой дверь.

Я врываюсь в первую же кабинку и позволяю всей мерзости, которая накопилась внутри меня, выйти наружу. Мое лицо мокрое от слез, кажется, что каждый сантиметр моего тела горит.

Я нажимаю на кнопку слива, и вода уносит следы насилия, которое я совершаю над собой без малейших колебаний. Я сажусь на пол. Мои ноги больше не выдерживают всю эту ложь. Сердце стучит в горле, руки дрожат, волосы прилипли к щекам.

Я слышу, как открывается дверь, и фигура Сии заслоняет свет. Она садится передо мной в той же позе, что и я. Смотрит на меня без страха, упрека или отвращения. В ее глазах нет осуждения.

Она не задает вопросов. Не открывает рот.

Мы очень долго просто сидим молча. Никто из нас не издает ни звука.

Наконец Сиа произносит:

– Ты сильнее этого, Оливия.

– Тебе делать больше нечего, кроме как сидеть тут с такой неудачницей, как я? – шепчу я хриплым голосом.

– У меня был тот же вопрос, когда я не выходила из дома, а ты завалила меня голосовыми сообщениями, – с улыбкой отвечает она. – Ты мне сказала, что хорошо умеешь слушать.

– Да, умею.

– Я хочу, чтобы ты попробовала говорить.

Просьба Сии повисает в воздухе, мы опять молчим. Говорить? Какой смысл говорить, если тебя никогда не могут правильно понять? Какой смысл говорить, если люди уверены, что у них уже есть ответы на все вопросы? Какой смысл говорить, если никто не слышит твоего голоса?

Говорить?

– Я хочу… – Я пытаюсь сформулировать предложение так, чтобы оно звучало не слишком пугающе, но понимаю, что невозможно сказать то, что я хочу, красивыми словами. – Я хочу бесшумно исчезнуть, хочу уйти, не оставив никаких следов. Думаешь, это возможно? Исчезнуть, стереть себя, удалить. Я хочу проснуться утром и не заставлять больше себя дышать. Так утомительно носить маску, чтобы не шокировать тех, кто не хочет видеть плохое. Утомительно сжиматься в комок, думать, что ты достигла предела терпения, а потом обнаружить, что все это будет повторяться бесконечно. Другие люди не знают, каково это – мечтать умереть; не понимают, каково это – постоянно слышать несуществующие голоса. Они ничего этого не знают. Но легко судят тебя. Они смотрят на тебя и говорят: почему ты так поступаешь? Как будто человек по собственной воле решил родиться сломленным, неправильным, неизлечимо больным.

Я делаю небольшую паузу, чтобы вытереть слезы со щек.

– Мало кто понимает, что принуждать кого-то бороться, когда он этого не хочет, – насилие. Желание видеть меня веселой, здоровой и улыбающейся – это эгоизм и чистое безумие. Это не я больна, а они, те, кто этого не понимают. Они не могут принять тот факт, что я не хочу жить.

Сиа задумчиво потирает подбородок, молчит какое-то время, а потом начинает говорить. Не знаю, как у нее это получается, но каждое ее слово бьет прямо в цель.

– В этом нет ничего плохого, Оливия. Если ты хочешь исчезнуть, вперед. Обещаю, что буду всегда тебя помнить, ты не будешь забыта. Я расскажу сказку о русалочке, которая научилась говорить, но не смогла преодолеть волн, чтобы поговорить с кем-нибудь. Я расскажу всем, что море, в которое ты бросилась, было слишком жестоко.

Сиа встает.

– Если ты этого хочешь, вперед. Стирай, удаляй все свои следы. Он будет счастлив.

Он?

Ну конечно, я и забыла, что Сиа единственная ощущает его присутствие. Она знает, что я живу с тяжестью чужой души.

– Этот ублюдок и сейчас на нас пялится, да? – как всегда непринужденно спрашивает она.

Я непроизвольно улыбаюсь.

– Знаешь, Оливия, – вздыхает она, взявшись за ручку двери, – нормально хотеть исчезнуть: этого желают все сломленные существа вроде нас. Если ты когда-нибудь поймешь, как это сделать, обещай рассказать мне, прежде чем стереть себя окончательно.

Она поворачивается ко мне и сочувственно протягивает руку. Она понимает всю тяжесть моих мучений, невидимых для других, и от этого мне становится легче. Хотя бы один человек не просит меня жить, а разделяет мою боль, так похожую на ее.

– Обещай мне, – повторяет она, не убирая руку. Она ждет, чтобы я согласилась на ее предложение, и я не знаю, считать это очередным проявлением безумия или знаком истинной любви. Но что бы там ни творилось в голове у Сии Карилло, она никогда не заставит меня бороться, если я сама этого не захочу.

А мне этого достаточно.

Я беру ее за руку и встаю.

– Обещаю.

Безумное обещание, которое не дал бы ни один здоровый разум.

Как только я выхожу из туалета, мне в нос ударяет запах горячего шоколада. Рядом, прислонившись спиной к стене, нас терпеливо ждет Идгар. В руках у него картонный поднос со стаканчиками и булочка.

– Чен, меня ждешь?

Вопрос Сии вызывает у Идгара смех.

Идгар протягивает ей черный кофе, именно такой, как ей нравится.

– Ты же в курсе, что мир не крутится вокруг тебя, ведьма-демон?

Она широко улыбается и уходит в вестибюль.

– А это тебе. – Идгар протягивает мне стаканчик с горячим шоколадом.

Холодными трясущимися руками я беру его и пытаюсь сделать глоток. В отличие от утреннего напитка, у этого прекрасный вкус, сладкий. А Идгар не знает, что я практически не могу наслаждаться тем, что ем, не чувствую вкуса того, что меня окружает.

– Тебе лучше?

Идгар не знает, что звук его голоса способен заглушить голос Джека.

– Теперь… уже лучше, – признаюсь я.

Он не задает неприятных вопросов, ничего не требует и не смотрит на меня с навязчивым любопытством, к которому я никогда не привыкну. Это так странно.

Странно, что мы сближаемся через наши страхи и слабости, которые сами по себе отдаляют людей от нас.

Парень с темными растрепанными волосами, тонущий в своих безразмерных толстовках, парень, который живет в каком-то своем измерении, вечно таскает на себе кучу сумок и неуклюже сшибает ими все на своем пути, этот парень – дезориентированный, взъерошенный, крайне тревожный – сейчас нежно мне улыбается, пробуждая во мне силы, которые казались исчерпанными, и зажигая во мне свет.

Волшебство момента нарушается появлением худшего из кошмаров. Стоящие неподалеку Сиа и Дерек встревоженно смотрят на нас.

– Какого хрена здесь делает Себастьян?