Жила-была оперная певица, очаровывавшая целые театры силой своего голоса. Он доносился до темных душ и мрачных сердец, был утешением для каждого человеческого существа. Легкое прикосновение, позволявшее им обрести покой. Однако семья девушки презирала ее дар, потому что считала пение ненастоящей работой, а выступления позором.
Это повторяли каждый раз, когда она пела для них.
Она не могла проникнуть в их сердца так, как проникала в другие, и ее семья унижала и насмехалась над даром, которому многие завидовали.
И вот однажды девушка спросила у матери:
– Мама, что я должна сделать, чтобы вы перестали презирать меня?
Мать с раздражением посмотрела на нее. Она в очередной раз объяснила, что, пока она будет заниматься своим бессмысленным увлечением, никто не будет воспринимать ее всерьез и никто ее не полюбит.
– Что ты сможешь нам дать, когда вырастешь? Твоя сестра выйдет замуж за богатого человека и купит нам землю. Твой брат открыл фирму и поделится с нами своими доходами. – Отец с гордостью перечислял достижения других своих детей.
– А ты? Что дашь нам ты своим пением? – Мать весело рассмеялась, увидев выражение лица дочери.
В этот момент появилась кровь. Дочь, которая любила петь и могла брать ноты, высокие словно горы; дочь, которая с помощью мелодий рассказывала давно забытые истории… эта дочь приготовила подарок для своих родителей.
С улыбкой на лице она протянула им его и упала на пол.
Говорят, что оперная певица отдала им собственные голосовые связки, оборвав этим свою жизнь.
– Ты делаешь правильный выбор. – Билл гладит маму по спине.
Она в этом не уверена. Она продолжает смотреть на меня несчастными глазами, как будто меня у нее отбирают. Майкл приносит чемоданы и ставит их возле двери. Он всегда мечтал об этом моменте, об этом счастливом дне, когда лишний кусочек головоломки отбросят.
– Идгар, я наготовила еды и купила все необходимое… я буду приходить каждый день, чтобы убедиться, что у тебя все есть. – Мама взволнованно мнет руки.
Я знаю, что ее съедает чувство вины, она боролась до последнего, пытаясь быть рядом со мной, дать мне время. Она хотела, чтобы я смог принять Билла и Майкла как новую семью, как счастливый конец. Как сделала она. Но Билл и Майкл не являются частью моего мира, я не выношу их присутствия и не понимаю, почему она без ума от мужчины, который кичится своим богатством при любом удобном случае. Все произошло незаметно: сначала они попросили ее остаться у них на ночь, потом на выходные, а потом убедили ее сердце, что в этом маленьком доме слишком много боли. Как можно их винить? Ведь это правда. Здесь слишком много боли, я задыхаюсь, но не решаюсь отпустить ее. Для меня это единственное место, где я еще чувствую запах Эвелины.
На стенах до сих пор остались карандашные линии: каждый месяц мы вместе меряли свой рост. Пол в коридорах истоптан бесконечными играми в прятки и салочки. Как я могу отказаться от последнего живого воспоминания? Тоска будет преследовать меня, и в итоге я окончательно сойду с ума.
Майкл вздыхает.
– Взрослый уже, не помрет.
Он смотрит на меня с неприязнью: по его мнению, я не заслуживаю такого внимания. Для него я всего лишь чудовище, которое топчет сердце матери. Теперь у него есть недостающая карта – мать, которой у него никогда не было, – и он никому не позволит к ней пальцем прикоснуться.
Билл кладет руку на мамино плечо.
– Пора идти, машина ждет.
Она кивает, ловит мой взгляд и смотрит на меня так, будто я сломанная вещь, которую ей не удалось починить. На лице чувство вины и невысказанные извинения.
Я натянуто улыбаюсь.
– Не заставляй их тебя ждать.
Эвелина хотела бы этого, хотела бы, чтобы мама была счастлива. А ее счастье не связано с домом, полным боли; с сыном, который просыпается по ночам от собственных криков; с пистолетом, который никому нельзя трогать; с призраком, который не хочет покидать настоящее.
– Ну, я пойду… – Она подходит и крепко сжимает меня в объятиях. Замирает на несколько секунд. Она сжимает мои плечи и вдыхает мой запах, будто хочет запечатлеть его внутри себя. Я глажу ее по спине.
Билл откашливается.
– Нам надо идти, дорогая.
Она отрывается от меня и мокрыми от слез глазами смотрит на меня в последний раз. Я выдавливаю из себя самую ослепительную улыбку, какую только могу, и провожаю маму до двери, снова и снова повторяя, что со мной все будет в порядке. Билл приобнимает ее, они вместе переступают через порог и выходят. Чем дальше она отходит, тем меньше становится моя улыбка, а внутри меня разверзается рана, которая никогда не заживет. Я тихонько закрываю дверь, чувствуя себя монстром, приговоренным к одиночеству. Это не могло закончиться иначе. Я знал, знал, что этот день настанет. На самом деле мама уже и так исчезла: то она была здесь, то нет. Тяжесть слишком глубокого молчания пронизывает мой мозг. Тьма, которая заклеймила меня в тот день, когда все сломалось, снова появляется как гром среди ясного неба, и я падаю на пол с мучительной болью в груди. Я слышу только раздражающий свист в ушах, чувствую, как воздух вырывается из моей груди, у меня сжимается горло. Я не в силах встать, даже пошевелиться, могу только лежать и стонать. Глаза закатились, руки прижаты к ушам, мне трудно дышать. Вот так себя чувствуешь, когда единственные тени на твоем пути – это твои самые глубокие, самые темные страхи.
Мои глаза видят кровь на руках. Наказание, от которого я буду страдать, пока преступника не поймают. Один и тот же сценарий: медленная смерть нависает над изгнанной душой.
Я открываю дверцу машины и выхожу. Бросаю взгляд на вывеску. Я туда приехал? Достаю телефон из кармана джинсов и проверяю адрес, который Фредерик скинул в группу, место, где мы должны брать следующее интервью. Совпадает. Это компания Билла. Еще один яркий пример успеха, который Big World News хочет запечатлеть, а попутно, возможно, раскопать что-нибудь скандальное, чтобы пощекотать нервы своей аудитории.
– Что-то с тобой не так, дракончик, – с подозрением замечает Сиа.
Дерек и Оливия вскоре тоже подходят. Перед входом толпа людей в костюмах и галстуках, среди них много журналистов и фотографов. Я поправляю кофр с камерой на плече. Сиа уставилась на меня тем взглядом, которым она читает душу человека.
– По твоему мнению, со мной всегда что-то не так, Сиа. Заходим? Чем раньше закончим, тем быстрее сможем убраться отсюда.
Я не даю ей возможности и дальше изучать меня и направляюсь ко входу, где двое охранников проверяют у всех документы. Я показываю свой пропуск и захожу, ребята идут за мной. В просторном вестибюле расставлены столики, вокруг некоторых стоят политики и бизнесмены со своими молодыми спутницами. Меня тошнит от этого места. Я подношу руку к горлу и расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки. Слишком много людей. Дерек снимает кофр с камерой с моего плеча и уходит вглубь вестибюля. Кажется, он понял, что я не в порядке. Я иду за ним, открываю кофр и помогаю достать камеру. Оливия и Сиа встают рядом с нами, заняв свободный столик. Везде снуют журналисты. Я настраиваю камеру, готовясь снять интервью, а потом уйти отсюда – как можно быстрее.
Дерек смотрит на часы.
– Через пять минут наша очередь, синьор Весторн и его сын дадут нам интервью.
Сиа осматривается со скучающим видом. Она не должна быть здесь, сбежала из дома, потому что, по ее словам, чувствовала себя как в тюрьме. Раны на ее руках еще не зажили, но кожаная куртка их закрывает. Она крутит прядь волос, изучая присутствующих, как морских свинок в собственной лаборатории.
Оливия достает из сумки блокнот.
– Разделим интервью? Хочешь поговорить с синьором Весторном или его сыном Майклом?
Среди этой роскоши простота Оливии меня немного успокаивает. На ней бордовый свитер и черные джинсы. Она записывает в блокнот вопросы и вполголоса проговаривает их, чтобы запомнить. Она одна из немногих девушек, которая не попала под чары бесстыдного богатства Весторнов. Все остальные в восторге от того, что они находятся здесь, что могут взять интервью у влиятельных людей из мира американской экономики. Мне интересно, как можно боготворить того, о ком вы ничего не знаете. Всего несколько часов назад я не мог даже подняться на ноги из-за панической атаки, а теперь я здесь, беру интервью у человека, который всегда считал меня слишком гнилым, чтобы оказаться на его идеальном семейном портрете.
– Ты не в порядке, – вполголоса говорит Дерек.
Я закатываю глаза.
– Ты выиграл премию «Экстрасенс года», иди получи ее в кассе.
– Так, значит? Подшучиваешь над тем, из-за чего тебе плохо? Очень по-взрослому, – шепчет он.
Ему хватило одного взгляда, чтобы все понять. Дерек чертовски внимателен к каждой детали, даже самой незначительной. Они с Сией в этом похожи: оба копаются в людях и делают свои выводы. Только Сиа с ними играет, дразнит и рассказывает сказки; Дерек же пронзает своих жертв острым осколком льда.
Майкл подходит к нам в окружении адвокатов, которые никогда от него не отходят. Смотрит на меня с самодовольной улыбкой, кажется, он испытывает злорадное удовлетворение от моего присутствия.
Оливия обращается к нему:
– Я бы хотела задать вам несколько вопросов, если вы не против.
Я направляю на него видеокамеру, стараясь не обращать внимания на его нахальное лицо и сосредоточиться на простой работе, ради которой я сюда пришел. Майкл хвастается компанией отца, не закрывая рта, хвалит сам себя с наглой самоуверенностью.
– Слава богу, что это не я беру интервью у этого умалишенного, а то бы уже точно с крыши прыгнула, – шепчет мне Сия с легкой улыбкой на губах.
Интервью заканчивается довольно быстро, Оливия благодарит Майкла, и он, воспользовавшись моментом, протягивает ей свою визитку. Его обычный ход.
– Здесь мой номер телефона, – он подмигивает.
Оливия нервно сжимает руки.
– Что такое? Не возьмешь? – насмешливо улыбается он, продолжая настаивать.
Оливия смущенно опускает взгляд и протягивает руку. Я выключаю камеру.
– Дай и мне.
Майкл сжимает зубы.
– Что, прости?
– Дай и мне. Быстрее, я жду, – я нетерпеливо машу рукой. – Дело в том, что мы тут работаем. Я не понимаю, почему ты даешь номер телефона девушке, которая берет у тебя интервью, а мне нет, хотя я ее коллега. Думаешь, раз она девушка, ты можешь сделать шаг, когда вздумается? Или ты хочешь назначить еще одно интервью? В этом случае лучше оставь визитку с номером телефона твоей компании.
Наступает мертвая тишина, адвокаты вокруг него теряют дар речи. Я забираю визитку у Оливии и кладу обратно в нагрудный карман пиджака Майкла. За спиной раздаются аплодисменты, я поворачиваюсь и вижу, что это хлопает Сиа с довольной улыбкой на лице. Я хочу отойти, но слова Майкла меня останавливают.
– Чуть позже будет сюрприз. Не пропусти, Идгар. – Меня бесит его улыбка, я сжимаю в руках камеру.
Вмешивается Сиа, охваченная любопытством.
– Вы знакомы?
– А он вам не сказал? – говорит Майкл.
Я пытаюсь подавить гнев, который вскипает у меня в крови.
– Мы – как это называется? – сводные братья.
Взгляды присутствующих тут же устремляются на меня. Все сразу начинают обсуждать эту новость, маленькие острые лезвия разрезают меня и тщательно препарируют кусочки. Оливия закусывает губу, будто я полностью изменился прямо у нее на глазах. Я отвожу взгляд.
– Мы закончили, спасибо за уделенное нам время. – Дерек толкает меня плечом и встает передо мной. Я иду к выходу. Геймлих и его друзья уже начали бросать в мою сторону обвинения. Я слышу за спиной: «Еще один блатной, они все такие в этой команде?»
Я слышу шаги позади, поднимаю глаза и в отражении окна вижу Оливию. Чем ближе она подходит, тем сильнее у меня перехватывает дыхание. Я с тревогой смотрю на свои руки: они опять дрожат, так случается всегда перед тем, как на них проступит кровь. Но почему сейчас? Почему тьма преследует меня даже здесь?
Я не успеваю найти ответ, как вдруг в помещении наступает полная темнота, сцену освещает прожектор, все взгляды устремляются туда. Тысячи камер снимают маму и Билла. По залу проносится изумленный вздох: Билл взволнованно опускается на одно колено, держа в руках бархатную коробочку с кольцом. Майкл знал об этом, знал с самого начала. Вот о каком сюрпризе он говорил. Не прошло и дня, как она вышла из дома, и теперь она отдаляется еще больше. Со слезами на глазах, под аплодисменты присутствующих, мама принимает его предложение.
Ну прямо-таки фильм со счастливым концом.
А я не имею отношения ни к этому фильму, ни к их счастью.
Гул восторженных поздравлений заполняет весь зал, а меня еще сильнее поглощает тьма. Я не слышу ни звуков, ни слов; оглушительная тишина пронзает мои уши назойливым свистом. Наказание изгнанника возвращается.
«Все тебя бросают».
В груди снова нарастает боль. Ко мне подходит Оливия, говорит что-то, но я ничего не слышу. Я хочу объяснить ей, что слова умирают, не успевая долететь до меня, что тьма, которой я принадлежу, ревностно клеймит мое тело. Делаю глубокий вдох, почувствовав, что мой живот скручивается от боли. Словно мое тело отказывается быть живым: собственные органы восстают против меня. Я падаю на колени, стук привлекает внимание стоящих рядом людей. Все оборачиваются на меня, напуганные злом, которого они не могут увидеть.
«Не смотрите на меня, не смотрите на меня».
Они не могут понять то, чего не видят, поэтому пялятся на меня, как будто я животное редкого вида. Я чувствую, как рука Оливии гладит мою спину, и прихожу в ужас. Я не хочу поглотить ее, не хочу испачкать. Такое уже случалось, я запятнал человека тьмой, которая сидит во мне, я не хочу сделать это снова.
– Держись от меня подальше, – она вздрагивает от моего крика.
Тяжело дыша, я отползаю в сторону. Оливию ранят мои слова, Дерек и Сиа смотрят с беспокойством. Тьма только портит все вокруг меня, загрязняет всю радость, которую мне удается создать. Руки не перестают дрожать, я в оцепенении смотрю, как их покрывает темная кровь.
– Идгар…
Я поворачиваю голову к единственному голосу, который могу воспринять. Мама испуганно на меня смотрит, маленькими шажками подходит ко мне, как к дикому зверю, который собирается напасть на кого-нибудь. Она медленно протягивает мне руку.
Я и ее испачкаю.
Тьма начинает творить то, что я не могу контролировать. Я плотно прижимаю руки к ушам.
«Видишь, она нашла свое счастье, посмотри на ее кольцо».
Я задыхаюсь и дрожу. Испуганные взгляды присутствующих пронзают меня, я вижу только страх толпы, которая не понимает, что происходит, и презирает ту боль, которая вызвана ненастоящими ранами. Билл останавливает маму, взяв за руку. Он шепчет ей что-то, и она делает шаг назад.
«Все осуждают тебя. Даже твоя мать».
Я кладу руку на грудь и стону от боли. Чувствую, как голова взрывается от тысячи безжалостных голосов, которые вторят друг другу. «Это все твоя вина. Твоя вина».
Я бросаю последний взгляд на маму и выбегаю на улицу, на воздух. Тьма окутывает мои мысли и обостряет все чувства. Я словно безумный пианист с садистским наслаждением нажимаю именно на те клавиши, которые причиняют больше всего боли.
С каждой клавишей кровавые ноты брызжут из-под моих пальцев. С каждой нотой боль в груди усиливается. С каждой нотой дыхание перехватывает.
Голос Сии врывается в мои мысли:
– Ты сможешь вести машину в таком состоянии?
Я отхожу от нее, не давая ей возможности подойти. Раз она здесь, значит, и остальные скоро придут. Я не хочу видеть эти взгляды… никого не хочу видеть.
– Успокойся. Не буду врать, что я могу исцелить тебя несколькими словами, или самоуверенно утверждать, что у меня есть лекарство от твоей тьмы. Если даже голосовые связки оперной певицы не сработали, то ты уж точно ничего не можешь сделать. Я вызвала тебе такси, поедешь домой на нем. Постарайся не сойти с ума.
И, не говоря больше ни слова, она поворачивается и уходит. Она говорила о тьме так, будто действительно видела ее вокруг меня. И не пыталась меня препарировать. Через минуту приезжает вызванное ею такси. Я сажусь, называю свой адрес и пытаюсь взять себя в руки.
– Может, отвезти вас в больницу? Мне кажется, вам нехорошо.
Я тяжело дышу, лоб потный, лицо как у покойника. Конечно, я не похож на здорового человека. Я мотаю головой из стороны в сторону, не отрывая взгляда от окна. Последнее, что я вижу в зеркале, прежде чем закрыть глаза: Оливия стоит на обочине дороги, глядя вслед уезжающему такси. Она прижимает к груди руку, ту самую руку, которую я недавно с силой оттолкнул от себя.
Я подхожу к дому и вижу, что замок взломан, а дверь открыта. Я переступаю через порог, сердце сильно колотится. От открывшейся картины у меня кровь вскипает в жилах. Мне с трудом удалось привести в порядок хаос, творившийся в моем разуме, а теперь сюда явился еще и он.
Я сжимаю кулаки.
– Пошел вон.
– Идгар, дай мне объяснить. Я пришел только…
Я перебиваю его с горькой усмешкой.
– Только потому, что тебе нужны деньги?
Я глубоко вдыхаю. Раздражение и гнев текут по моим венам, обжигают легкие и просачиваются под кожу.
– Знаешь, отец, я никогда не просил многого. Я был таким ребенком, которому достаточно чувствовать спокойствие, чтобы быть счастливым. Мне не нужны были игрушки или машинки. Я просто хотел быть спокойным. – Я делаю небольшую паузу. – Это слишком много?
Папа чешет голову, пошатываясь из стороны в сторону.
– Слушай, я знаю, ты много страдал из-за развода, но так уж получилось. Ты уже взрослый, у тебя есть работа, своя жизнь. Разве ты не поможешь своему старику?
У него красные потухшие глаза из-за съедающей его зависимости, потребности, которую он не может контролировать. Куртка грязная, ботинки дырявые, всклокоченная неопрятная борода, желтые зубы, изо рта воняет алкоголем.
Почему… почему…
Он складывает ладони в молитвенном жесте.
– Только один раз, мне надо совсем немножко. Любая сумма. Сколько сможешь.
Как может быть отец так близко и одновременно так далеко? Почему он продолжает пачкать меня, напоминать о том зле, которое мне причинил? Как может отец утонуть в зависимости, отбросив здравый смысл?
Он кладет руку на мое плечо.
– Не дрейфь. Ты же знаешь, что я всегда рядом, мне надо совсем чуть-чуть, чтобы вернуться в форму. Обещаю, это в последний раз. Я больше не буду тебя просить, я даже… приглашу тебя на ужин.
«Как может отец…»
– Ну что? Ты же не откажешь мне?
«Как может такой отец, как он…»
Слеза стекает по моей щеке. Папа хмурится, кажется, он только сейчас замечает, как плохо я выгляжу. Он удивленно смотрит на слезу, выражающую все то горе, которое он пропустил.
«…существовать?»
– Сынок, все хорошо?
– Ты это спрашиваешь, потому что увидел, как я плачу? – Я невозмутимо вытираю слезы.
Когда Эвелина умерла, папа пристрастился к азартным играм. Он начал вкладывать все свои надежды в игру, пытаясь утопить в ней свое горе. С наглым эгоизмом он бросил все: работу, дом, рассудок, маму и меня. Я был не против, что он уволился: я и сам мог зарабатывать. Я был не против, что он ушел из дома: я сам мог приехать к нему, куда угодно. Я был не против, что он бросил маму, раз он ее разлюбил. Ее любил я.
«Но почему ты бросил меня? Что плохого я сделал?»
Я сбрасываю его руку с моего плеча.
– Ты являешься сюда просить у меня денег, когда тебе становится совсем невмоготу, как будто тебе не хватает той суммы, которую я посылаю каждый месяц. Да ты даже не вспоминаешь о моем существовании, пока у тебя не закончатся деньги. Я не жду, что ты вспомнишь о моем дне рождения или похвалишь мою работу… Мне будет достаточно, если ты прекратишь считать меня гребаным банкоматом, который отсчитывает тебе деньги!
Я чуть ли не начинаю кричать от злости, горечи и разочарования. Он опускает глаза.
– Я не понимаю, как ты можешь игнорировать мучения родного человека. Посмотри на меня, – я заставляю его поднять взгляд. – У меня панические атаки по три раза в день, я живу с тьмой в сердце, пуля в моей груди не перестает терзать меня.
– Я…
– Ты знаешь, что я кричу по ночам? Я просыпаюсь, думая, что я в том проклятом торговом центре, куда ты нас привел. Я постоянно чувствую, как кровь Эвелины течет по моим пальцам. Ты знаешь, что я не могу спать без пистолета под подушкой? Я боюсь, что кто-нибудь может отобрать мою жизнь. Знаешь, что я слышу голос Эвелины? Она спрашивает, где ты, и я ей все время лгу. Я говорю, что ты на работе, потому что, если я признаюсь, что ты покорился игровому автомату, подчинился деньгам… она будет страдать.
При имени Эвелины его глаза становятся влажными. Он качает головой.
– Ты знаешь, что в прошлом году я пытался убить себя? – Он отшатывается, широко раскрыв глаза. – Ты знаешь, что я и в этом году пытался? Я хотел закрыть глаза и прекратить мучения, хотел спокойно спать. Без кошмаров, без криков, без крови.
Он прижимает руки к груди, как будто мои слова острыми лезвиями могут вырезать его из болезненной зависимости, в которую он продолжает погружаться.
– Ты знаешь, что сегодня я видел, как мама надела обручальное кольцо перед своей новой семьей? Знаешь, каким никчемным и мерзким я себя чувствовал, что хотел заставить ее остаться в этой тьме? Но я этого не сделал, я отпустил ее. – Я горько смеюсь, пожимая плечами. – Я ведь уже потерял одного родителя, подумаешь, еще один.
Папа испуганно пятится, пока не упирается в стол. Он не ожидал столкнуться с таким комом страданий. Его взгляд наполнен невыносимым чувством вины. Он пытается схватиться за что-нибудь, чтобы не упасть.
– Ты всего этого не знал, да? Но не волнуйся, у меня есть твои банковские реквизиты. Я прямо сейчас перечислю то, что тебе нужно. – Я показываю на дверь. – А теперь вон из этого дома, ты не имеешь права приходить сюда. Видеть тебя не хочу. Ты просто ходячий мертвец, который не знает, как умереть. Совсем как я.
Мой отец судорожно ловит ртом воздух, пытаясь сказать что-то, но слова умирают у него на губах. Он не может выдержать мой взгляд, словно что-то разъедает его изнутри. Возможно, это остатки человечности, которые еще в нем сохранились. Что бы это ни было, у него не хватает мужества встретиться с этим. Он поворачивается и молча уходит. Убегает, как всегда, ни разу не оглянувшись, напуганный болью, которую он игнорировал слишком долго.
Я закрываю глаза и выдыхаю весь воздух из груди. Потом поворачиваюсь к двери, чтобы закрыть ее, и вижу, что у крыльца стоит Оливия. По ее взволнованному взгляду я тут же понимаю, что она слышала все от начала и до самого конца. Но, в отличие от папы, она не убегает.
Она подходит ко мне.
– Ты забыл свою сумку. Можно войти?
– Не знаю… а ты правда этого хочешь? Здесь нет ничего приятного.
Молчания Оливии достаточно, чтобы понять: она тоже боится. Кто добровольно согласится войти в зловещий мир тьмы? Кто захочет погрузиться в такой хаос? Я провожу ладонью по щекам, стирая следы слез. Ставлю на место стул, который сбил папа, когда убегал.
Оливия заходит и закрывает за собой дверь.
– А кто сказал, что мне нужно приятное?
Мелодия ее голоса стирает тишину. Как и говорила Сиа: волшебное пение русалочки.