Существуют люди, так и не нашедшие своего места в этом мире. Неуклюжие пешки, переходящие из одного квадрата в другой в поисках пристанища. Они всю жизнь лишь наблюдатели, второстепенные персонажи, лишенные голоса, за границей света прожекторов. Расходный материал для общего блага.
Они тянут свою лямку до самого конца, пока тихо не угасают.
Известно, что мир ценит только главных персонажей: героев сказок восхваляют и помнят как победителей навечно.
Кто помнит задворки истории? Массу оставшихся не у дел? Шепот персонажей на заднем плане? Никто.
Сразу после похвалы за наш видеосюжет, который мы смонтировали из интервью с Санчесами, Фредерик объявил новое задание: отснять последствия теракта в центре города. Они хотят испытать нас на самой опасной площадке. Я нервно дергаю ремень безопасности. Знаю, что должен проявлять больше спокойствия, отстраняться от кошмаров, мучающих меня. Но чем ближе мы подъезжаем к опасной зоне, тем явственнее в моей голове проступают детали того проклятого дня.
Сиа взволнованно сжимает руль.
– Жду не дождусь! Такое задание – огромная удача.
Для меня все наоборот, я ужасно боюсь, не думал, что подобное нам придется делать так скоро.
– А это не опасно? В смысле, прийти на место теракта и снимать ужас, страх… – беспокоится Оливия.
Когда я слышу звуки сирен и испуганные крики толпы, понимаю, что не смогу убежать. «Надо было притвориться, что мне плохо». Может, было бы умнее с моей стороны спрятаться от монстра с тем же лицом, как у того, который убивает меня каждую ночь. Но теперь слишком поздно.
– Хорошо, мы должны заснять все. Отчаяние людей, полицию, которая пытается навести порядок и, если нам повезет… самих террористов. – Сиа молнией выскакивает из машины, полная энтузиазма.
Я единственный остаюсь неподвижным, все еще сжимая ремень безопасности. В моем сознании бушует вихрь безумия. В машины скорых загружают беспомощные тела невинных жертв, крики боли поднимаются в далекое холодное небо. Желтыми лентами огорожена зона, куда могут зайти только журналисты и медики. Сильный запах крови пробуждает всех моих демонов.
Ритмичный звук вырывает меня из ада, в который я окунулся. Дерек стучит в окно машины. Я опускаю стекло, он внимательно оглядывает меня со своим обычным выражением отстраненности.
– Я все сделаю, не выходи из машины, – приказывает он.
– Я могу…
– Нет. Ты не можешь. Не сейчас, ты весь трясешься и бледный, как мертвец.
– Кто бы говорил. У тебя синяки повсюду и фингал под глазом, – огрызаюсь я.
Я пытаюсь победить страх, нападая на Дерека. Я хочу отстегнуть ремень – единственное, что меня удерживает в этом спасительном пузыре.
– Будь здесь, мы быстро все сделаем, – решительно заявляет Дерек, отводя взгляд.
Он берет камеры и уходит, на ходу объясняя что-то девчонкам. Показывает пропуск полицейским и проходит за желтую ленту.
Я стараюсь глубоко дышать. Я должен успокоиться, у меня бешено колотится сердце, как будто хочет вырваться из тела, в котором беснуются тысяча демонов. Вдыхаю через нос, выдыхаю через рот. Я следую всем советам психотерапевтов, которым доверял.
«Когда почувствуешь, что они возвращаются, вдохни и попробуй вспомнить, что реально, а что нет».
Я мысленно повторяю эти слова в тщетной попытке выжить.
– Это не реально, это не реально…
Я сильно сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Мне кажется, я тону.
– Идгар… Идгар, как больно…
Я быстро открываю глаза. Ее голос… Это шутка? Невозможно.
Я хватаюсь руками за волосы, пытаясь восстановить недостижимое теперь равновесие.
– Это не реально, – настойчиво повторяю я.
– Эдгар… братик, у меня кровь идет?
– Хватит, хватит, хватит. Я этого не вынесу, хватит.
Я умоляю демонов прекратить играть в шахматы моими воспоминаниями. Они уже победили: они ставят мне мат каждую чертову ночь. Я упрашиваю пожалеть меня хотя бы днем. Но бесполезно умолять демонов, они не проявят милости.
– Эвелина… Эвелина, это ты? – бормочу я, зажмурив глаза.
Крик Эвелины не стихает. Я чувствую, как моя грудь разрывается от ее плача, словно на меня наложили какое-то заклинание. Пуля, которую я храню в своей груди, безжалостно давит в самой глубине. Я стону от боли, чувствуя ее совсем рядом с сердцем.
– Братик… братик, помоги, – шепчет голос Эвелины.
Я быстро отстегиваюсь, выхожу из машины, прижимая руку к груди. Мое лицо искажено от страха. Мне не хватает воздуха, я не могу выпрямиться, сгибаюсь пополам. Благодаря бейджу, висящему у меня на шее, я беспрепятственно захожу за желтую линию, никто из полицейских меня не останавливает. Как загипнотизированный, я следую за голосом Эвелины.
– Я… я умираю, да? – Эвелина плачет.
Дышать становится все труднее, боль в груди и волна ужаса заполняют каждый кусочек моего сознания. Я чувствую, что теряю малейший контроль, в любое мгновение я могу сорваться.
– Нет, нет, только не снова, – в жуткой панике бормочу я.
Крики боли вокруг меня усиливаются, это крики жертв. Они доносятся из переулка в конце улицы. Плач Эвелины смешивается с реальностью: мой разум уверяет меня, что она медленно умирает где-то с пулей в груди. Я бегу в переулок и вдруг замечаю какого-то человека, который пытается перелезть через забор. Я вытаскиваю из кармана джинсов пистолет.
И направляю на него.
Он поднимает руки.
– Эй… друг, успокойся, ладно? Ты чего? Опусти пистолет.
Он лепечет какие-то жалкие отговорки. Я не раздумывая стреляю в него, целясь в правую ногу, но промахиваюсь. Он падает на колени и замирает, его руки трясутся от ужаса. Я целюсь и собираюсь еще раз выстрелить, на этот раз я не промажу.
– Вы безжалостно убиваете, только чтобы вселять ужас. Вы прикрываетесь именем Бога, которого даже не знаете, и надеетесь купить себе место в раю. Но все, что вы получите, – пылающий ад, наполненный криками и кровью. Все невинные, которых вы убили, все люди, у которых вы отняли жизни… они будут преследовать вас вечно.
Мужчина дрожит как осиновый лист, его лицо становится все бледнее. «Он не сбежит». Я подхожу, наклоняюсь к нему и узнаю в нем того самого убийцу, который стрелял в Эвелину.
– Братик, мне больно… мне так больно.
Чем дольше я смотрю на него, тем сильнее вскипает смертельная ярость. Я сильно дергаю его за волосы, но крика, который вырывается у него, недостаточно, чтобы остановить крики Эвелины. Недостаточно, чтобы скрыть их, заглушить их.
– Помоги мне… Идди, помоги.
Я свирепо бью кулаком его в лицо. Кровь покрывает мои руки, я не ощущаю боли… чувствую только жажду мести.
– Идди, я умираю? Я не хочу умирать.
С криком, полным ненависти, я неистово сжимаю его горло. Он дергается, губы его синеют, он пытается оттолкнуть меня, но безуспешно. Его глаза закатываются, я чувствую, как его тело обмякло. Я тут же ослабляю захват. «Так просто ты не умрешь».
Он беспрерывно кашляет и пытается отползти от психа, слетевшего с катушек. По его мнению, я ненормальный, пытавшийся убить его.
– Чен? Что ты… Ух ты, вот это поворот! – Голос Сии смешивается с криками боли террориста, распластавшегося на земле. Она смотрит на меня с довольной улыбкой, как будто гордится мной.
Она прислоняется к стене и довольно наблюдает за сценой насилия. Почти сразу подходят и остальные. Оливия зажимает рот рукой и проверяет, не видит ли нас кто-то из полицейских. Дерек медленно приближается ко мне.
– Не подходи, Дерек, – предупреждаю я, поднимаясь на ноги.
– Подумай спокойно… этот человек ничего тебе не сделал, он не виноват.
Я смеюсь.
– Не виноват? Он хотел сбежать, я видел. Ты не представляешь, как долго я этого ждал. Каждую ночь мне снится один и тот же кошмар, и каждая ночь всегда заканчивается тем, что один из них стреляет в мою сестру. И знаешь, что самое мучительное? Каждый гребаный раз… я остаюсь в живых.
Я решительно сжимаю пистолет и направляю его на террориста. Он неподвижно лежит на земле.
– Я умоляю вас убить меня, забрать мою жизнь, а не ее… а вы что делаете? Без колебаний убиваете ее. Но самое ужасное… после ее убийства вы не удосуживаетесь пристрелить меня. Вы не заканчиваете свою работу. Вы оставляете меня там: с окровавленными руками и с болью в груди, которая никогда не утихнет.
Краем глаза я замечаю, что Дерек протягивает ко мне руку. Быстрым движением я стреляю в видеокамеру. Все замирают. Та же рука, которая несколько лет назад смогла помешать мне, сейчас поднимается вверх, признавая поражение. Дерек делает шаг назад.
– Я научился пользоваться пистолетом. Разве не ты мне это посоветовал? Теперь у меня идеальная цель.
Видеокамера разбита.
– Рада за тебя, Чен. Покажи ему, что «дракона нельзя приручить». – Сиа произносит эти слова со странной улыбкой.
Я не понимаю, о чем она, но вижу, что она единственная – в отличие от остальных – осознает ярость, бушующую во мне. Я направляю пистолет на голову убийцы, который испуганно смотрит на меня.
– Я… я просто шел мимо, и вдруг вокруг начали стрелять, поэтому я побежал. Я никого не убивал… понятия не имею, о чем ты говоришь.
– Не знаешь, о чем я? – Я тыкаю пистолетом ему в лицо.
Он взглядом умоляет кого-нибудь вмешаться. Неопрятная борода, красные глаза, гнилые зубы. Укурок, который не задумываясь уничтожает все вокруг себя.
– Я говорю о предсмертном страхе, том самом, который ты чувствуешь сейчас. Я говорю о крови, которая стекает с твоего лица, пачкает одежду и заливает твой нос. Чувствуешь этот запах? Каждую ночь мне снится одна и та же сцена, и я просыпаюсь с кровью на руках, но ее никто не видит. Я по сто раз принимаю душ, но кровь все равно остается под ногтями. Грязь той жизни, что выскользнула из моих рук.
Ребята испуганно зовут меня по имени, за их спинами возникает какое-то движение. Но лютая ненависть не дает мне отвести взгляда от глаз убийцы.
– Идгар, уйди! Уйди, быстро! – кричит Дерек.
Я не обращаю внимания ни на что вокруг, прижимаю пистолет к виску человека, распростертого на земле. Он смотрит на меня, умоляя о жалости и снисхождении.
– Мольбы не помогут, я тоже вас просил… я умолял не убивать ее. Но вы это сделали. Пролили кровь пятилетней девочки, которая не сделала ничего плохого. Выместили на ней ненависть вашей тупой войны. Украли ее голос и отняли душу. Вы смеялись над моими мольбами.
Теперь даже Сиа зовет меня, но я не слышу ее слов, все так далеко. Будто падаю в бездонный колодец: я никогда не смогу коснуться дна. Говорят, когда упал на самый низ, остается только один путь – наверх. Но это вранье. У боли нет дна. У тьмы нет конца.
Голоса звучат как слабый шепот где-то снаружи колодца, смутные отголоски, которые я не могу расслышать. За спиной появляется какой-то свет, он слепит меня. Я поворачиваюсь, черная машина с включенными фарами едет прямо на меня. Она не собирается тормозить, сейчас собьет меня. Внешнее восприятие притупляется, практически исчезает. Я улыбаюсь. Я не хочу и не могу бороться, двигаться или сопротивляться. Закрываю глаза. Я позволяю этому мгновению тишины залечить мою рану, которую я похоронил со страхом и стыдом.
«Если стоять неподвижно, все закончится очень быстро. Если стоять неподвижно, я искуплю свою вину».
Это благостная тишина, я неуязвим для воспоминаний, неуязвим для самого себя. Даже демоны, которые веселились над шрамами моего сердца, замирают и замолкают. Стираются следы ошибки судьбы. Тихо и незаметно.
«Я готов».
Безымянная картина, сорный цветок, ненужный ребенок и вымирающее животное. У первой нет названия, она будет считаться еще одним незаконченным творением. Второго вышвырнут из сада, где ему нет места. Третий будет бременем для матери, обузой, от которой она решит избавиться, чтобы спасти здорового ребенка. А вымирающее животное будет изгнано из общества любых живых существ, слишком оно древнее и странное.
– Я готов, – шепчу я.
Впервые даже боль согласна со мной.
– Отойди! Идди, отойди! – громкий голос Эвелины бьет мне прямо в сердце.
Эвелина?
– Идди! Что ты делаешь? Отойди, быстро! – В ее крике звучит протест против моей капитуляции.
Она отказывается принимать мое поражение. Я чувствую, как слезы текут у меня по лицу, ее крик тотчас пробуждает меня. Звуки внешнего мира возвращаются в мгновение ока: оказывается, я лежу на земле, окутанный запахом Эвелины. Я быстро моргаю.
– Сумасшедший! Что ты делаешь? Придурок! Ответь мне! – Оливия?
Я сажусь, пытаюсь понять, что вокруг происходит. Только сейчас я замечаю, что машина, которая хотела сбить меня, мчится прочь, за ней гонится полиция. «Это были террористы?» Значит, тот человек…
Я перевожу взгляд и вижу его вдалеке, он удирает со всех ног.
Руки Оливии крепко сжимают воротник моей рубашки. Она гневно смотрит на меня блестящими глазами. «Почему она плачет?»
– Ты не двигался! Ты нас слышал, но не двигался! Ты хотел умереть?
– Эвелина мне не позволила, – бормочу я вполголоса, глядя на пистолет в руке. – Я бы с удовольствием умер.
Оливия еще сильнее сжимает рубашку, слезы текут по ее щекам.
– Пошли отсюда. Оливия, отпусти его… давай. – Дерек сжимает ее плечо, заставляя разжать руки.
Взгляд Дерека на этот раз полон сочувствия, как будто он уже был на моем месте. В подтверждение моих мыслей он смотрит на меня и бормочет:
– Это бесполезно, к сожалению. Это не выход.
После этих слов он ведет Оливию в машину, приобняв ее за плечи. Она потрясена больше других, и я не понимаю почему.
– Я не знаю, кто такая Эвелина… но это не она спасла тебя. Это была русалка с волшебным голосом.
Я не понимаю фразу Сии, как всегда не могу расшифровать ее слова. Она улыбается, заметив мою растерянность. Я встаю на ноги.
– Я видела проклятие, которое ты скрываешь. Ты связанный дракон, тебе будет нелегко освободиться от своих цепей. Однако сегодня тебя спасла русалка. Кто бы мог подумать, что крошка Оливия – русалочка? Она использовала свой крик и свое тело, чтобы сдвинуть тебя оттуда… никогда не видела в ней такой ярости.
Она продолжает говорить загадками, а я все еще обдумываю ее слова «Оливия использовала свое тело и свой голос, чтобы сдвинуть меня?» Это сделала она, не Эвелина?
– Это невозможно… я слышал плач Эвелины, – отвечаю я, разглядывая пистолет.
– Ты слышал плач Оливии. Тебя спасла русалка.
Это слезы Оливии капали мне на лицо? Тот гневный крик принадлежал Оливии?
Мы возвращаемся к машине. Протест Эвелины воплотился в этих медовых глазах, в стройной девушке, которая сидит рядом со мной, уставившись в окно потерянным взглядом. Щеки еще красные, плечи дрожат. Я многого не могу понять: почему она рискнула жизнью, чтобы спасти меня, почему Эвелина выбрала ее и что за страх я видел в ее глазах, когда она вытаскивала меня оттуда. Она смотрела на меня, но в то же время была совсем в другом месте.
Как только мы добираемся до парковки перед зданием BWN, Оливия с отвращением на лице выскакивает из машины и бежит в сторону туалетов, прижав руку ко рту. Ведьма-демон смотрит на меня.
– Чего ждешь? Беги за ней.
– С чего бы?
– С того, что, по всей видимости, она на грани нервного срыва из-за тебя.
Возможно, она права. Может быть, она в таком состоянии из-за того, что видела… и все же я не понимаю. Почему она вмешалась? «Почему Эвелина выбрала ее?»
Пока я ищу ответы на эти вопросы, ноги сами несут меня в сторону женского туалета. Я собираюсь войти, но слышу странный звук и останавливаюсь перед дверью.
Рев потерянной жизни, хрип умирающей надежды. Тело, отвергающее само себя. Вот что я слышу: Оливию тошнит, она стонет от боли. Потом слышится звук сливного бачка и шум воды из крана.
Я заглядываю в приоткрытую дверь: она вытирает слезы с лица, уничтожает малейшие признаки того, что еще несколько секунд назад вынуждало ее отказаться от собственной сущности.
Ее лицо принимает обычное выражение, на несколько секунд она прижимает ладони к щекам и затем поворачивается. Когда она выходит, я прячусь, а потом следую за ней на расстоянии в несколько шагов. Я внимательно наблюдаю за ней, с любопытством, которого раньше к ней никогда не испытывал.
Я хочу понять, почему Эвелина выбрала ее.
У нее легкая, скользящая походка. Когда она выходит из здания, с ее плеч соскальзывает красный шарфик. Она этого не замечает, спокойно продолжает идти дальше. Я беру в руки мягкую ткань, которую она повязывает на шею. Я делаю несколько шагов вперед, чтобы отдать ей потерянную вещь.
Но не успеваю: между нами появляются сотрудники, заходящие внутрь здания. Я пытаюсь не потерять ее из виду, теперь она от меня на приличном расстоянии. Оливия идет по улицам города, разглядывая мельчайшие детали: на светофоре она поднимает глаза и рассматривает птичек, сидящих на ветке дерева, останавливается перед витриной антикварного магазина, чтобы полюбоваться выставленными на ней предметами.
Я сжимаю шарфик в руках. Можно отдать его сейчас, она как раз остановилась, и рядом никого нет. Но тут она сворачивает в безлюдный район, и я настораживаюсь. Я не понимаю, куда она идет, пока наконец не читаю вывеску. Городское кладбище.
Двое пожилых людей радостно здороваются с ней. Я неподвижно стою в сторонке, чтобы она меня не заметила. Они болтают несколько минут, потом она прощается с ними и идет в цветочный у входа.
– Как обычно?
Она кивает.
– Как обычно.
С момента, как она вышла из туалета, она улыбается, скрывая тьму, которую я видел и слышал. Флорист с улыбкой вручает ей букет синих тюльпанов. Оливия благодарит его, с уверенностью завсегдатая заходит на кладбище и подходит к небольшой могиле, покрытой синими тюльпанами.
– Сегодня я вспомнила тот самый звук… я так давно его не слышала.
Она шепчет, казалось бы, бессмысленную фразу. Я пытаюсь найти какую-то логику, подхожу на несколько шагов ближе и прячусь за деревом. С большим трудом мне удается прочитать надпись на памятнике.
ДЖЕК, ПОГИБ В АВТОКАТАСТРОФЕ,
ДРУГ, ЖЕНИХ И ЛЮБИМЫЙ СЫН
Оливия сидит и нежно гладит надгробие.
– Сегодня я вспомнила звук бьющейся машины… – повторяет она.
И еще раз я пытаюсь прочувствовать боль, которую она прячет, пытаюсь вдохнуть ее вместе с воздухом. Мне знакомо это чувство. Я начинаю понимать… возможно. Картинка становится четче.
– Я вспомнила звук твоего последнего вдоха. И не могу перестать думать, что в тот день, – она вздыхает, ее голос наполнен чувством вины, – я тоже должна была умереть.