Я ненавидела этот мир каждый чертов день. Я ненавидела всех этих несчастных сиделок, которых то и дело нанимал отец. Он считал, что я ничего не могла сделать без посторонней помощи. Я не нуждалась в жалости и сочувствии. Мне хотелось быть сильной, независимой, но каждый раз, когда я пыталась встать на ноги, мир рушился. Я чувствовала себя слабой, беспомощной, и это злило меня еще больше.
Меня раздражали даже шторы, которые эти самые сиделки каждое утро открывали. Папа думал, что спасает меня, нанимая медсестер, но на самом деле он только делал хуже.
Я доводила их, чтобы они от меня отказывались. Сиделки были ни в чем не виноваты, но я все равно их всех ненавидела. Они то и дело пытались вколоть мне успокоительное, и моя ненависть ко всему окружающему только росла. Я устала плакать. Слезы стали моими единственными спутниками. Я рыдала ночами, когда оставалась одна, когда никто не мог меня услышать. Плакала по утрам, когда просыпалась.
Все мои мечты рухнули, а я осталась, окруженная обломками прежнего мира среди утраченных надежд. В затхлой комнате, наполненной запахом лекарств и отчаяния. Я чувствовала себя запертой в клетке, из которой не видела выхода. Моя жизнь превратилась в череду однообразных дней, наполненных болью, пустотой и бесконечной борьбой. Еще я ненавидела себя: вернее, ту, кем я стала.
– Прости, что обратился к тебе, – с отчаянием произнес Евгений Михайлович, когда мы притормозили возле его дома. – Но я уже не знаю, как с ней совладать, как достучаться. Возможно, у тебя это получится.
– Я позабочусь о ней.
– Я знаю и полностью тебе доверяю. Разрешаю делать все, что потребуется, чтобы Вика не угасла. У нее сильнейшая депрессия, нужно как-то ее оттуда вытаскивать.
– А что говорят врачи? – осторожно спросил я.
– Прогнозы неутешительные. Они рассматривают варианты, но ничего не обещают.
Мы вышли из машины, и с гулко бьющимся сердцем я последовал за тренером в дом. Внутри было тихо.
– Займешь свободную комнату наверху. Пойдем, провожу, оставишь вещи.
Тренер повел меня на второй этаж и в конце коридора показал небольшую комнату.
Я молча поставил сумку возле кровати, а потом Евгений Михайлович жестом пригласил меня следовать за ним.
Он нерешительно остановился напротив двери, за которой располагалась комната его дочери. Очевидно, она сейчас была там.
Евгений Михайлович мягко постучался, а затем чуть приоткрыл дверь и мягко обратился:
– Вика, к тебе гости.
– Я не хочу никого видеть, – раздался ее резкий возглас.
Вздохнув, тренер распахнул дверь и прошел в комнату, приглашая меня последовать за ним.
В спальне было темно. Плотные шторы были задернуты, не пропуская света. Темноту едва разбавлял мягкий свет, исходящий от прикроватной лампы.
Я заметил фигурку девушки в бледно-розовой пижаме и маске для сна, свернувшуюся калачиком на большой кровати и словно пытающуюся спрятаться от всего мира.
– Вика, я привел Артема Королева.
Мне показалось, что она вздрогнула, хотя в полумраке это было сложно понять.
– Я никого не хочу видеть, – глухим голосом повторила она. – Тем более Артема Королева. Ему здесь точно нечего делать!
Тренер повернулся ко мне и пожал плечами.
Я сделал несколько неуверенных шагов к кровати.
– Здравствуй, Вика, – тихо произнес я, чувствуя, какой огромный ком отчаяния встает в горле при виде ее хрупкости. У меня чуть не вырвалось «Рад тебя видеть», но я вовремя сдержался. В данном случае это было неуместно. Ведь Вика потеряла зрение.
До сих пор не верилось в это. Я испытал чувство беспомощности, когда тренер сказал мне, что она ослепла. Вика ничего не видит. Вокруг нее кромешная тьма. Я даже не знал, как поддержать ее в такой страшной ситуации.
– Вика, ты спустишься в гостиную? Мы можем там все обсудить, – предложил тренер.
– Пусть он уходит, – ответила она.
– Милая, я позвал Артема, чтобы он присмотрел за тобой вместо меня. Мне нужно на игры, вылет сегодня вечером, поэтому я оставляю тебя с Артемом. Прошу, веди себя хорошо. Он любезно согласился составить тебе компанию, пока меня не будет.
– Какая ужасная идея, – буркнула Вика.
– Вика. – Тренер подошел ближе к кровати, склонился к ней и ласково провел рукой по волосам дочери. – Мне уже пора ехать. Я очень надеюсь, что вы с Артемом поладите. – Он поцеловал дочь в щеку и выпрямился. – Пока, милая.
– Пока, папа. – Ее голос прозвучал так жалобно, что я чуть не расплакался.
– Ты будешь смотреть наши… – Тут тренер осекся и исправился: – Ты будешь следить за нашими матчами, правда?
– Пусть он уйдет, – вместо ответа снова произнесла Вика.
– Нет, милая. Артем останется. Он позаботится о тебе. Все будет хорошо. Завтра придет новая медсестра. Прошу тебя, Викуля, дай ей делать свою работу. Она хорошая женщина.
– Ладно, – отозвалась Вика и еще больше съежилась, словно пытаясь спрятаться от невидимой угрозы, которая, казалось, окружала ее со всех сторон. Мне было больно смотреть на это. Сердце сжималось, затрудняя дыхание.
– Тогда я поехал. – Тренер вышел из комнаты, и я последовал за ним.
– Тебе будет с ней тяжело, – сказал он с тихим вздохом.
– Я справлюсь, – успокоил я Евгения Михайловича.
– Идем. Я покажу кое-что по дому, потом ознакомлю тебя со списком лекарств, которые должна принимать Вика. Да, и еще не забудь забрать у меня ключи, а то уеду вместе с ними.
Таким образом совершенно неожиданно я поселился под одной крышей с дочерью тренера. Это казалось очень странным, а еще было болезненным – из-за причины, по которой я здесь оказался.
Евгений Михайлович уехал, взяв с меня обещание, что я буду каждый день докладывать ему о состоянии Вики. Оставшись один в этом большом чужом доме, я не знал, что делать. Я сел в кресло в гостиной и просто застыл в напряженной позе, раздумывая над всем, что сегодня узнал. Не знаю, как долго я так просидел, но когда наконец очнулся, решил подняться наверх.
Мне хотелось, чтобы Вика знала, что я рядом, что бы ни случилось, что она в безопасности, что она не одна.
– Вика. – Постучавшись, я осторожно приоткрыл дверь, заглядывая в полумрак комнаты.
Она лежала в той же позе и, кажется, спала, потому что не откликнулась и не пошевелилась. Я осторожно вошел внутрь и остановился перед кроватью, глядя на нее. Ее лицо было спокойным и безмятежным, а дыхание ровным. Глаза по-прежнему закрывала маска для сна.
Я подумал о том, как много она потеряла и как трудно ей теперь приходилось. Но я также знал, что она сильная и справится со всеми трудностями. А я здесь для того, чтобы ее поддержать, быть рядом и помочь ей адаптироваться к новой жизни.
Я оглянулся, изучая комнату. Благодаря свету, проникающему из открытой двери, удалось разглядеть обстановку. Одна стена была вся увешана различными плакатами с изображениями рок-групп. Я шагнул ближе, чтобы рассмотреть картинки получше, и только сейчас понял, что часть плакатов разорвана, как будто их пытались сорвать со стены.
Я прошел в другую часть комнаты, где располагался письменный стол, на котором стоял ноутбук и тут же рядом лежали наушники.
Возле окна расположилась подставка с черной электрогитарой, рядом обнаружился небольшой комбоусилитель. Все это соседствовало с креслом, и я опустился в него, наблюдая, как Вика спит.
Мозг до сих пор взрывался. Как такое возможно, что Вика больше не видит красоту этого мира? Это не укладывалось в голове.
Я буду рядом с ней и сделаю все, чтобы она чувствовала себя хорошо. Я так люблю ее. Теперь даже еще сильнее. Я почувствовал, как горячие слезы скатились по щекам.
Моя Вика.
В кабинете тренер рассказал мне ужасную правду о том, что на одном из концертов фанат плеснул ей в лицо из бутылки. Только вот в емкости оказалась не вода, а кислота.
Маска спасла лицо, но глаза… Кислота мгновенно все выжгла. Рядом не оказалось воды, чтобы сразу промыть их. Окружающие вообще сначала не поняли, почему артистка кричит и корчится от боли. Тренер сказал, что, пока ребята унесли Вику за кулисы, прошло слишком много времени. Скорая доставила ее в больницу, но зрение было потеряно.
Он рассказал, что в те месяцы, пока его не было в клубе, они с Викой искали возможность лечения за границей. Но врачи оказались бессильны помочь и просто отправили их обратно.
Евгений Михайлович признался, что это Вика заставила его вернуться к команде и убедила, что он должен ехать. Еще он рассказал, что его дочь играла в рок-группе, хотя для меня это не было новостью, но тренер-то об этом не знал. Он попросил меня сохранить конфиденциальность наших бесед. Футбольный клуб был пока не в курсе трагедии, случившейся с его дочерью, и, хотя он предполагал, что долго это в тайне не продержится, попросил меня не распространяться. Я и не собирался никому ничего говорить. Единственное, Елисей точно не удержится от вопросов, куда я так резко делся из общежития. Ему придется рассказать, но взять с него слово, что он тоже будет молчать.
Я снова посмотрел на спящую Вику. На ее лице застыло умиротворение, но какой же, наверное, хаос царит у нее в душе, когда она бодрствует. Я не знал, как себя вести, что говорить, когда она проснется, как быть сильным и не сломаться вместе с ней, глядя на ее страдания. Я смотрел на маску для сна, которая скрывала ее глаза, и во мне нарастала ярость. Мне хотелось найти человека, который сделал это с моей Викой, и собственными руками его задушить. Я сжал кулаки, так хотелось обрушить волну ярости куда-нибудь в стену. Впечатать костяшки пальцев в бетон до крови. Разнести все в щепки.
Я зажмурился, борясь с приступом гнева – сейчас он не поможет.
– Зачем ты здесь? – раздался голос Вики.
Мой взгляд устремился к кровати – она проснулась и теперь сидела, скрестив ноги и повернув голову в мою сторону.
– Вика. – Я подошел и опустился на край кровати, поймал ее руку и сжал в своей, изо всех борясь с подступающими слезами. – Вика…
Больше я ничего не смог сказать.
– Ты так тяжело дышишь, – заявила она, вырываясь.
– Мне так жаль, я…
– Ничего не говори, – жестко пресекла Вика, а затем пошарила по кровати рукой, коснулась края тумбочки, нащупывая путь, и встала. Я наблюдал, как она неуверенно сделала несколько шагов вперед.
Я вскочил, пытаясь подать ей руку, но она уловила мое движение и выставила перед собой ладони.
– Не надо, не трогай меня! – закричала Вика. – И ничего не говори! Убирайся отсюда, я не хочу, чтобы ты видел меня в таком состоянии. Зачем только папа позвал тебя? Мне что, нянек не хватает?! Не понимаю, зачем он еще и тебя сюда притащил!
Она сделала еще шаг, но вдруг натолкнулась на край кресла, ее руки беспомощно пытались схватиться за воздух. Мне было так больно это видеть, сердце сжималось от бессилия. Я стоял неподалеку, готовый в любой момент подстраховать.
– Почему ты молчишь? – У Вики вырвался всхлип. – Почему ты до сих пор здесь?! Я же сказала, чтобы ты оставил меня в покое.
– Никуда я не уйду. – Я сделал шаг к ней. – Вика. – Я прошептал имя, а затем мягко прикоснулся к ее руке. – Я буду рядом, слышишь? Твой отец доверил тебя мне, и я сделаю все, чтобы…
– Что ты сделаешь?! – Она раздраженно вырвала руку из моей ладони и покачнулась, отступив назад. – Ты ничего для меня не сделаешь, Артем! Никто ничего не сделает. Никто. Ничего.
Мое сердце готово было остановиться. Вика запнулась о край кровати и плюхнулась на нее. Обняла подушку и развернулась ко мне спиной. Я услышал, что она плачет. Сильно. Навзрыд.
Я не мог успокоить ее банальными фразами, что все будет хорошо.
– Уходи, – умоляюще сказала она между всхлипами. – Пожалуйста, уходи.
– Ладно, как скажешь. – Я растерянно шагнул в сторону двери. – Я… я разогрею тебе ужин.
– Можешь не стараться, ничего не буду.
– Тогда чуть позже, – произнес я и заставил себя выйти из комнаты.
Оказавшись в коридоре, я тоже не смог сдержать слез. Это все было неправильно. Как страшный сон. Что стало с моей веселой, энергичной Викой, где ее смех, где ее улыбки и где эти прекрасные ясные голубые глаза?
Я прислонился к стене, не найдя в себе сил идти дальше, и сделал несколько глубоких вдохов, заставляя себя успокоиться. Надо держать себя в руках.
Я спустился в кухню и заглянул в холодильник. Тренер сказал, что каждое утро приходит женщина, готовит еду на весь день. Моей задачей было разогревать контейнеры и следить, чтобы Вика ела. Каждый день нас будет посещать медсестра, чтобы провести курс уколов, а также она будет помогать Вике с другими повседневными задачами, гигиеническими процедурами.
Как сказал тренер, я нужен по большей части для поднятия боевого духа, чтобы Вике было с кем поговорить в пустом доме.
Я достал стеклянную форму с какой-то запеканкой и засунул ее в микроволновую печь. Вике нужно хорошо питаться. Тренер приказал кормить ее силой, если его упрямая дочь будет артачиться и объявлять голодовку.
Отчаяние пустило корни в душе, и я никак не могла от него избавиться. Уже больше трех месяцев я жила в темноте. Здесь было холодно и страшно. Тьма не уходила и с наступлением утра. Моя темница, которая грозила стать вечной.
Я сдернула с глаз ненавистную маску для сна, которую зачем-то надевала, чтобы глаза не открывались сами собой.
В голове кружились одни и те же вопросы. Почему это случилось со мной? За что мне такое испытание? Но ответов не было, только темнота и неизвестность. Я чувствовала себя беспомощной и одинокой, словно затерявшейся в бескрайней пустыне, где не было ни ориентиров, ни надежды. Страшные мысли о том, что это состояние будет длиться вечно, не давали мне покоя.
Глаза, когда-то способные видеть красоту мира, теперь стали свидетелями лишь пустоты и мрака. Я не видела абсолютно ничего, никаких световых бликов. Боль в душе была так велика, что силы иссякали, а желание жить пропадало.
Я должна была научиться слушать мир вокруг себя, где каждый шорох, каждый звук мог дать мне представление о том, что происходит. Но я не хотела этого, не желала принимать новую реальность и адаптироваться к ней.
Я не могла понять, зачем папа приставил ко мне Артема. Нянька в его лице мне вообще была не нужна. Насколько я знала, он получил серьезную травму и не поехал с ними на выездную серию игр.
Мне очень хотелось есть, желудок уже вовсю давал о себе знать громким урчанием. Но я сидела на кровати, не решаясь спуститься в кухню, где Артем, судя по запаху, уже разогрел ужин.
Путь по лестнице вниз первое время был настоящим испытанием, да и сейчас я частенько оступалась. Приходилось двигаться медленно, следя за каждым движением и крепко вцепившись в перила.
Ненавижу. Ненавижу себя за то, что позволила себе потерять зрение. Ненавижу врачей за то, что не смогли мне помочь. Ненавижу судьбу за то, что она оказалась так несправедлива.
Я поднялась с кровати и сделала несколько шагов в сторону окна. Там споткнулась об кресло – да кто ж его подвинул! Королев, наверно!
Дальше я наткнулась на подставку с гитарой. Я схватила инструмент и присела в кресло, стоявшее рядом. Уже неделю я не брала инструмент в руки. Я погладила гриф, коснулась струн, которые тут же откликнулись мягким переливом.
Как я по ней скучала…
Усевшись в кресле поудобнее, я надеялась, что в этот раз у меня все получится. Играть вслепую было непросто. И хотя многое давалось на автомате, пальцы помнили, как зажимать аккорды, я не могла играть в темноте – постоянно сбивалась. Мне нужно было видеть, хотя бы иногда бросать быстрый взгляд на лады, чтобы контролировать звучание, но… снова и снова ничего не выходило.
Я попыталась наиграть одну из самых простых мелодий, но пальцы вновь допустили ошибку. Музыка вдруг стала недоступной. Я не могла играть – заниматься тем, что приносило мне удовольствие. Утрата важной части жизни привела к еще большей пустоте внутри. Я часами сидела с гитарой в руках, пытаясь подчинить себе слепую игру, но все было напрасно.
Не выдержав, в гневе ударила по струнам. Гитара отозвалась резким звуком, и я почувствовала, как меня охватывает злость. Сжимая гриф одной рукой, я пыталась успокоиться.
Гитара была для меня словно вызов, который я должна была принять. Но чем больше я старалась, тем сильнее разочаровывалась в себе.
Я снова коснулась струн и более осторожно и внимательно сыграла начальные аккорды. А потом снова сбилась.
В следующий миг раздался осторожный стук в дверь.
– Вика, ты спустишься или тебе принести ужин сюда?
– Я не хочу, сказала же.
– Вика, там такая аппетитная запеканка.
– Артем! Не веди себя словно мамочка, тебе это не идет!
Бросив эти ядовитые слова, я осознала их смысл, и сердце болезненно сжалось. Мамочка… мне вспомнились наши теплые семейные ужины и объятия мамы, которая ушла из моей жизни два года назад. Я так по ней скучала. Так скучала… Слезы вновь брызнули из глаз, когда я вспомнила, как мне ее не хватает.
Я отбросила гитару, и она с глухим звуком стукнулась об пол. Сжавшись в кресле, я подобрала к себе ноги и уткнулась в колени лицом, не в силах успокоиться. Не хотелось плакать в присутствии Артема, но он уже увидел меня слабой и беспомощной.
Я почувствовала, как теплые руки обхватили меня, как ко мне прижалось его тело. Кажется, он присел на подлокотник кресла, чтобы обнять меня. Я почувствовала, как его губы коснулись моего виска.
Он не отпускал меня в течение нескольких долгих минут, пока мои рыдания постепенно не затихли.
Если бы можно было забрать боль чужого человека себе, я бы непременно это сделал. Ведь нет ничего хуже, чем видеть, как любимый человек страдает, и быть не в силах помочь.
Я заглянул в ее раскрасневшиеся от слез глаза. При ближайшем рассмотрении я заметил, что роговица покрыта мелкими рубцами, а радужка стала мутно-серой.
Как были прекрасны это голубые глаза, а какими они стали такими пустыми. Моя душа в этот момент просто разлетелась на миллион осколков. Я сжал зубы, чтобы у меня не вырвался болезненный выдох.
– Королев, мне не нужна твоя жалость! – Ее руки резко оттолкнули меня. – Уходи! Не трогай меня!
– Я буду внизу. Если что-то понадобится, просто позови меня.
– Королев, мне ничего не нужно! Ты мне не нужен! Я не знаю, что за дичь пришла папе в голову и зачем он тебя сюда притащил! Это большая ошибка и настоящая глупость.
– Он переживает за тебя, – возразил я.
– Я справлюсь со всем сама! Ты мне не нянька! Я хочу, чтобы ты ушел из этого дома и вернулся в общежитие! Вот зачем ты мне здесь?! Тебе самому нужно лечить ногу! Убирайся прочь! Сейчас же!
Возможно, и правда стоило оставить ее одну, поэтому я вышел из комнаты и осторожно прикрыл за собой дверь.
Я не спал, когда услышал внезапный грохот. Он донесся со стороны кухни. Я спустился по лестнице и, войдя в кухню, увидел Вику возле холодильника. Она стояла, держась одной рукой за открытую дверцу, а другая зависла в воздухе. Судя по разбившемуся стеклу и жиже густого варенья на кафельной плитке, она только что уронила банку.
– Я что-то разбила, – пробормотала она смущенно.
– Да. – Я приблизился к ней и, мягко обхватив за плечи, отвел в сторону стола. – Ничего страшного, я сейчас все уберу. Это просто варенье.
– Такое уже не в первый раз. – В ее голосе звучала боль.
– Ты не виновата, – отозвался я. – Садись, я сейчас подогрею тебе ужин. Ты ведь уже проголодалась?
– Да, – выдавила она.
Я поставил ее порцию разогреваться, а затем быстро собрал осколки и помыл пол. Все это время мы молчали. Я наблюдал за Викой, она сидела неподвижно, уставившись в одну точку. В ней совсем не было жизни. Она угасла. Как же больно было это видеть.
Я поставил перед ней тарелку с аппетитной порцией запеканки и положил рядом вилку.
– Курица с картофелем и овощами, – счел нужным сообщить я, поняв, что она не видит содержимое тарелки. – Вилка лежит справа. Стакан персикового сока стоит слева чуть выше тарелки.
– Спасибо.
Вика осторожно нащупала вилку, а затем принялась неторопливо ковыряться в запеканке.
– Ты пялишься, – напряженно заявила она, откладывая вилку.
– Нет. – Я отвел глаза.
– Не ври, – раздался ее строгий голос. Затем она вновь взяла вилку и продолжила есть.
Я встал и налил себе стакан сока, стараясь действительно не пялиться на то, с какой неловкостью она ест. Вика осилила половину тарелки, а затем отодвинула ее.
– И что, ты теперь будешь жить в нашем доме? – спросила она, глядя перед собой в пустоту. – Папа совсем с ума сошел, что ли, если назначил тебя моей нянькой?! Я на такое не подписывалась.
– Он сказал, что ты отказываешься принимать помощь медперсонала, – сказал я с осторожностью. – Твой отец нашел новую медсестру, она приедет с утра, и ты сможешь с ней познакомиться.
– Королев, я чувствую, как ты на меня смотришь. Пожалуйста, перестань это делать. Я не могу… я так не могу. – Ее плечи задрожали. Она закрыла лицо руками и уткнулась в стол. – Ты смотришь на меня и жалеешь. Ты делаешь только хуже. Так что перестань!
– Вика. – Я отодвинул стул и сел рядом с ней. – Я знаю, что тебе тяжело. Но не отказывайся от моей помощи, пожалуйста. Она от чистого сердца. Я буду рядом с тобой. Я не позволю тебе сойти с ума.
– Ты видел мои глаза? – тихо спросила она.
– Да.
– А я нет. Но знаю, что они ужасны. Я стала ужасной.
Я проглотил комок в горле.
– Ты по-прежнему прекрасна. Технологии в медицине дошли до высокого уровня, тебе нужно верить, что все поправимо.
– Они сказали, что ничего сделать нельзя.
– Кто «они»? Какая-то горстка врачей? Это еще не значит, что тебе вынесен приговор. Не думай об этом сейчас, а найди в себе силы пройти испытание, не потеряв себя.
– Я уже потеряла себя, разве ты не видишь? – Она горько усмехнулась, по-прежнему не поднимая голову. – Не видишь, – повторила Вика. – Я теперь иначе отношусь к этому слову, но оно… оно так часто произносится, что не сразу успеваешь задуматься о его истинном значении.
– Расскажи мне, как это случилось, – тихо попросил я, касаясь ее руки.
Тренер, конечно, в общих чертах обрисовал произошедшее, но я должен был услышать это из уст Вики.
– Зачем, Королев?
– Чтобы я пошел и убил того, кто это сделал с тобой.
Я знал, что тот человек задержан и будет отбывать срок за свое преступление. Но только этого было мало. При мысли о том, что какой-то псих загубил жизнь моей прекрасной Виктории, лишил ее мечты, лишил всех красок жизни, мне хотелось собственными руками его задушить. При мысли об этом внутри вскипел такой лютый гнев, что даже Вика почувствовала напряжение. Она осторожно коснулась моей руки и провела пальцами по моим сжатым кулакам, заставляя меня расслабиться.
– Некоторым фанатам не нравилось, что я пряталась за маской. Им хотелось увидеть мое лицо, – сказала она. – Я скрывала личность, и вот чем это обернулось. Он попросил у меня автограф. А потом просто взял и плеснул мне что-то в лицо. Мне казалось, что я не вынесу эту боль. Я сразу поняла, что случилось что-то страшное, в отличие от тех, кто был рядом. Я помню, как сама сорвала дурацкую маску с лица, пока мои глаза просто горели. Я потеряла координацию, начала кричать, но в шуме и хаосе никто не понимал, насколько мне плохо. Фанаты пытались схватить меня, их руки были повсюду. Я слышала их радостные крики, смешанные с моими воплями ужаса. Потом я почувствовала, как рядом со мной оказался Тим. Он поднял и унес меня, и только потом, за кулисами, до всех наконец дошло, что случилось. Я промыла глаза водой, но было уже поздно, слишком много времени прошло, и кислота разрушила мое зрение.
Я слушал Викин рассказ, и все внутри разрывалось от боли, которую просто невозможно описать словами, она выворачивала наизнанку, оставляя после себя лишь пустоту и отчаяние.
Вика тяжело вздохнула, а затем вдруг поднялась, выставив перед собой руки и словно держась за воздух.
Она могла бы держаться за меня. Я тоже встал в попытке помочь ей.
– Отойди, Артем, – раздался ее жесткий голос. – Я знаю дорогу до своей комнаты.
Я молча отступил, наблюдая, как Вика неуверенно шагает, держась за стену. На это невозможно было смотреть. Видеть это. Видеть.
А она, черт возьми, не видит!
Мне так хотелось сжать ее в объятиях, зацеловать до умопомрачения и сказать, как сильно я ее люблю и что она всегда может положиться на меня. Что бы ни случилось.
Я так ее любил.
Я позволил ей добраться до комнаты, наблюдая издалека.
Убедившись, что Вика благополучно добралась, я тоже ушел в спальню, в которой мне предстояло жить эти месяцы.