Помните сомнительные слова Хомского, приведённые в самом начале: «…мы можем только смеяться или плакать [по поводу сложившейся ситуации]»… Положа руку на сердце, при определённой степени чувствительности и доверия автору, описанное положение дел могло расстроить читателя. Однако стоит ли грустить? Безусловно, нет. Творческие профессии не умирают, роль человека в мире не девальвируется – мы лишь из привычного состояния относительного покоя модернизма[208] довольно неожиданно оказались в заметно более насыщенном событиями и содержанием (не только в культурном, но и в историческом отношении) времени. Как следствие, помимо прочего, возникает новая креативность (о новом положении художника (или положении нового художника) мы уже говорили выше). Опять-таки, сам факт подобной реновации имеет место далеко не впервые. К выставке творческого сообщества “0,10” Казимир Малевич опубликовал брошюру “От кубизма к супрематизму: новый живописный реализм”. Склонный к формулированию манифестов, именно в этом тексте мастер впервые назвал своё искусство беспредметным, хотя его реалистическая, вовсе не эфемерно-абстрактная и умозрительная природа декларировалась несколько раз и вытекала уже из самого названия. Малевич писал: “Я преобразился в нуле форм и выловил себя из омута дряни Академического[209] искусства”.
Супрематизм как таковой был движением революционным, направленным против художественного истеблишмента… равно как едва ли не любой авангард, концептуализм, минимализм, поп-арт и… нейромодернизм, смещающий и смешивающий ценности. Малевич писал, что “художник может быть творцом тогда, когда формы его картин не имеют ничего общего с натурой”. Из этого следует, что сама натура наличествует, хоть произведение и не имеет с ней ничего общего. Нейромодернизм идёт в том же направлении: у человека, готовящего запрос, существуют некие продиктованные действительностью (натурой) представления о том, что он хочет увидеть. Их новый художник переводит в набор понятий и отправляет промпт модели. Не столь важно, можем ли мы всерьёз рассуждать по поводу представлений искусственного интеллекта о натуре или нет, – в любом случае натуры двух созидающих инстанций никак не связаны между собой, не имеют ничего общего, а значит, принцип Малевича воплощён не на уровне слов и доверия, а формально. Таким образом, сам по себе нейромодернизм – довольно традиционное авангардное, контракадемическое явление, столь же долгожданное для одних и резко отвергаемое другими, как это обычно бывает.
Вопреки обилию исторических примеров, нам бы не хотелось, чтобы траектория развития искусства показалась читателю спиралевидной чередой воспроизводящихся стратегий (пусть даже одна из них – самообновление через авангард). Как и большинство областей человеческой деятельности, прекрасное находится в состоянии если не эволюции, то движения (хотя скорее метаморфозы). Сколь бы спорным это ни показалось, но, скажем, к умеренным новациям вполне стоит отнести даже современную антропогенную реалистическую живопись. Вглядитесь в портреты, написанные за последние десять лет, – в них меньше общего с работами Гюстава Курбе, Эдуарда Мане или Ильи Репина, чем с иными плодами искусственного интеллекта. Можно рассуждать про главенство фотореализма, иную химию красок, насыщенность цветов, контраст, моду, задачи, минувшие годы… Но важно другое: принципиально отличается модус воплощения – Репин бы удивился. И нейросети тоже предоставляют авторам радикально новый, альтернативный модус.
Использование искусственного интеллекта при создании произведения вовсе не обесценивает работу художника, не лишает её души и эмоций. Тут сложно опять не оглянуться в сторону прошлого… Когда Иоганн Гутенберг сделал свой печатный станок – изобретение, изменившее историю цивилизации, – достоянием общественности, первая реакция была резко негативной. Масса людей заявила, что подлинная книга должна быть непременно переписана от руки, а холодное тиражирование – вы удивитесь – лишает её души и является богопротивным занятием. Примерно такие же слова (хоть и в меньшей степени) слышал в свой адрес Ян ван Эйк, после того как невольно начал популяризировать масляные краски. Задачи произвести революцию и потеснить темперу или фрески перед ним не стояло, но… так просто было удобнее.
История человечества – это хроника смен точек зрения на противоположные, летопись метания идей. Помните, что греки говорили о способности искусства воспроизводить природу? Вазари в своём фундаментальном труде приводил мнение выдающегося живописца эпохи Возрождения Андреа Мантеньи о том, что античные скульптуры даже превосходят естественное по своему совершенству. Всё бы ничего, но только чуть раньше взгляд был диаметрально противоположным, и на протяжении тысячелетия “тёмных веков” (само это понятие придумано Франческо Петраркой не случайно) изваяния греков никто в грош не ставил, а потому они подвергались безжалостному уничтожению.
Настойчивые разговоры про отсутствие души и эмоций у нейросетей не заслуживали бы даже критики, если бы не тот радикализм и апломб, с которыми они обычно ведутся. Впрочем, сейчас в это дело хотя бы не ввяжется инквизиция. Да, искусственный интеллект не испытывает чувств, не накапливает личный опыт так, как делают авторы-люди, – но, честно говоря, какое это имеет значение? И можем ли мы сказать, будто нам наверняка известен “правильный” модус создания произведения? Важны эмоции, которые испытывает человек, стоящий перед картиной, – они важнее даже эмоций нового художника. После появления изображения на свет оно начинает говорить за себя само, и если у вас есть некие мысли относительно того, какие чувства переживал или вкладывал автор, то… это только ваши мысли. Кто может рассуждать об этом достоверно? Кто знает наверняка? Питер Пауль Рубенс и Диего Веласкес, например, руководствовались исключительно меркантильными мотивами. Каждый их мазок стоил денег, и они работали строго в угоду заказчику, но… это не мешает называть их в числе величайших живописцев всех времён. Не мешает и не помогает – это просто не имеет значения. А при условии того, что для многих зрителей картина, написанная Рубенсом, окажется неотличимой от той, что сгенерирована нейросетью “под Рубенса”, спор на эту тему принимает смехотворный характер.
В упоминавшейся книге “Искусство как опыт” Джон Дьюи постулирует то, о чём мы уже неоднократно говорили: “Искусство – это самый эффективный способ коммуникации, который только существует”. Действительно, нет другого средства, с помощью которого могли бы общаться неодушевлённые предметы, эпохи и континенты, люди, никогда не знавшие друг друга и жившие в разное время. Тем не менее слова Дьюи актуальны даже для тех, кто знаком между собой. И вот здесь проступает важный момент: нейросеть не сообщество. Во-первых, она сама совершенно одинока, хоть и чрезвычайно эрудирована. Во-вторых, зачастую художник предпочитает изоляцию, да и с рисующей моделью общается сугубо в одностороннем порядке – она не отвечает вопросом. Но тогда каждая определённая нейросеть может, помимо прочего, стать средой, единым собеседником для группы авторов – и это будет некая новая форма художественной коммуникации.
На самом деле потенциальная реорганизация творческого сообщества тоже имеет огромное значение. Упомянутый Вазари писал, что ключевую роль в искусстве играет соперничество между живописцами – по его мнению, именно из-за этого расцвёл Ренессанс. Какие именно последствия будет иметь новая форма коммуникации через модель – пока неясно, но перспективы здесь невероятные.
Кроме того, напомним, Вазари был убеждён, что биография – ключ к пониманию произведения. То, о чём мы рассуждаем сейчас, – это творчество, в котором непосредственно порождающая изображение инстанция не обладает персональной хроникой.
И нельзя, наконец, не вспомнить фразу Хорхе Луиса Борхеса: “Отсутствие воображения делает [людей] жестокими”. На самом деле едва ли не ключевой вопрос состоит в том, как использование нейросетей влияет на фантазию – способствует или мешает ей? Сделает ли искусственный интеллект, таким образом, мир лучше и спокойнее или же напротив? Одно отрицать нельзя: модели могут не только принимать запросы, но и дарить или помогать развивать идеи. Творческим людям свойственно впадать в ступор, терять следы собственного замысла, путаться в мыслях, оказываться в кризисах и даже “замолкать” навсегда, но… нейросеть невозможно поставить в тупик! Это невероятное качество, свойство или способность, которой стоит поучиться, – никакой запрос никогда не остаётся без ответа! Бывает, что последний представляется несодержательным (впрочем, это чаще характеризует промпт и навыки отправившего его человека, чем саму модель), бессмысленным, ошибочным, но в любом взаимодействии, в любой коммуникации у людей возникают собственные идеи.
Нейросети могут оказаться крайне полезными в преодолении “боязни чистого листа”, в том, чтобы сдвинуть замысел с мёртвой точки, развить или углубить уже существующую идею, поскольку, общаясь с ними, авторы апеллируют к колоссальному художественному опыту и массиву знаний. Является ли здесь безличность опыта недостатком или всё-таки это скорее преимущество? Если у него нет “хозяина”, то он может стать вашим; вопрос лишь в том, удастся ли вам его “присвоить” – не в юридическом, а в эмоциональном и интеллектуальном смыслах.
Те, кто боится, что художник станет не нужен, коль скоро рисующие модели способны создавать работы, неотличимые от людских, тоже переживают напрасно. Быть может, не нужен станет ремесленник, потому что по запросу “интерьерная картина”, “цветы в вазе”, “зимний пейзаж” или “портрет девушки” действительно легко получить полотно, которое украсит стену в гостиной. Иными словами, нейросеть может составить конкуренцию тем, кто создаёт не столько произведения, сколько изделия. Но это тоже невероятно важно – таким образом, перед человеком, который собирается связать свою жизнь с искусством, вновь возникает принципиальный, отдающий патетикой романтизма вопрос: намеревается ли он работать исключительно ради денег или же имеет другую мотивацию, граничащую с неизбежностью? Казалось бы, подобного рода дилемма стара как мир, но теперь она неожиданно стряхивает с себя пыль и поднимается с ренессансной актуальностью – то есть с насущностью тех времён, когда на фоне сервильной функции искусства, обслуживающего церковь и аристократию, не пойми на какой почве начали прорастать зачатки самовыражения.
В любом случае работа автора или художника теперь другая. Чарли Чаплин говорил: “Чтобы сделать фильм, мне нужны лишь парк, полицейский и красивая девушка”. Это так мало… Но в его случае всё – правда: перечисленного, сдобренного невероятным талантом Чаплина, оказывалось достаточно для создания лент, которые заложили фундамент кинематографии. Однако современному режиссёру – даже гениальному – требуется гораздо больше, чтобы возводить очередной этаж на этом фундаменте. Аналогично дело обстоит с литературой, музыкой, визуальными искусствами…
Прежде инвентарь живописца состоял из кистей, красок и мольберта, но теперь в качестве средств можно использовать грандиозный внешний визуальный опыт – целые жанры, эпохи, традиции, техники. Не просто предшественниками, а доступными инструментами становятся Ван Гог и Малевич, Вермеер и Леонардо, Микеланджело и Дега. Новые художники оказываются в ситуации невероятной, неожиданной новизны. И у Ван Гога (Малевича, Вермеера…) снова начинается детство.