Джон Рёскин, которого выше мы ругали за недальновидность, совершенно справедливо заметил: “Общество имеет то искусство, которое оно заслуживает”. Положа руку на сердце, следует признать, что чаще он оказывался правым и прозорливым, а случай с Джеймсом Уистлером – редкое исключение. В высказанной мысли нет ничего негативного и осуждающего, в отличие от той римской максимы[192], которую Рёскин переиначил.
Итак, начнём с того, что, сколько бы скептики ни старались делать вид, будто ничего не произошло, подлинная революция уже состоялась. Масса издательств по всему миру заявила о (временной?) приостановке приёма рукописей от неизвестных авторов, потому что за каждым из них может скрываться нейросеть. Стилизовать прозу – в том числе и довольно вычурно, – смешивать языковые привычки, генерировать сюжеты, множить детали и обстоятельства ChatGPT и его аналоги могут с такой скоростью, что предложения превосходят потребности даже не рынка, а всей нашей планеты в литературе. Грубо говоря, замаячило то, что можно назвать кризисом перепроизводства историй, который прежде было трудно вообразить.
Эта проблема неожиданно встала значительно острее, чем вопросы плагиата или низкого качества массового чтива, – искусственный интеллект порождает тексты оригинальные, не сотканные из узнаваемых лоскутов и, безусловно, с формальной точки зрения куда более качественные[193], нежели сочинения иных авторов из мяса и костей, несмотря на то что последние, как утверждается, вдобавок оснащены душой. Примечательно, что современные западные курсы писательского мастерства всё чаще включают раздел о том, как пройти автоматизированную проверку, скажем, издательской системы компании Amazon на использование искусственного интеллекта. Ну а то, что нейросети следует применять в творчестве, уже как бы само собой разумеется.
Здесь вновь найдутся скептики, которые скажут, что невозможно не отличить текст, созданный моделью, от того, что написал человек, и эта позиция демонстрирует абсолютное непонимание. Вынося за скобки технические аспекты, отметим три обстоятельства. Во-первых, в литературе и построении сюжетов есть правила – огромное число авторов предлагало свои системы классификации историй и выделяло разные категории эквивалентности. Хорхе Луис Борхес придерживался взгляда, что на свете существует только три (с половиной) сюжета. Французский писатель и литературовед Жорж Польти выделял тридцать шесть “драматических ситуаций”. Классификатор Антти Аарне и Стита Томпсона насчитывает многие сотни…
Казалось бы, как это может помочь сочинителю литературного произведения? Большинству не поможет совсем, уж слишком сложная система возникает, но для искусственного интеллекта она элементарна. Добавим сюда тот факт, что существуют многочисленные и небезосновательные классификации героев, их функций, правила построения арок, отдельных эпизодов, лирических отступлений, пейзажных сцен… Все эти формальные перечни вряд ли служат литературе как ремеслу (хотя имеют значение для филологии как науки), однако они приводят к безусловному выводу: людские ожидания от книги, в общем-то, предсказуемы, сколько бы мы ни рассуждали о метафизике. И одна из причин заключается в том, что романы пишут… тоже читатели. А “начитанность” нейросети несопоставима с человеческой.
Сказанное подводит нас ко второму обстоятельству: если бы действительно можно было безошибочно отличать тексты, сгенерированные нейросетью, от созданных людьми, то, вероятно, коммерческие издательства (особенно те, что специализируются на фантастике) не били бы тревогу. И, наконец, третье: эксперимент с натюрмортами, который мы ставили выше, должен был что-то да прояснить.
Так что не будем спорить: всё уже случилось. И вот в январе 2024 года тридцатитрёхлетняя японская писательница Риэ Кудан, получившая одну из самых престижных литературных наград своей страны – премию Рюноскэ Акутагавы, – призналась, что её роман “Токийская башня сочувствия” создан с использованием ChatGPT[194]. Кудан даже сообщила конкретику: по её словам, искусственный интеллект сгенерировал порядка пяти процентов текста. Обычно когда речь идёт о написании книги “с помощью” нейросети, то, безусловно, имеется в виду именно вклад, а не генерация произведения от начала до конца. Так вот, одна двадцатая часть – это очень много! Автор “Токийской башни сочувствия” подчёркивает, что текст был взят из беседы с чатом “как есть”, без изменений и особенной редактуры.
Подобных примеров масса. Куда больше внимания привлёк случай, произошедший в 2023 году на одном из главных международных конкурсов среди фотографов “Sony World Photography Awards”, где победитель в категории “Креативный снимок” признался, что его работа сгенерирована искусственным интеллектом. Однако именно случай в Стране восходящего солнца кажется особенно важным в силу мощи японской литературной традиции, а также поэтичности языка. И ведь ни один член экспертного совета ничего не заподозрил – автор призналась сама. Но едва ли не важнейшим доказательством того, что будущее уже наступило, является следующий факт: оргкомитет премии Рюноскэ Акутагавы не отозвал награду – потому что таковы реалии современной словесности.
Впрочем, безусловно, вывод о том, что революция произошла и будущее наступило, основывается вовсе не на невозможности отличить человеческие произведения от сгенерированных. Технический прогресс изменил слишком многое вокруг нас. Вдумайтесь: учёные убедительно доказали[195], что компьютерные суждения о личности человека, основанные на его цифровом следе в социальных сетях, являются более точными и достоверными, чем выводы и мнения близких, включая друзей, а также членов семьи. Поражает тот факт, что “понимать” людей, оказывается, можно автоматически, без привлечения социально-когнитивных навыков. Если сформулировать проще, но более жестоко, то это значит, что в жизни вы никогда не встретите человека, который предугадывал бы ваши чувства, желания и потребности лучше, чем социальная сеть, в которой вы поставили немногим более сотни лайков.
В марте 2023 года один из главных технологических новаторов Илон Маск, соучредитель компании “Apple” Стив Возняк, а также тысяча других экспертов, двигающих прогресс вперёд, подписали письмо с просьбой задержать развитие искусственного интеллекта. Доступ к ChatGPT запрещён или ограничен более чем в тридцати странах, включая весьма развитые и просвещённые: Италию, Португалию, Швецию, Германию[196]… Отдельные государства объясняют этот шаг опасностью доступа к личным данным, но, честно говоря, подобные причины выглядят малоубедительно. Модель такого уровня образования – слишком мощное средство в умелых руках.
В самом начале настоящей книги мы говорили про портрет Эдмона де Белами, проданный на аукционе “Christie’s” за почти полмиллиона долларов в 2018 году. В 2024-м на аукционе “Sotheby’s” полотно, написанное антропоморфным роботом, ушло более чем за миллион[197]. В то же время в программе крупнейшего международного кинофестиваля документальных фильмов IDFA в Амстердаме участвовала лента Петра Виневича “Про героя”, по большей части созданная с помощью искусственного интеллекта[198].
Добавим, что некоторое время назад в одной из церквей швейцарского Люцерна появилась возможность исповедаться посредством текстовых сообщений. Эта услуга сразу стала пользоваться популярностью в силу безусловного удобства. Многим людям она принесла облегчение. Никто из верующих ничего не подозревал до тех пор, пока не открылось, что на их вопросы и мольбы отвечал ChatGPT.
Сложившаяся ситуация не требует от вас согласия, принятия или веры – вы уже давно живёте в мире, где дела обстоят так. Безусловно, можно это игнорировать, но степень разумности подобного поведения вызывает сомнения. И вот в нашей юдоли, в описанной обстановке, появляется, например, новость о том, что в Нидерландах[199] или в Италии[200] нашли утраченную картину Пикассо. Это порождает совершенно новые вопросы, и, если угодно, возникает “новая подлинность”. Однако важнее всего другое: мир опять становится загадкой, чего человечество не переживало уже очень давно, возможно, со времён Античности.
Долгие годы в лекциях и статьях автор этих строк рассуждал о модернистском витке развития искусства, общества и цивилизации, который, взяв своё начало во второй половине XIX века, оставался неизменно актуальным. В сущности, это один из причинных принципов и общих знаменателей современного состояния культуры, характеризующейся интертекстуальностью, коллажностью, полным растворением, отсутствием опоры, неизбежным узнаванием и многим другим. Естественная людская потребность в обновлении подсовывала приставки, предлагая понятия постмодерн, метамодерн, альтмодерн, гипермодерн и прочие, которые, в сущности, ничего нового не сообщали об этом мире, в сердцевине своей оставаясь маркерами модернистских явлений. По поводу первого Жан-Франсуа Лиотар крайне точно сказал[201]: “Постмодерн… – это не конец модернизма, но модернизм в состоянии зарождения, и состояние это постоянно”. Добавим: достаточно радикальная формулировка о том, что новизна в эпоху постмодерна – это сплав старого с прежним и уже бывшим в употреблении[202], вполне описывает ситуацию.
Так вот, ваш покорный слуга вынужден признать собственную ошибку: одним из свойств модернизма казалась принципиальная невозможность дальнейшего, ещё большего обновления, а потому на смену ему было разумно прочить что-то консервативное, традиционное и, вероятно, тоже знакомое. По крайней мере, ничего иного не виделось. В каком-то смысле модернизм представлялся культурным пределом – не вершиной, но стеной, от которой можно лишь оттолкнуться (либо разбить лоб). И вот сейчас приходится констатировать, что наметилось дальнейшее обновление, а стена оказалась лишь гардиной или занавесом.
На страницах настоящей книги мы говорим всё-таки про “нейромодернизм”, потому что пока феномены кажутся модернистскими по своей природе (во многом в силу инертности людского восприятия и мышления), однако направление развития представляется принципиально новым.
Именно наше время[203] в этом процессе играет особую роль ещё по одной причине. Скажем, базовая модель ChatGPT сейчас потребила тексты, созданные не позднее сентября 2021 года, а потому, в частности, ничего не знает о недавних исторических событиях. Midjourney (временно) более не учится на новых изображениях, а лишь оптимизирует работу с имеющейся базой. Когда-нибудь данный период назовут “нейроклассицизмом”. Почему? Потому что в обучении ведущих современных средств искусственного интеллекта участвовало (почти) исключительно то, что создано людьми. Если возобновить этот процесс сегодня, предоставляя доступ к новым текстам и изображениям, то модели неизбежно начнут учиться на том, что уже порождено нейросетями, ведь, как мы говорили, нет способов стопроцентной классификации, отличающей антропогенное от сгенерированного. В сущности, это не очень-то и нужно с практической точки зрения, однако важно с этической, философской и ряда других. В любом случае упомянутая и доступная нам пока чистота придаёт современным средствам искусственного интеллекта блеск античного мрамора.
Подобные трансформационные, переходные моменты в истории и культуре делают очевидными ответы на многие вопросы, казавшиеся неразрешимыми в иные периоды. Более того, это становится подспорьем не только творцам, но и теоретикам, историкам, а также исследователям искусства на все времена, поскольку актуальность ответов не ограничивается текущим отрезком.
Автор этих строк должен признаться, что одно из лучших и наиболее наглядных объяснений того, как работает литературное творчество, ему невольно подсказали рисующие нейросети и их функция генеративного заполнения. Вашему покорному слуге нередко доводится вести писательские мастерские, на которых учащимся нужно объяснить, какую роль опыт играет в создании произведения. Всегда ли мы пишем о себе или о том, что видели своими глазами / слышали своими ушами? На эту тему можно рассуждать довольно долго, но теперь автор этих строк знает, как проиллюстрировать данный процесс и помочь учащимся представить оптимальную (по его мнению) писательскую стратегию. Вообразите: мы берём изображение реальности (опыт) и подаём его на вход рисующей модели. А далее достраиваем с помощью генеративного заполнения. Достраиваем вправо, влево, вверх или вниз – во все те стороны, куда желает сочинитель и требует сюжет: так, чтобы возник полноценный мир. Мы создаём с помощью нейронной творческой инстанции передний план, детализируем задний, углубляем пространство, а потом… удаляем из этой картины изображение-первоисточник. Его место может остаться пустым, а может быть вновь заполнено генеративным способом, будто так и было.
Это схема или модель создания хорошего романа – совсем без опыта он вряд ли возможен; опыт (личный или заимствованный) становится причиной, но его очевидных следов в итоговом произведении не остаётся. Да, зерном является жизнь, но в какой-то момент текст начинает расти сам из себя, заполоняет всё пространство, которое ему нужно, прирастает неожиданными смыслами и в конечном итоге застит или замещает источник. Недаром Гилберт Кит Честертон утверждал, что “хороший роман говорит правду о своём герое, а плохой – о своём авторе”.
Теперь вернёмся к вопросу, вынесенному в название настоящей книги. Мы начали с того, что в каменном веке люди не могли относиться к наскальным рисункам как к искусству… И уж тем более – как к “первобытному искусству”. Свои “произведения” не считали чем-то “художественным” в современном понимании ни египтяне, ни ассирийцы, ни вавилоняне, ни финикийцы, однако для нас всё это – стартовые точки той траектории, на которой впоследствии появятся Леонардо да Винчи и Пикассо. Наше представление об искусстве сформировалось или адаптировалось, чтобы включать все названные феномены. И если сейчас у кого-то вызывает сомнение, являются ли работы нейросети художественными произведениями, то у следующих поколений этих сомнений по крайней мере будет гораздо меньше.
В то же самое время именно в текущий исторический момент появляется удивительная возможность… Давайте задумаемся: как возникает что-то новое? Скажем, новое знание или новая теория. Казалось бы, сначала человечество накапливает опыт внушительного числа наблюдений, фактов, корпускул знания, чтобы в них замаячил фантом закономерности. Потом кто-то создаёт концепцию, которая бы учитывала и обобщала всё. Однако австро-британский философ, основоположник критического рационализма Карл Поппер предположил[204], что вероятен обратный порядок событий: концепция появляется сначала, а уж потом она вольно или невольно переживает проверку столкновением с реальным миром и предоставляемым им опытом. Поразительно, но нейросети сейчас позволяют нам подходить к вопросу новации с обоих концов.
Нелегко поверить, а ещё труднее принять мысль о том, что технический прогресс сыграл столь существенную роль именно в творческих профессиях. Трудность принятия в данном случае связана с болезненностью, ведь это заставляет всерьёз задуматься о том, такие ли мы уникальные. Религия предлагала верующим людям массу доводов в пользу человеческой исключительности (один тезис о богоподобии чего стоит). Для атеистов, рационалистов и всех прочих тут работала биология, а также другие науки, включая философию. Многие как-то убеждали себя в этом самостоятельно, не прибегая к внешним авторитетам, но почитая людскую уникальность как нечто самоочевидное. Однако теперь мы оказались в ситуации, когда старые аргументы перестают работать. Значит, нужны новые. Найдутся ли? Американский писатель Джеймс Болдуин в своём эссе “Творческий процесс” (1962) точно подмечает, что “цель искусства – обнажить вопросы, которые были скрыты ответами”. И исходя из этого, мы вновь приходим к выводу о безусловной художественной природе нейросетей. Они будто созданы для того, чтобы найти себе применение именно в сфере искусства. Может ли так быть? Вполне, ведь аналогичным образом склонность людей к творчеству предопределяется генетически и физиологически[205]. Скажем, музыкальные способности тесно связаны с четвёртой хромосомой, а конкретно композиторский талант – с шестнадцатой[206]. Наклонности иной (немузыкальной) природы сопряжены с X-хромосомой. Существенную роль в художественной деятельности, требующей высокой интеллектуальной активности, играет выработка белка нейрегулина-1[207]. Исследования показали положительную корреляцию между уровнем дофамина и тем, что нынче называют креативностью.
Принято считать, будто дофамин связан с “системой вознаграждения” мозга и центром удовольствия, однако новейшие исследования ставят это под сомнение. Заметим: высокий уровень данного нейромедиатора может быть сопряжён с биполярным расстройством и другими психическими отклонениями. О том, что подобные диагнозы сопутствуют таланту, опубликовано немало работ.
Так как искусство является эпицентром культуры, выводы из описываемой ситуации простираются чрезвычайно широко. Если способность к творчеству и креативность перестают быть сугубо человеческими качествами, а индивидуальность и уникальное видение оказываются давно приставшими к нашему биологическому виду иллюзиями, то возникает, например, новая ценность любви. Согласитесь, коль скоро мы не важны объективно и не исключительны безусловно, тогда поистине незаменимыми или вообще значимыми нам под силу оказаться только для кого-то другого, конкретного и столь же несовершенного в свете открывшихся обстоятельств.
Вы удивитесь, но и сказанное напоминает знакомую из истории ситуацию, на этот раз – средневековую. В ту пору выживание буквально зависело от партнёра. Актуальным это было в первую очередь для женщин, теперь же паритет полов установился. В наши дни речь идёт не о непосредственной гибели, а скорее об осмысленности и ценности, но тем не менее… И в этом отношении, согласитесь, совсем по-новому и неожиданно актуально звучат слова философа, от которого ожидаешь чего угодно, но не новизны, – Аристотель говорил: “Искусство завершает то, чего не в состоянии завершить природа. Художник даёт нам знание о её нереализованных целях”. Да, именно это делают нейросети как произведения или как средства создания произведений. Греки вообще преимущественно были убеждены, что прекрасное способно выразить человеческую природу. Это в каком-то смысле и происходит теперь при непосредственном участии искусственного интеллекта.
В обсуждаемом контексте мысль Аристотеля рифмуется с высказыванием Бертольда Брехта: “Искусство – это не зеркало, обращённое к реальности, а молоток, с помощью которого можно придать ей форму”, – а также нигерийского прозаика, поэта и критика, лауреата Букеровской премии Чинуа Ачебе, который в своём эссе “Правда художественного вымысла” (1978) писал: “Искусство – это постоянное усилие человека создать для себя иной порядок реальности, чем тот, который ему дан”. Всё сказанное, безусловно, убеждает, что нейросети как таковые (рисующие, языковые и прочие генеративные модели), сами по себе – произведения не только и не столько технологий, сколько искусства.