Гришка тогда вернулся из школы рано. За уроки садиться не хотелось. Хотелось есть. Очень-очень. И картошка, оставленная для него матерью в чугунке, не помогла, а только раздразнила. Гришка прожевал её и сам не заметил как.

Он пошарил по полкам, заглянул в печку. Нашёл кашу, приготовленную на ужин, проглотил голодную слюну, тяжело вздохнул, потянулся за ложкой. Но на полпути остановился. Нельзя. Слопает кашу сейчас, а вечером что? Мать его пожалеет, отдаст свою порцию, а сама без ужина спать ляжет? Так нельзя! Он уже взрослый, всё понимает.

Только от понимания меньше есть не хотелось. Особенно когда каша рядом. Прямо сил никаких не было терпеть!

Гришка вскочил с табуретки, накинул пальто, сунул ноги в валенки. На крыльце схватил лопату и начал счищать снег со ступенек. Там его было немного, и Гришка справился быстро. Тогда он спустился с крыльца и обновил дорожку к сараю с дровами. Потом – тропку к уборной. А ещё потом – проложил широкую дорогу к калитке.

Когда он кидал снег у забора, его окликнули:

– Здравствуй, сынок!

Гришка разогнулся и посмотрел за забор. Там, опираясь на суковатую палку, стояла соседка Марья Игнатьевна.

– Здрасте! – ответил Гришка.

– Как двор-то вычистил! Красота! – похвалила Марья Игнатьевна. – Мать не нарадуется небось.

Гришка смущённо пожал плечами.

– А мне и помочь некому, – пожаловалась соседка. – Как схоронила осенью деда, так и осталась одна-одинёшенька.

Гришка знал, что муж Марьи Игнатьевны умер в сентябре от сердечной болезни. А её единственный сын воевал где-то в танковых войсках, но писем от него не было очень давно. Так рассказывала мать.

Он посмотрел на сгорбленную соседку, и ему стало её так жалко! Ещё чуть-чуть, и разревелся бы.

– А давайте я вам снег почищу! – предложил Гришка, проглотив комок в горле.

– Ой! – заулыбалась Марья Игнатьевна. – Вот спасибо!

– Пока не за что, – пробурчал Гришка и вышел за калитку.

Двор у соседки был маленький, но снегом его замело прилично. Гришка употел, пока расчистил дорожки и крыльцо.

Марья Игнатьевна смотрела, как он орудует лопатой, и приговаривала:

– Вот молодец! Вот работник!

Гришка даже покраснел слегка от её похвал.

Когда он закончил с дорожками, Марья Игнатьевна пригласила:

– Пойдём, чайку попьём!

Гришка собирался отказаться. Но есть так хотелось! Или хотя бы горячего чая попить.

– Спасибо! – вздохнул он и пошёл за соседкой.

Марья Игнатьевна налила Гришке чаю в большую белую кружку. Ручка у кружки мгновенно нагрелась, и Гришка чуть не обжёг пальцы. Чай пах мятой и ещё какой-то травой, горьковатой и пряной.

– Вкусно! – причмокнул Гришка, осторожно отхлёбывая из кружки.

Марья Игнатьевна улыбнулась:

– Правда нравится? И дед мой чай любил. А сын говорит: и не чай это вовсе никакой, а зелье. Не то приворотное, не то ещё какое.

– Надо же! – удивился Гришка.

– Шутил он так, – объяснила Марья Игнатьевна.

– А, понятно, – кивнул Гришка.

Чай кончился. Гришка вздохнул и поднялся с табуретки.

– Спасибо! Пора мне.

– Это тебе спасибо! – ответила Марья Игнатьевна. – А может, поможешь мне ещё немножко?

– А что нужно? – поинтересовался Гришка.

Ему вообще-то уже хотелось домой.

– Кровать вынести.

– Кровать? А зачем?

Марья Игнатьевна тяжело вздохнула. И Гришке даже показалось, что на ресницах у неё блеснула слезинка и быстро скатилась по щеке.

– Не могу на дедову кровать смотреть! – призналась она. – Как гляну на неё, волком выть хочется. А самой не вытащить. Вот вдвоём бы!

– Ну давайте, – согласился Гришка.

Кровать оказалась не очень-то и тяжёлой. Гришка взялся за одну спинку, Марья Игнатьевна – за другую. Они пронесли её через сени, и тут Гришку осенило.

– А куда денем? – спросил он.

– В сарай.

– Так поржавеет в сарае-то.

– И пусть! Не могу я! Как вспомню, что дед на ней последние дни мучился…

– А может, вы её нам отдадите? А то я на лежанке сплю, а там тесно.

Марья Игнатьевна остановилась:

– Бери, конечно!

– Спасибо! Мы, когда отец вернётся, новую купим. А эту вам вернём!

Марья Игнатьевна как будто испугалась:

– Не надо ничего возвращать! Пользуйся и не думай! Считай, что я её тебе подарила. На Новый год.

– Какой же сейчас Новый год? – удивился Гришка.

– Ясно какой. Старый Новый год.

Гришка хихикнул:

– Ну тогда ладно.

Тащить кровать до дома им помог Митрич. Который валенки валял. Увидел их посреди улицы и подхватил спинку со стороны Марьи Игнатьевны.

С Митричем нести стало легче. Он и вес почти весь на себя взял, и управлял Гришкой ловко.

В доме кровать поставили у стены напротив печки. Мать, когда вернулась, только руками всплеснула. Но Гришка ей всё рассказал, и она успокоилась.

На другой день Гришка собрался почистить спинки, чтобы блестели. И подкрутить ножки, чтобы встали на полу ровно. Спинки засверкали. А основания ножек открутились, и из полых трубок вылетело к Гришкиным ногам такое…

Гришка даже и не сообразил сначала, что это. Хотел выкинуть. Хорошо, что не успел. Решил почистить для начала, как чистил спинки кровати. И когда с первого кругляша сошла чернота, из-под пальцев блеснуло тёплым и вечным.

* * *

Поезд стучал колёсами как-то особенно громко. За последние сутки Гришка привык к тому, что пол под ногами ходит ходуном, а чай то и дело норовит выплеснуться из стакана.

Гришка давно не пил такого чая, красновато-коричневого, горьковатого и вяжущего язык. Он привык в посёлке к травяным отварам или заварной морковке. Морковка нравилась ему меньше, а вот сборы из мяты, ромашки и ещё много чего, что отсыпала матери в мешочек Марья Игнатьевна после истории с кроватью, Гришка даже по– любил.

Марья Игнатьевна как будто подружилась с матерью. Заходила по вечерам, делилась скудными запасами сахара или своего чая. А Гришка начал от неё прятаться. Он всё хотел рассказать про серебряные кругляши из кроватной спинки, но язык не поворачивался. Было страшно, что Марья Игнатьевна их заберёт. Или случится что-нибудь ещё хуже. Что именно – Гришка придумать не мог, но всё равно боялся.

А потом, когда он совсем было собрался, Марья Игнатьевна пропала. День не приходила, два, неделю. Гришка спросил у матери, почему не появляется соседка. Та погрустнела, потрепала Гришку по волосам.

– Уехала, сынок.

– Далеко? – поинтересовался Гришка.

Он всегда спрашивал «далеко», а не «куда». Ему давным-давно бабушка не велела «кудыкать». «Не кудыкай, – говорила она. – Пути не будет». Гришка не хотел, чтобы Марье Игнатьевне не было пути. Наоборот, пусть её дорога оказалась бы лёгкой и приятной. А главное – далёкой.

– К сыну. Он в госпитале лежит.

– Значит, нашёлся? – обрадовался Гришка.

– Нашёлся, – вздохнула мать. – Без ног по колено.

– Зато живой! – заметил Гришка.

Мать кивнула и шмыгнула носом, будто реветь собралась. Гришка понял почему. У Марьи Игнатьевны сын нашёлся. А их отец как пропал без вести, так и пропал.

– Мам, ты того, не плачь! – велел Гришка. – Наш батя тоже вернётся.

Но это Гришка неправильно сказал. Сын Марьи Игнатьевны в посёлок не вернулся. И она тоже.

Гришка не знал почему. И у матери не спрашивал. Сначала он ждал, что вот откроется дверь соседнего дома, выглянет с крыльца Марья Игнатьевна, позовёт их с матерью в гости. Но перед дверью намело целый сугроб. И весь двор замело, как будто это и не двор вовсе, а маленький пустырь. И было ясно с первого взгляда, что никакой Марьи Игнатьевны в доме нет. И никого нет.

Ближе к весне Гришка подумал, что соседка не вернётся никогда. А значит, некому рассказывать про серебряные кругляши. И возвращать их некому.

Гришка решил, что теперь уж он точно их хозяин. И может делать с ними всё, что захочет.

Гришка посмотрел за окно. Снег на огромном поле съёжился, потемнел. И только кое-где белели неровные пятна, будто лоскуты бинта на латаном одеяле. Внизу под насыпью блестел узкий ручеёк. Гришке показалось, что вода бежит, стараясь успеть за поездом.

– Не успеешь! Куда тебе, – пробормотал Гришка.

– С кем это ты? – поинтересовался отец.

Гришка смутился. Он думал, что его никто не слышит. Отвечать не хотелось, но и промолчать Гришка не мог. Разве можно отцу не ответить?

– С ручьём, – признался он.

Отец всё понял по-своему.

– Скучно тебе? Ничего! Скоро на место приедем. Там ребята. Познакомишься, подружишься.

– Ага! – кивнул Гришка.

Он бы мог объяснить, что в поезде вовсе не скучно, а наоборот – весело и интересно. Будь Гришкина воля, он бы так целый месяц ездил. Только выбегал бы на станциях ноги размять. А с ручьём он говорил вовсе не от скуки, а потому что приятно болтать под стук колёс. И даже не важно, о чём и с кем. Или с чем. Но отец не дождался, задремал.

Гришка помотал головой, чтобы разогнать подступавший сон, и полез на верхнюю полку.

Наверху было теплее, но всё равно холодно. От окна сильно дуло. Гришка чуть зубами не застучал и вспомнил про пуховый платок. Стянул его с крючка, завернулся от носа до коленок и сразу согрелся. По улице ходить в платке противно и стыдно. А укрываться вместо одеяла – самое то. Хорошо всё-таки, что Гришка от платка не избавился. Тёплый он, надёжный. И напоминает кое о чём, очень для Гришки важном. Может быть, даже самом важном на свете.