Первым, что Гришка увидел, когда открыл глаза, был потолок. Дощатый, некрашеный, пахнущий плесенью и мокрым деревом. Гришка несколько раз моргнул. Слезинки, невесть откуда появившиеся, сползли на щёки. Гришка почувствовал на коже их тёплые дорожки и шмыгнул носом. Звук показался оглушительным. Аж в ушах затрещало. Гришка замер. Он лежал не шевелясь секунду, две, двадцать. И ждал, что сейчас в ответ на его шмыганье что-то случится. Не может такой громкий звук остаться незамеченным. Вот не может, и всё.

Ему было очень страшно. Наверное, думал он, так страшно бывает только один раз в жизни – когда она кончается.

Гришка лежал и ждал, но ничего не происходило. Только влажные доски стали вонять как-то уж совсем нестерпимо. Тогда он осторожно выставил локти и сел. И снова замер.

И снова ничего не произошло. Тишина в комнате висела словно дымовая завеса, вязкая и тягостная.

Гришка пошевелил руками. Руки слушались. С ногами было чуть похуже. Левая ныла в колене, а к мокрой ссадине противно прилипли штаны. Но это было не смертельно.

Гришка встал и подошёл к окну. Его слегка качнуло, как будто он долго катался на карусели, а теперь вот решил пройтись. Гришка ухватился за подоконник и прилип лбом к стеклу.

Окно мутилось от грязи и влажного тепла комнаты, оседавшего около рамы, но кое-что Гришка рассмотреть сумел. Вернее, кое-кого.

Седая тётка с растрёпанными волосами ковырялась в маленькой грядке. Гришка видел сгорбленную спину и дохлый пучок волос на затылке. Тётка наклонялась, и пучок скользил вверх, поднималась – прыгал вниз так отчаянно, будто вот-вот совсем оторвётся. Гришка решил, что тётка нестрашная. И вряд ли сумеет его удержать.

Вдалеке Гришка рассмотрел большие ящики на ножках. Он видел такие однажды. Это были ульи.

Он для храбрости закусил губу и бросился к двери. Дверь распахнулась от его удара. Беззвучно. Гришка втянул воздух. Тётка по-прежнему возилась на грядке и ничего вокруг не замечала. Гришка, стараясь не шуметь, прошёл мимо её сгорбленной спины, а потом не удержался и помчался со всех ног. Прочь от этого жуткого дома! Прочь от седой тётки! А главное – прочь от того, кто принёс его сюда.

Бежал Гришка недолго. Спёкся. Сердце бухало так, что невозможно было ни вдохнуть, ни выдохнуть. Тогда он постоял, прижав ладонь к горлу, и пошёл осторожно, прячась от дороги за кустами.

Гришка не знал, где он сейчас. И куда ему нужно, тоже не знал. Он помнил только, что поймал леща. А потом – поймали его. И больше ничего не помнил.

Он посмотрел по сторонам и охнул. Седая тётка бежала к нему. Молча и очень быстро. Он и не думал, что она может так.

Гришка рванул в кусты, но тётка уже схватила его за рукав. Цепко схватила, не вырвешься.

– Вы что? – пискнул Гришка. – Пустите!

Тётка ничего не ответила, только сжала крепче пальцы.

Гришка дёрнулся. Потом ещё и ещё. Тётка не отпускала. У Гришки затрещало пальто и из кармана под ноги выкатилось что-то круглое. Это что-то было крышкой от банки мёда. Той самой, подаренной Танькой Смирновой. Крышку с пчелой Гришка носил в кармане. Так, на удачу. Она была с ним всегда, а теперь из-за этой ужасной тётки валялась в грязи, под её рваными башмаками.

Гришка смотрел на пчелу и глотал злые слёзы. А тётка… Тётка тоже уставилась на пчелу. Щурилась близоруко и наклонялась всё ниже. Её лицо вдруг стало как из папиросной бумаги. Гришка, если б мог, испугался ещё сильнее. Только куда сильнее-то?

– Это… – просипела тётка, – это… Откуда у тебя?

Последнее слово она почти выкрикнула, и Гришка подумал, что сейчас она ударит его. Но она не ударила, а даже чуть-чуть ослабила хватку.

– Мне друг подарил! – ответил он, немного подумав.

– Какой друг?

– Танька. Мы с ней в одном классе…

Тётка совсем отпустила Гришкину руку.

– Господи! – пробормотала она. – Таня… Танечка…

И вдруг вцепилась в Гришкино пальто обеими руками.

– Что с ней? Говори сейчас же! Она жива?

– Жива! – быстро кивнул Гришка. – Учится в школе.

– А родители? – не отставала тётка.

– Отец погиб, а мать ничего. Только болела долго.

– Погиб, – повторила она и замерла.

– Ну да, – кивнул Гришка. – Таньке с мамой в прошлом году похоронка пришла.

Он старался не смотреть на посеревшую тётку. Ему показалось, что она сейчас или упадёт замертво, или завоет.

Гришка сделал шаг назад. Совсем крохотный шажочек. Тётка не отреагировала. Тогда он шагнул ещё и ещё. А потом подумал, что пора. Но тётка будто очнулась и снова вцепилась в его пальто.

– Куда?! – спросила она, еле шевеля синеватыми губами.

Гришка промолчал.

– Думаешь, отпущу? – прошипела тётка. – Чтоб твой папаша со своими псами нас на куски разодрал? Нет уж! Будешь сидеть, пока мы не уйдём.

– С какими псами? – выпучил глаза Гришка. – У нас ни одной собаки нет. Только кот, и то у хозяйки!

Тётка провела ладонью по лицу.

– Господи… – прошептала она, обращаясь явно не к Гришке. – Он же малыш совсем… И не понимает ничего… Как я могу…

– Всё я понимаю! – возмутился Гришка. – Вы на пасеке живёте, да? Вы – Танькина тётя!

– Господи… – повторила тётка и вдруг уставилась на Гришку как-то по-новому.

Как будто смотрела-смотрела и вдруг узнала старого знакомого.

– Слушай! – выдохнула она ему в ухо. – Уходи! Сейчас же! Пока Михей не вернулся.

– А где село? – спросил Гришка и поглядел на тётку снизу вверх.

Хоть больше всего на свете ему хотелось мчаться отсюда сию же секунду. И почти неважно – куда.

– По дороге! – махнула рукой тётка. – Иди уже…

И села в пыль, будто приговорённая к расстрелу.

Повторять ещё раз Гришке было не надо. Он наклонился, выхватил из-под ног у тётки крышку с пчелой, бросил её в карман и помчался по дороге. Правда, через какое-то время оглянулся – не передумала ли тётка, не бежит ли за ним. Но она не передумала. Она по-прежнему сидела в пыли и казалась чем-то неподвижным и неживым. То ли грудой тряпья, то ли острым земляным холмиком.

Гришка вздохнул и побежал дальше. Бежалось ему тяжело. Сердце ухало от слабости и от страха. Вдруг тот самый Михей, поймавший его у реки и притащивший сюда, вернётся совсем скоро? И догонит. И снова запрёт в доме. Только караулить уже будет сам – не доверит полоумной тётке, у которой семь пятниц на неделе. Или семь пядей во лбу?

Гришка помотал головой, отгоняя дурацкие мысли.

Скоро ему пришлось перейти с бега на быстрый шаг. А потом и на совсем небыстрый. Теперь пасека была уже далеко и казалась почти игрушечной. Но далеко она была, если идти усталыми мальчишечьими ногами. А если мчаться взрослыми? Гришка сомневался.

На холме дорога сделала петлю и вдруг разошлась в две стороны. Одна уходила вниз очень круто и исчезала почти обрывом. Вторая – сползала будто развязавшаяся шёлковая лента из девчачьей причёски. Гришка остановился, подышал на замёрзшие руки и начал выбирать. Резко уходившая вниз дорога ему не понравилась. Сначала вниз, потом в густые заросли, а дальше, ясное дело, вдоль берега реки. К реке Гришка идти не хотел уж точно. Пологая дорога-лента спускалась в степь и тянулась куда-то к горизонту. Как Гришка ни всматривался, не видно было ни домика, ни сарая. Ничего похожего на окраину села или хоть какое жильё. Это значило одно из двух. Или село, куда спешил Гришка, было ещё очень далеко, или дорога-лента вовсе к нему не вела. И то, и то было плохо. Что хуже – Гришка решить не мог.

Дорога вдоль реки, исчезавшая в зарослях, могла идти к селу. Потому что рядом с селом река была. Но ведь могла она идти и совсем в другое место.

Гришка закусил губу и присел на корточки. Он вспомнил, что когда-то читал про такое. Вот стоит человек и не знает, куда ему повернуть. А между прочим от выбора зависит его жизнь. Или не-жизнь.