Самолёт опоздал на три часа. Над городом висела гроза, аэропорт не принимал, и их посадили за четыреста километров на военном аэродроме. Самолёт стоял на крайней полосе, почти у самого леса. Через открытую дверь доносился шелест дождя. В салоне сгустился воздух. Он стал даже не тёплым, а влажным и горячим.

Лис сидел, закрыв глаза, и думал. Он думал о том, что почти долетел и почти не долетел. О том, как не хотел уезжать из города, где остались Лиза и Алёнка Званцева. Правда, Лиза скоро сама собиралась в дальние края. Не такие дальние, как Лис, но всё-таки. Двести километров от дома до Петиной дачи – тоже расстояние. Но Алёнка-то никуда не собиралась. И Лис всё серьёзней задумывался, что, может быть, это и есть счастье – сидеть в маленькой комнате, смотреть старое кино и пить с Алёнкой чай из чашек с парусниками? Такое вот уютное счастье.

Лис сомневался, а девчонки на два голоса уговаривали его поехать. Чего ж не ехать, если всё равно вернёшься? К Алёнке, к парусникам, к старым фильмам. Уезжая, он лишался одного – вечеров, когда бродил мимо кирпичной высотки. Высотки, в которой жила Василиса. Но в этом он ни Алёнке, ни Лизе не признался бы. Он и себе предпочёл бы не признаваться, но от себя разве скроешь?

Лис ходил туда не так уж и часто. Может, раз в неделю, и то не всегда. Василису он не встретил ни разу. А вот её мама однажды догнала его на углу у поворота на остановку. Она улыбнулась Лису и пригласила заходить. Заходить обязательно, потому что есть такие связи, которые невозможно порвать, да и пытаться это сделать – преступление. Лис видел, что она нервничает и не хочет его отпускать. Может, и в самом деле виноваты были монеты из дедовой коллекции? Он покивал и обещал как-нибудь позвонить и зайти. А сам подумал, что так и не узнал её отчества. И теперь уже не узнает – зачем?

Утром Лис серьёзно поговорил с мамой. А вечером завернул альбом с монетами в пакет и поехал к той самой высотке. Около подъезда у него пересохло во рту. Около двери в квартиру сердце начало стучаться больно и часто.

Лис провёл сухим языком по губам и почувствовал, что ещё бы чуть-чуть – и появились царапины. От этого ему почему-то стало смешно, и он фыркнул. Можно было бы и рассмеяться, но сердце билось всё быстрее и сильнее. Теперь его удары отдавались одновременно в груди, в ушах и чуть ниже шеи.

Лис на секунду зажмурился и нажал кнопку звонка.

Дверь распахнулась. Из темноты лестничной площадки Лис разглядел только облако прозрачного люминесцентного света и узкий овал лица. От этого неожиданно яркого зрелища резануло глаза.

Он не стал вглядываться. Зачем ему на неё смотреть, если это так больно?

– Это вам, на память, – хрипло выпалил Лис.

А потом сунул пакет Василисе в руки и, не дожидаясь ни слова, ни улыбки, сбежал.

Он всерьёз хотел, чтобы вернулся покой. И к нему. И к Василисиной матери. И к старинным профилям с монет.

На следующий день Лис решил, что дома сойдёт с ума. Он вытащил рюкзак, с которым когда-то ездил к деду на дачу, и сложил туда то, без чего не мог обойтись. Вещей набралось не так уж и много. Лис затянул ремешки застёжки, поставил рюкзак в углу комнаты. От рюкзака пахло доро'гой. Лис взял гитару, провёл пальцем по грифу и аккуратно натянул на неё чехол. Гитара будто бы удивилась, звякнула струнами, спряталась под грубой чёрной кожей. Чехол Лис пристроил рядом с рюкзаком. Теперь он был готов. Оставалось только позвонить Алёне Званцевой. Но Лис звонить не стал. Почему-то ему не хотелось прощаться.

– Тебя должны встретить, слышишь? Кто-то из лагеря, – тревожно повторяла ему мама в зале ожидания. – Когда выйдешь из самолёта, увидишь человека с табличкой. С твоей фамилией. Не вздумай уходить без него.

– Мам, я это сто раз слышал, – успокаивающе кивал Лис.

Не сказать, чтобы он сам не волновался, но это было правильное волнение. Такое, от которого становилось интересно и хотелось ускорить темп происходящего.

– Главное – будь умницей, – вздохнула мама.

Про себя Лис решил, что главное совсем не это, но спорить не стал.

* * *

В какой-то момент Лису стало казаться, что самолёт останется на военном аэродроме навсегда. И почти сразу же проводница пробежала по салону, на ходу одёргивая юбку. Через минуту объявили взлёт.

Лис успел разглядеть в иллюминаторе гладкую полосу бетона, коробки служебных зданий и зелёный дымок леса. А после всё исчезло за клочьями облаков, густых и белых. Эта белая густота висела за иллюминатором, и Лис пытался представить, какая она на ощупь. Скорее всего – мягкая и скрипучая, как вата. А может – липкая и невесомая, как вата сахарная.

Лис не успел допредставлять до конца, а самолёт уже шёл на посадку, пробивая облака носом.

В аэропорту Лис честно смотрел по сторонам. Но толку от этого не было никакого. Если нет никого с табличкой, то и нет. Хоть смотри, хоть не смотри. Сначала он думал, что тот, кто должен его встретить, на минутку отошёл и вот-вот появится. Но минутка оказалась какой-то очень длинной. Лис даже начал слегка нервничать. Он встал у стены и оглядывал всех, кто заходил в зал. Через несколько минут подошёл второй автобус с попутчиками Лиса. Вернее, с бывшими попутчиками. Кое-кого он успел запомнить, а кое-кого видел впервые. Например, вон ту девчонку с рыжим каре. Он бы точно обратил на неё внимание, если б она сидела где-нибудь поблизости. У девчонки была длинная чёлка и очки-хамелеоны. Стрекоза и стрекоза.

Оказавшись в зале, она повертела головой и замерла. Может, тоже в лагерь приехала? Может, тоже искала и не находила того же, кого и Лис? Он подумал, что это было бы неплохо.

Девчонка остановилась у противоположной стены. Лис решил подойти поближе.

И вот тогда начался настоящий сюр. Потому что девчонка откинула со лба чёлку, стащила очки-хамелеоны и бросилась Лису на шею. А он стоял, то ли живой, то ли неживой и не мог понять: Василиса это или сотканный сознанием мираж.

* * *

Море было зелёным, бескрайним и ослепительным. Оно дышало, сияло, перешёптывалось с берегом и небом, пахло солью и водорослями. А ещё в нём жил ветер. Особенный. От этого ветра становились гладкими камни, а верхушки голубых елей, высаженных перед главным корпусом, превращались в вопросительные знаки. Лис никогда не видел таких верхушек.

Он много чего раньше не видел из того, что здесь было самым обычным и встречалось на каждом шагу.

Про коллективную жизнь, которой его пугала мама, он всё понял в первый же день. Не было в ней ничего особенно страшного. Вот только казалось глупым тратить время на разные разности вместо того, чтобы заниматься самым важным.

Времени Лису не хватало катастрофически. И моря не хватало. И Василисы.

Хотя море Лис слышал с раннего утра до позднего вечера, а Василиса жила в соседнем, «девчачьем», корпусе. Она так и не призналась ему, откуда у неё появилась путёвка в тот же лагерь, на ту же смену. Когда Лис совсем уж пристал, рассмеялась и спросила:

– У меня что – школа хуже? Или я не отличница? Или из полной семьи?

После этих слов Лис как-то сразу понял, что спрашивать больше не нужно. А то мало ли…

Он вообще её почти ни о чём не спрашивал. Ни про монеты, ни про Андрея, ни про странные дела с местными мальчишками. Правда, про местных Василиса сама объяснила.

– Ты не думай, – сказала она, – вон тот рыжий – мой троюродный брат. Его Максом зовут. Он, кстати, тоже на гитаре играет.

Лис сомневался, что это кстати. И что Макс – троюродный его тоже не особо успокоило. Троюродный – почти чужой, на таких даже жениться можно.

После первых же минут знакомства Макс показался ему странным. И опасным. И вообще, человеком другой породы. Со своими, непонятными Лису, представлениями о том, что плохо и что хорошо, как можно и как нельзя. И чем больше они общались, тем острее Лис это чувствовал.

А ещё он понимал, что рано или поздно столкнётся с Максом на узкой дорожке. Потому что к Василисе Макс относился совсем не как брат. И Лис с каждым днём мешал ему всё больше и больше.