Василиса сидела на стуле и смотрела в окно. Лис вошёл в комнату и остановился. Он не знал, что ей сказать. Василиса повернулась к нему и улыбнулась.

– Красивая девчонка! – спокойно сказала она. – Только дурочка.

Лис поморщился. Ему не хотелось слушать гадости про Алёнку.

– Она отличница вообще-то, – возразил он.

– Да при чём тут: отличница, двоечница? – пожала плечами Василиса. – Она по жизни дурочка. Так навязываться! Понятно же, что любой парень испугается.

– Чего испугается? – уточнил Лис.

– Того, чего ты боишься! – фыркнула Василиса. – Что это она тебя выбрала, а не ты её. Что это ей хочется с тобой встречаться, а не тебе с ней. Вы же все такие – если девчонка хоть чуть-чуть опередит события, всё! Пиши пропало. Прячетесь, как улитка в раковину.

Лис пододвинул стул и сел рядом с ней. Совсем рядом. Так, что ногой почти коснулся её юбки.

Василиса демонстративно округлила глаза, но не отодвинулась.

– А ты откуда знаешь? – спросил он.

– Оттуда! – махнула рукой Василиса. – Мне маминой истории хватит. И бабушкиной. Я на чужих ошибках учёная.

– А что за истории?

– Вот видишь, ты про нас и не знал ничего. А я про тебя чуть ли не с рождения слышала. Ну, то есть не совсем про тебя. Но и про тебя тоже.

– Ты сейчас о чём? Я ничего не понял! – признался Лис.

Василиса вздохнула:

– Да чего там! Моя бабушка Таня с твоим дедом Гришей в войну учились в одном классе. Они тогда ещё маленькие были, но дружили. А когда его отец вернулся, то очень скоро семью увёз. А перед отъездом Гриша подарил Тане медведя. Старого, драного. Велел беречь. Она и берегла, спать на подушку укладывала и душистым мылом стирала. Потом повзрослела уже, но всё равно берегла. И вдруг Гриша вернулся. Им тогда по восемнадцать лет было. Ну, встретились. Она ему медведя показала. А он ему голову отпорол и изнутри вытащил пакет. А в пакете старинные монеты. Талеры, кажется, их называют. Ну да, те самые. Он их поровну поделил: половину ей, половину себе. И уехал. Его в армию как раз призвали. Он не сказал, что вернётся к ней. Но она всё равно ждала. Пару писем отправила. И даже открытку одну получила. С адресом в Ленинграде. А сам он не приехал, конечно. Она долго ждала, очень. И замуж только в тридцать лет вышла. А потом смех и грех. Она же за ленинградца вышла, который в посёлок приехал к родственникам погостить. И приехали они в Ленинград. А там встретились с Гришиной семьёй. Адрес-то был. И все между собой подружились. В гости ходили. И моя мама с твоим папой общались ещё совсем маленькие. А потом у них первая любовь была. Или у мамы первая любовь, а твой папа с ней просто дружил, мама так и не поняла. Она, если что, тоже очень поздно замуж вышла.

Василиса говорила долго. Лису показалось, что раньше он никогда не слышал, чтобы она так долго говорила. Раньше она рассказывала ему только про Андрея. Но те рассказы были и не рассказы вовсе, а так – пара фраз на заданную тему, от которых у Лиса начинало ныть всё внутри и хотелось то ли стукнуть по столу, то ли стукнуть Василису, чтобы замолчала. Сейчас ему было, скорее, приятно её слушать. Слышать её голос, звонкий, выразительный, совсем рядом. Чувствовать её дыхание у себя на щеке.

Пока она рассказывала, он ещё чуть-чуть пододвинул стул. Теперь стулья стояли вплотную друг к другу.

Когда она замолчала, Лис осторожно взял Василису за руку и сжал. Крепко. А потом наклонился и поцеловал. У него даже голова закружилась от храбрости.

Василиса не отстранилась.

– Зря стараешься, – хрипло сказала она через минуту. – Я никогда тебя не полюблю. Ещё не хватало!

– И не надо! – прошептал Лис и поцеловал её волосы на затылке.

Она повернулась к нему, и он понял, что старался не так уж и зря.

* * *

Вечером Лиза уселась напротив Лиса, опёрла на кулак подбородок и вздохнула горестно. Как старушка.

– Ты чего? – спросил Лис.

– Я в лагерь не поеду, – объявила Лиза.

– Почему? – изумился Лис.

– Меня Петя на дачу пригласил. На всё лето. У них дача на Ладоге. Ничуть не хуже, чем на море. И от дома ближе.

Лис округлил глаза.

– А мама? – осторожно спросил он.

– А что – мама? – переспросила Лиза. – Маму мы с Алиной Алексеевной уговорили.

– Ну и хорошо. А чего ты вздыхаешь тогда на всю кухню? У меня чуть салфетка не улетела.

– Я не поэтому.

– А почему?

– Мне Алёну жалко.

Лис закусил губу. Здрасте, приехали!

– Она хорошая, – тихо сказала Лиза. – Ты сам знаешь.

– Знаю, – кивнул Лис. – И что?

Лиза дёрнула плечом и уставилась на гвоздик в стене. Раньше на этом гвоздике висела рукавица-прихватка с вишенками. А сейчас ничего не висело, потому что ту рукавицу Лиза испачкала до неузнаваемости, а новую никто не купил.

– Она – наш друг. А с друзьями так не поступают!

– Как? – подскочил Лис. – Как не поступают? Что я сделал-то? Василиса пришла сама. Я её не звал. И Алёнка ушла сама. Я не выгонял.

Лиза упрямо смотрела на гвоздик и молчала.

– Ты же ничего не понимаешь! А ещё учить меня пытаешься! Вырасти сначала! – взорвался Лис.

И вдруг понял, что взорвался именно потому, что Лиза права. От этого на душе стало тоскливо. Сразу – будто в комнате свет выключили.

– Всё я понимаю, – подала голос Лиза. – И ты всё понимаешь.

Лис глубоко вздохнул и сосчитал до десяти. Вроде это должно было помочь. Помогло не особо. Но он всё-таки сумел говорить почти спокойно.

– Лиза, а что, по-твоему, я должен был сделать?

– Как – что? – удивилась Лиза. – С Василисой не дружить, конечно. Зачем она тебе? У тебя Алёна есть.

Лис помотал головой:

– Лиз, всё не так. Алёна – просто друг, понимаешь? А Василиса…

– А с Василисой ты целуешься, – спокойно закончила Лиза. – Лучше бы с Алёной целовался.

– А ты подсматриваешь!

– Я не подсматриваю. Я вижу, вы ведь дверь не закрываете даже! Василиса твоя – бесстыжая. И вообще. Ей на тебя наплевать. Просто не так скучно.

– Да уж, наплевать, – мечтательно хмыкнул Лис.

Он слишком хорошо помнил всё, что случилось сегодня. Или даже не помнил – он этим ещё жил. А то, может, и поверил бы Лизе. Что со стороны виднее и всё такое.

Лиза посмотрела на Лиса грустно и как-то совсем по-взрослому.

– Ты потом поймёшь, – сказала она. – Я тебе точно говорю.

* * *

А назавтра всё кончилось – Лисово счастье, Лизино ворчанье, Василисина скука. Василиса не пришла, как обещала, и на звонки не отвечала. А когда ответила, сказала коротко:

– Извини, у меня Андрей.

И нажала «отбой». Даже не попрощалась.

Лис больше звонить не стал. Зачем? Он накинул куртку, вышел из дома и пошёл вдоль проспекта, хватая ртом липкие хлопья из полурастаявших снежинок. Снежинки пахли бензином и отчаянно горчили. Лис то проглатывал горькую, отдававшую бензином влагу, то сплёвывал под ноги. Мимо неслись машины. Из-под колёс разлетались брызги и бежевая каша. Лис безразлично подумал, что грязь – чёрная, снег – белый, а каша из-под колёс почему-то всегда бежевая. Огромный джип ухнул колесом в лужу рядом с поребриком. Лиса обдало ледяной сыростью, но он только тряхнул головой, сбрасывая капли с волос. И подумал, что похож на собаку. Собак тоже, бывает, предают.

Он шёл и шёл, пока серо-белый день разбавлялся чернильными сумерками. Капля за каплей, глоток за глотком. А потом темнота стала основным фоном, и уже в ней расплывались жёлтые пятна фонарей и красные – стоп-сигналов.

Лис будто очнулся, когда в кармане ожил мобильник.

– Мама! – прошептал он, лихорадочно пытаясь понять, сколько сейчас времени.

Но звонила не мама, звонила Василиса. Лис облизал пересохшие губы и откашлялся.

– Привет! – прощебетала она в ответ на его хриплое «алло». – Я подумала, что нам надо объясниться. Чтобы ты не звонил, не спрашивал. Ко мне вернулся Андрей.

Лис почувствовал, как внутри что-то рвётся и переворачивается, теперь уже навсегда занимая своё новое, неправильное место. Это было больно и неудобно. Но он вдохнул, пошевелился и понял, что жить сможет.

– Рад за тебя, – ответил Лис и сам удивился, как спокойно и весело звучит его голос. – А звонить я бы и так не стал.

– Почему? – слегка обиделась Василиса.

– Догадайся сама!

Лис выдохнул эти слова и захохотал. А потом выключил мобильник и, сжав его в кулаке, вскочил в последнюю дверь трамвая, идущего к дому.