Солнце, почти не рисуя теней, тусклым белым пятном брезжило через канву мутного неба. Хороший свет для живописи, машинально отметила Анна, поймав себя на том, что по привычке думает мыслями мужа. Снов терпеть не мог яркого солнца. Он любил осень и зиму. Особенно снег.
На столе под навесом – айфон, кофейная чашка и томик стихов. Всё как всегда: натюрморт “Утро на даче”, разве что кокосовые пальмы вместо ёлок. Бриз, не читая, треплет страницы. Кириллическая строфа сигнальным флажком отмечает несостыковку стилей. Снов бы немедленно высказался, но он встаёт позже.
За семь с половиной лет не насчитать было недели, которую они провели бы порознь, и этой парой часов утреннего одиночества Анна научилась дорожить. Не потому, что брак тяготил её, вот уж нет. Ей нравилось быть замужем за Сновым. Она давно привыкла жить его идеями, почти без сожалений заперев предшествующий опыт где-то в архивах памяти. Вся её жизнь до их встречи словно была подготовкой, сделавшей из неё ту Анну, которая именно Снову была интересна и необходима. Лучшего он не искал, и небольшая доза утреннего одиночества требовалась ей скорее для поддержания в должном порядке источника интереса. Чтобы фонарь не коптил, нужно снимать нагар. При этой мысли Анна снова усмехнулась: муж обожал керосиновые фонари.
Предательской моде сбегать от русской зимы на экватор они поддались, оправдавшись её практичным соображением: месяц на вилле у тёплого океана обходился дешевле, чем переделкинский дачный, прошитый леденящими сквозняками. Минус её с сыном бронхит. Снову в этой идее мерещился дух измены, подозреваемой им во всякой миграции, но утончённый протест день ото дня слабел под напором здравого смысла. Её. В практических вопросах он всегда охотно, если не сказать с облегчением, уступал ей первенство. Остатки сомнений, надеялась Анна, сметёт без следа стремительность перемещения.
Только взрастила. Вдобавок посеяв новые. Смена сезона, реформа ландшафта – без положенного ожидания; торопливость, никак не идущая к его пониманию Путешествия. Старомодная вескость этого слова обесценивалась суетой, которая грубо расшатывала привычную сопряжённость времени и пространства. Экзотика его не раздражала – она развлекает ум, никак не угрожая отработанному за жизнь навыку восприятия мира. Опасность Снову чудилась в другом: чужеродный контекст угрожал изменить смысл самых простых, будничных образов и понятий. Снов не любил двусмысленностей.
Приняв во внимание все его аргументы, Анна предложила расценить их зимнюю вылазку как ироничный курьёз, скажем, визит к антиподам. Это-то Снов и ценил в ней больше всего: с любым его внутренним страхом Анна справлялась, переключая стрелку путей, – и вместо беспросветного тупика они уже неслись навстречу приключению. Нехотя он согласился, оставив за собой право, если найдутся причины, открыто выражать ей своё неудовольствие.
Что всю дорогу исправно и делал. Но, хочешь не хочешь, после восьми часов перелёта из душной Дохи, похожей на лакшери-гипермаркет, а до того пяти с лишним из Шереметьева-2, трёхчасовая стыковка в Сингапурском аэропорту покажется преддверием рая даже такому снобу, как Снов. Не говоря уж про пятилетнего Александра.
На ватных ногах они доплелись до бара с бассейном. Ангел в ошейнике-чокере, маскирующем острый кадык, спешно снабдил Александра кормом для рыбок, пока мать с отцом из последних сил пришвартовались к стойке. Снов расстегнул острый ворот и промокнул салфеткой красивую, лысую, как у Брюса Уиллиса, голову. Ангел, игриво качнув атласными бёдрами (сумочка через плечо, каблуки, микрошорты), прогарцевал к рабочему месту и в срочном порядке смешал пару божественных сингапур-слингов. Наполнив до края стаканы со льдом, он подкрутил пустой шейкер, поймал последнюю каплю исподом запястья, слизнул свою долю раскроенным надвое кончиком языка и, сложив у ключиц ладони, отвесил поклон. Весь его скетч занял ровно минуту.
Снов восхищённо похлопал и, прикурив сигарету, признал про себя, что если и возможно на этой планете что-либо в своём роде непогрешимое, то это архитектура Сингапурского аэропорта, посланная ему в утешение после безникотиновой ночи в неудобном кресле самолёта. Её как бы не было вовсе – только простор, прохлада, зелень, естественный свет, вода. Всё необходимое или желаемое, стоило подумать, тут же возникало на пути или подворачивалось под руку, точно ты сам движением мысли повелевал этим пространством бессоновской галлюцинации. Сделав глоток, он одобрительно полюбовался профилем молодой рыжеволосой женщины, сидевшей рядом с ним на высоком стуле.
Странно, что до кучи здесь не открыли ещё и музей современного искусства. Впрочем, слава богу. Надо же, в самом деле, когда-нибудь отдыхать. Снов повторил заказ, и они с Анной принялись изучать окруживший их новый мир.
Этот по-своему дивный футуристический Вавилон, от недосыпа казавшийся иллюзорным, был средоточием всех основных магистралей азиатско-тихоокеанского региона. Здесь ходили банкноты из мягкого пластика с птицами и тропическими цветами, и гибкие женщины-орхидеи сопровождали солидных господ, часто вполне европейского вида. Фуксия / лайм / абрикос / гренадин / голубой кюрасао, приталенный крой, ручная отделка – табу шариата юго-восточные азиатки сумели дистиллировать в чистую, бескомпромиссную прелесть. Ислам в эксклюзивных подарочных упаковках, на выбор – мягкий/ароматизированный/облегчённый. Крепкая “чёрная классика” тоже была представлена в ассортименте от плотных хиджабов до кованых масок – рядом с индийскими сари и разноцветными “дикобразами” на головах пассажиров с лэптопами, ожидающих рейса в Токио или Сеул.
К облегчению Анны, Бали не вызвал у Снова того неприятия, поводом для которого могла стать самая безобидная визуальная неурядица. Его раздражение было чревато депрессией. Стоило ей начаться, она бы продлилась до самого их отъезда. Но – пронесло.
В прошлое воскресенье Хенрик и Джоан, новые знакомцы, пригласили их послушать заезжего пианиста, и Снов с большой охотой воспользовался шансом поучаствовать в туземной светской жизни. Знаменитый отель Tugu, где проходил концерт, нисколько не оскорбил его эстетических чувств. Он оказался рад даже тому, что по неловкой ошибке Анны они туда приехали раньше всех – чего, вообще-то, терпеть не мог, – и, пока не стемнело, как следует всё осмотрели. Анна уже успела здесь побывать и теперь как бы преподносила мужу в подарок очаровательную диковинку. Туча прошла стороной. На вилле родителей ждал маленький Александр, оставшийся под присмотром няни-балийки. Впереди у них был беспечный, тёплый месяц втроём – кажется, не омрачённый вспышками гнева. Для счастья этого было более чем достаточно.
Осенью Снову должно было стукнуть пятьдесят пять. Анна была моложе на девятнадцать лет, но роль оберегающего родителя в их эксцентричном браке принадлежала ей. При первом знакомстве она тепло и болезненно напомнила ему мать, которую он десять лет назад похоронил на немецком кладбище в Лефортове. И, как это ни странно было при их разнице, в любви Анны к мужу действительно возобладал материнский инстинкт, которого, как ей казалось раньше, она была начисто лишена. На нём главным образом и держался их не вполне образцовый, но крепкий и плодотворный брак.
После экскурсии Снов, одетый в широкие, чёрного льна штаны и белую рубашку из матового шёлка с подвёрнутым рукавом, упругой походкой проследовал к бару, где подавали шампанское, как он любил – в бокалах шале. Других цветов в одежде он не признавал, и на его сухощавой сутулой фигуре, пружинистой, как рессора, вещи сидели безукоризненно. Вот уж что-что, но элегантность Снов умел сохранять в любом состоянии и при любых обстоятельствах.
Анна гордилась им. Её восхищало его чувство стиля, нетривиальный талант художника, его ироничный консерватизм и безошибочный глаз галериста. Гордилась и знала, что он тоже гордится ею – её красотой, остроумием, непринуждённой оригинальностью. А главное – умом, настроенным, как радар, в его направлении. Он без тени ревности признавал за ней превосходство в умении выразить в слове его удачную мысль. Финансовые дела он тоже доверил ей и никогда с тех пор не думал о деньгах.
Снов прикурил сигарету и с удовольствием затянулся. Погладил жену по плечу и, вторя её мыслям, благодушно промурлыкал:
– Вернёмся сюда на днях, м? Хочу показать Александру.
Кисти у него были хрупкие, не крупнее, чем у неё, но суставы пальцев стали набухать. У Снова начинался ревматоидный артрит, унаследованный от матери. Анна склонила голову и скулой, как кошка, потёрлась о его руку.
Пирамидальная кровля из пальмовых листьев над их головами, очень высокая, то ли взлетала в небо, то ли спускалась мягко, образуя под собой просторный павильон. В прошлом китайский храм, он по частям привезён был с северного побережья острова. Балки с узорной резьбой покоились поверх таких же колонн тёмного дерева, барная стойка, резная в пандан, тянулась вдоль левой стены, на которой висел большой чёрно-белый портрет Чарльза Спенсера Чаплина в колониальном шлеме. В начале тридцатых годов прошлого века, когда он здесь впервые побывал, Бали, а особенно Убуд, был на пике моды у европейской и американской богемы.
Стены напротив и справа от бара были разбиты проёмами. Плотная зелень сада полускрывала подсвеченные витражными фонарями особнячки, каждый из которых представлял тот или другой индонезийский регион. Некоторые были именные, как вилла c цветными окнами, посвящённая Вальтеру Шпису, художнику и музыканту, известному своими фортепианными аранжировками балийского гамелана. Кажется, он был первым, кто уловил в его “оранжевом шуме” родство с музыкой Баха.
Четвёртую стену, напротив входа, подменила собой воздушная диорама. Живой театральный задник один за другим выводил планы ландшафтного парка, шаг за шагом тускнеющего – до полного исчезания. Невидимый океан по ту сторону полупрозрачной завесы напоминал о себе приглушённым рокотом. По редким зеркальным осколкам между деревьев угадывалось застывшее, в дремлющих лотосах озерцо. Система ажурных мостиков словно удерживала над водой резные бунгало, спроектированные по мотивам санурского дома Адриена-Жана ле Майера, ещё одного художника, связанного с Бали. Он был женат на Ни Поллок, известной исполнительнице легонга – танца, жестом и взглядом рисующего сюжет из древнего эпоса. Три четверти века назад, в 1935-м, студия Paramount выпустила с её участием картину под названием “Танец девственниц”, ставшую одной из последних немых техниколор[30] -кинолент. Словом, Tugu успешно тянул на заслуживающий внимания культурный аттракцион. Построенный на окраине рыбацкой деревни Чангу несколько десятков лет назад, он представлял собой ассамбляж ар-деко и традиционного стиля, с кропотливо подобранной обстановкой и занимательной коллекцией антиквариата: музыкальных инструментов, марионеток для кукольного и теневого театра, ручного текстиля, старинных костюмов, обрядовых масок и украшений. Своё название этот насмешливый Памятник колониальному шику оправдывал превосходно, хотя не вполне буквально. Память, обзаведшаяся плотью, франкенштейн утраченного времени, наново собранный из обломков, частью уцелевших, частью стилизованных.
Гости, лоснясь золотым, бронзовым и розоватым загаром, с шиком полуодетые, слетались, как крупные бражники, парами и небольшими подвыпившими компаниями. С улицы внутрь павильона вёл крытый подиум, сопровождённый шеренгой каменных идолов, задрапированных в ткань поленг. Анна успела выяснить, что этот сакральный орнамент предсказуемо отвечает за равновесие тёмных и светлых сил. На каждую чёрно-белую приходится пара серых квадратов: издержка переплетения нитей. Из этого наблюдения следовало наглядно, что воплощение чистых идей имеет кое-какой побочный эффект. Вернее, продукт – стружки, обломки, обрезки. Не осмысленный до поры, неотсортированный мусор, претендующий на свою половину мира.
Уорхол считал, что в конечном итоге стать мусором – чем-то, что следует выбросить или отправить подальше в чулан, разложив по коробкам из коричневого картона, – это удел любой рукотворной вещи[31]. Чем раньше её таковой назначить, тем, выходило, и лучше: только пустое пространство, считал он, “не пропадает зря”. То же относится к воспоминаниям. И, надо отдать ему должное, собственное искусство он с лёгкостью признавал таким же ненужным хламом, загромождающим понапрасну роскошную пустоту. Возможно, этот конфликт, однажды осознанный, сделал его художником. Искусство рождается из противоречий. Правда и то, что до некоторого момента оно честно старалось их разрешать, пока дадаисты не объявили, что “можно одновременно предпринимать противоположные действия на одном свежем дыхании”[32]. И тогда искусство словно впало в детство.
В каком-то смысле поленг – картина сосуществующих в творческо-детском сознании антагонизмов, с огромной серой зоной неясности и недоговорённости. Это пространство “серого шума” – вместилище тайны, где среди сора могут отыскаться лучезарные сюрпризы, которые художник извлечёт из неизвестности со смешанным чувством ужаса и восторга.
Дома в шкафу у Анны висела рубашка в такую же чёрно-бело-серую клетку, с острым высоким воротником и золотой державкой в колечке, как у Сатурна, – эмблема британского панк-монархизма. Снов обожал Вивьен Вествуд, носил её вещи сам и одевал в них Анну. На вечеринку в Tugu она тоже пришла в одном из подаренных им кособоких платьев, которые всегда ей очень шли. Это, светло-серое, собрано было из лоскутов, угловато торчавших в стороны продуманными лохмотьями.
Посреди павильона, оскалив клыки, навис над концертным роялем крылатый демон. Стайки гостей, чирикая, рассаживались по местам. Наконец появился сам исполнитель, одетый во фрак. Поклонившись, он храбро уселся в точности под распахнутой пастью. Тут же, быстро, как в театре, стало темнеть. Ночь окутала зал сплошной пеленой, приглушая журчание разноязыкой речи. Стихая, она сливалась с дальним гудением океана, затопляющим паузы между нот. Поляк-пианист заиграл Шопена. Под высоким куполом, как вспугнутые ласточки, заметались летучие мыши.
Первое, кстати, что их изумило на Бали, – множество ласточек. С виду, как подмосковные, словно ты где-нибудь под Можайском – и осеняет: те же! Сезонная миграция, на дворе январь. Снов хохотал от радости, как ребёнок.
Хенрик и Джоан опоздали к началу и подошли их поприветствовать уже после концерта. Вскоре к их квартету подсел и исполнитель с молодой застенчивой женой. Им было от силы по двадцать пять, девчонка в очках и вовсе выглядела подростком. Взяли ещё шампанского. Во втором отделении Александр Кудайчик (так звали поляка) играл для гостей Чайковского и рад был, что в их числе оказалась русская пара.
Несколько лет назад он перебрался из Польши в Глазго. Долго искал работу, которая бы ему подходила, и, заприметив рояль, устроился уборщиком в университет. Вечером после смены, оставшись один, он в пустом зале садился за инструмент. Вместо того, чтобы пресечь непорядок, секьюрити отрегулировали камеру видеонаблюдения. Музыкальные вечера у монитора быстро превратились в тайную традицию. Вскоре о секрете пронюхали студенты, от них профессура. Когда после очередного несанкционированного концерта пустой зал вдруг взорвался аплодисментами, уборщик едва не грохнулся в обморок. Происшествие получило огласку, посыпались приглашения. Теперь Александр – любимец и гордость города Глазго. На Бали он прилетел ради единственного выступления, о котором его попросили здешние шотландские экспаты, собравшие около двух сотен гостей: местный бомонд почти в полном составе, включая пару особ из упразднённой монаршей династии. Стильная вечеринка внутри старой цветной кинокартины, никем никогда не снятой.
С Хенриком и Джоан Сновы познакомились на четвёртый день после приезда. Хенрик был dutch painter, голландский живописец, как он сам себя c достоинством представил, c русо-седой косичкой и бирюзовыми северными глазами. В его работах в самом деле чувствовалась школа, старая и добротная. Как и привитое с детства уважение к ремеслу: Хенрик был сыном потомственного стеклодува. Живописи он учился в Бельгии, зарабатывая на учёбу ручным производством досок для сёрфинга. Джоан занималась скульптурой и ювелирным делом. Серьга у неё в правом ухе – сырой аметист на длинной подвеске – потрафила бы “дикарскому” вкусу завсегдатаек позднесоветского Коктебеля. Впрочем, на жизнь она в основном зарабатывала съёмкой для модных журналов, которые, как бабочки-подёнки, во множестве здесь открывались и почти сразу же закрывались. Их непрерывный круговорот служил Джоан стабильным источником дохода.
– So tired of Asian models, if you only knew![33] – сходу взяла она быка за рога.
Saga, мимолётное издание с эпическим прицелом в бесконечность, заказало ей съёмку очередной модной коллекции. Бали – рай для дизайнеров средней руки. Климат ровный и мягкий, хлопок и шёлк стоят копейки, ручные промыслы – роспись, вышивка, кружево – тоже почти ничего, поэтому даже недорогая повседневная одежда местного производства выглядит затейливо и нарядно. Она приятна на ощупь, не мнётся, живёт не дольше цветов, осыпаясь и быстро линяя, и мало где ещё могла бы быть уместна. Иными словами, полностью отвечает разлитой в воздухе праздничной беззаботности – похоже, исключающей возможность чего-то большего, не говоря о ВЕЛИКОМ.
Автор коллекции Мило, седой итальянец с повадками тигра не то дрессировщика, очень похожий на Лагерфельда, зачем-то не бреющего усы, встретил их в ателье в Семиньяке. Приподнял очки: то ли выстрелил, то ли щёлкнул хлыстом. Криво осклабясь, сверкнул бриллиантом, вправленным в клык. Наотмашь распахнул какую-то дверцу – и свет, проникавший сквозь жалюзи, озарил помещение целиком – шкаф оказался доверху полон хрустальными босоножками. Взглядом велел примерить. Сдёрнул не глядя с вешалки платья, длинные, в пол – с контрастной набивкой и чёрное с крупными стразами, к ним пару шарфов – звёзды-колючки и шкура зебры, просто колючки и перья страуса. Бросил – и шарфы дымкой повисли в воздухе, медленно оседая. Сдёрнул ещё одно платье, покроя baby-doll – из розовой парчи, с кукольным болеро поверх недетского декольте. Замер на секунду и добавил красный комплект с рисунком jungle: штаны-афгани и топ с голым плечом. Походя выудил из сундука гроздь ожерелий, швырнул поверх платьев – и, хлопнув дверью, исчез.
Джоан, смешно морща лоб, провозгласила:
– So, The Cactus collection[34].
Съёмка была в Tugu. Так Анна в первый раз там и очутилась.
– We spent our honeymoon here, twenty five years ago – can you imagine? Henrik was always crazy about Asia, unlike me. I'm looking like Asian but mentally I am totally European. Far more than Henrik, trust me[35].
Анна почуяла, что Джоан пытается этим что-то ей сообщить. Та между тем попросила зажмуриться и припудрила Анне лицо рисовым тальком. Флейцем смела излишек. Анна надела первое платье. Бретели, казавшиеся перепутанными, сошлись на спине греческой буквой гамма, оставив лопатки открытыми.
– Henrik and I, we're partners. Like you and your husband.
– Of course[36].
К чему она клонит?
Снимали у океана, в газебо, в бунгало, в парке, в гостиных, в чайных и курительных салонах. Калейдоскоп наращивал обороты, на каждом витке предъявляя свежий аттракцион: огромный вольер с райскими птицами, доставленными с Ломбока; собрание крошечных туфелек, заключённых в стеклянный гроб; веерную мастерскую, полную шёлковых сквознячков. К вечеру у Анны голова шла кругом, в глазах всё разбегалось и рябило, как в психоделическом мультфильме про Люси и алмазы в небесах. Фотограф в короткой юбке остался очень доволен работой с новой моделью. Успех обмыли вдвоём за счёт заведения – комплементарной линейкой коктейлей всех цветов радуги. Вроде бы даже потом целовались, но этот момент Анна помнила смутно.
Большое семейство Джоан происходило из Сингапура, но позже перебралось в австралийский Перт. Её нетипичная красота стала итогом сложной селекции – смеси китайской, английской, немецкой и португальской кровей. В юности Джоан работала моделью и приобрела заметную известность в регионе. В свои пятьдесят она оставалась всё ещё чертовски хороша, а кроме того, легка на подъём и как-то по-мальчишески естественна. Это был пятнадцатый их с Хенриком год жизни на Бали. До этого они довольно долго прожили в Бургундии, в собственном замке с круглыми башнями, с XIII века несколько раз перестроенном. Реставрацию, год за годом, делали сами, с азартом тратя на это почти весь доход. Их целью было вернуть осязательную достоверность каждой поверхности; каждой сломанной ручке двери, карнизу, потерянной вилке найти возмещение, сообразное форме пустот, ещё берегущих память о материальном присутствии. После отъезда на остров в замке открылся отель, вся прибыль от которого уходила теперь на содержание в аутентичном виде зданий и прилегающих к ним угодий, сказочных даже по меркам французской провинции.
Хенрик и Джоан вели веб-сайт – цифровой дубликат счастливого брака, рискованно выставленный на витрину. Цветущая круглый год Азия с хорошо просчитанным балансом приправ и специй в равной пропорции к старой доброй Европе, связанные воедино продуманным эротизмом. Просмотр странички оставил у Анны привкус не слишком пристойного искусительного любопытства, как если бы она читала чужое письмо, зная вдобавок, что адресат об этом узнает.
Имидж красивой артистической пары, похоже, пользовался успехом на рынке. Отметив это, Анна ощутила лёгкий укольчик совести, от которого сразу же отмахнулась. Выставить на обозрение свой образ жизни ни Снову, ни ей и в голову не пришло бы. В том, что касалось public relations, Снов соблюдал старомодное целомудрие – как, впрочем, почти во всём.
С другой стороны, было похоже, что Хенрик и Джоан в самом деле счастливы. Он сделал сотни её портретов и тысячи ню. Вместе они вырастили двух сыновей. Старший, Киприан, почти не перенял резных китайских черт матери и выглядел скорее уроженцем Пиренейского полуострова. Младший, Антуан, был ниже ростом, заметно смуглее и мало что унаследовал от отца, за исключением мимики и характерной смягчённой пластики. Сходство мальчиков было, скорее, в том, что в обоих успела себя проявить в равной степени новая человеческая порода, не скованная национальными особенностями и предрассудками. Оба носили французские имена и, кроме этого языка, свободно владели голландским, разговорным индонезийским и местным балийским наречием. Для внутренних нужд пользовались семейным койне – английским с примесью слов и выражений на всех перечисленных языках. Mother tongue, объяснила Анне Джоан. Родной – тот язык, который усвоен от матери.
Плотно сжимая маленький рот, мальчик-метис со старательным ожиданием вглядывался в прохожих. Лицо на тёмном фоне, с бликами, яркими, как на иконах, подсвечено было сбоку, из-за чего половина, ближняя по ходу здешнего движения (левостороннего при правом руле), оставалась в тени почти целиком. Портрет на огромном холсте перекрывал собой всю видимую с улицы часть стены. Черепичный гребень постройки, ничем, кроме бара на нижнем из двух этажей, не приметной, пришёлся бы гигантскому ребёнку примерно по колено.
Было начало шестого. Созревшее солнце сочилось горячим золотом. Цепляясь за дреды пальм, по-хозяйски заглядывало под навес, чтобы лизнуть напоследок цветной мармелад витражных светильников, выставленных на продажу перед кустарной лавкой. Одёргивало родительским жестом саронги каменных монстров. Слушая предзакатные песнопения, гладило по затылкам участников сиримони[37], сверчковым оркестриком расположившихся тут же на тротуаре. На полпути из Чангу в Семиньяк, куда они направлялись, Снов попросил таксиста затормозить.
У стойки было свободно, и они с Анной без всяких помех заняли позиции, позволяющие отслеживать в барном зеркале хаотические перемещения Александра. Успев оценить все выгоды детского культа, царствующего на острове, он наслаждался приливом свободы и только что едва не сбил с ног пару стройных созданий, пока те с медлительной грацией цокали к выходу, перемежая киевский суржик забористым матерком.
В ответ на вопрос, занимавший Снова, бармен в тюрбане, сливая из джиггера водку в стакан со льдом, кивнул на конопатого тощего голландца, сидевшего точно с таким же, кристальной честности, роксом. Череп его, как у Снова, выстрижен был машинкой почти под ноль. В мочке левого уха торчала серёжка-гвоздик.
– No, I'm an absractionist. Yes, he's my friend… that's Antoine, his younger son. Let me call…[38]
Александр, сопя от натуги, ползал между стальных мебельных ножек, пытаясь сгрести в охапку своих пластмассовых чудищ, которые то и дело выпрыгивали из рук, препятствуя сборке в чудовище следующего порядка. Коснувшись металла, они с треском вскрывались, вроде цветов-мутантов, грозя захватить всю территорию бара.
Тощий с серьгой, ожидая ответа по телефону, разглядывал Анну, сосредоточенно шарил по ней глазами, будто искал что-то в справочнике, пролистывая страницы. Спросил деловито, с видом матёрого профи:
– Are you Ukranian?
– Well… We are from Moscow actually.
– I used to have a girlfriend from Ukraine. Two years ago. Also had Russian one. Russians are beautiful, too. They have lots of money, buy art. Used to have Polish as well. Czech. Balinese. But I've never seen anyone…[39] Hi Henrik, dit is Vincent[40].
Он был здорово пьян – as always[41], – махнул рукой автор большого портрета, когда спустя сутки за той же стойкой они познакомились. На другой день Хенрик и Джоан ждали их у себя на вилле в Сануре.
Дребезг стакана на тумбочке, не разбудив, проник в её сон. Лето, Москва, старый дом. Силуэты предметов, сновидчески странных. Сухое крыло. Лошадиный череп. Размытые утренним маревом, их очертания колебались. Зыбь отзывалась в теле вибрацией, не находившей себе надёжного объяснения и прорастающей, как побег, готовый вот-вот разрешиться панической вспышкой.
Метро! Первый состав, зелёная ветка: пять тридцать. С этой уютной мыслью Анна забылась, чтобы в начале седьмого очнуться счастливой от стрёкота бамбуковой трещотки.
На западной окраине Чангу в зимний сезон было немноголюдно. Крестьянские хижины огибали маленькое рисовое поле, расчерченное на полосы и заодно служившее выгулом жирным домашним уткам. Полтора-два десятка вилл для сдачи в аренду заняты были дай бог через одну, отель на берегу стоял почти пустой. Синие в узорах лодочки-прау с продольными балансирами из бамбука, вынесенными по обе стороны от бортов на изогнутых лапах, сохли на пляже стайками по три-четыре. Не как в Джимбаране – густой многоярусной бахромой. Рынка здесь не было, скудный улов гадов и рыбы в налипшем песке ещё на рассвете скупали на вес соседние рестораны.
Забит был только зелёный гестхаус в три этажа, уныло торчавший из-за деревьев на второй линии – пристанище сёрферов из Австралии. Ради стабильной волны некоторые летали туда-обратно каждые выходные. Для остальных поселенцев волны представляли нешуточную угрозу. Бурный прибой поднимает серую взвесь, и никогда не знаешь заранее, чем он намерен хлестнуть тебя со всей дури – пальмовой веткой или доской с торчащим гвоздём.
Сограждан они пока что не встретили. Кто побогаче, предпочитал большие дома в Джимбаране и пятизвёздочные гостиницы Нуса-Дуа, где персонал, подражая чужим голосам, щебетал по-русски заученными руладами. “Клубные детки” селились в Куте. Тусовщики постарше – в Семиньяке. Хипстеры – в Убуде, старинном, веганском, эко-дизайнерском, но душноватом – ему не хватало дыхания океана. Семьи с детьми выбирали Санур: пляжи там чистые, с жёлтым песком, прибой усмиряют коралловый риф и система искусственных волнорезов, но из-за штиля морская трава разрослась, как в Саргассовом море.
Лучшие места для плавания были на востоке, в бухтах Чандидасы, названной по имени тамошнего храма Шивы и Харити, заступницы детей. Невысокие волны переливались на солнце – словно Ади Пуруша, нетленный и вечный, пересыпал в синих ладонях оттенки холодной гаммы, от хризолита до аметиста. Вода там была прозрачная до того, что, спускаясь тропинкой между чёрных утёсов, ты видел, как дрейфует по всей глубине вечный нетленный пластик самых горластых ярмарочных расцветок – буквально цитирующий “подводную” серию Виноградова и Дубосарского.
Смысла в уборке пляжей балийцы не находили. Маленькие плетёнки для подношений или кульки из банановых листьев, сотнями лет заменявшие одноразовую посуду, рассыпа́лись в прах, не успев стать мусором, в тот момент, когда муравей, a centaur in his dragon world[42], утаскивал на себе последнее зёрнышко риса. Пластиковая штамповка вторглась в чудесный порядок с коварством инопланетного паразита. Когда Александр и Анна вылавливали из воды всю эту яркую дрянь, сваливая её в кучки на берегу, местные крестьяне, невинные как дети, рассаживались вокруг, наблюдая за ними с таким уважительным любопытством, словно мать и сын выкладывали на песке священные мандалы.
Надо было вставать. Успеть, пока солнце низкое, выпить кофе в саду.
Снов ещё спал. Поднявшись, Анна заметила на освещённой стене тонкую тень от ветки. Утиное треньканье за приоткрытой дверью балкона дёргало-настраивало струнки будущего дня. Окна обеих спален смотрели в поле, ласкаемое тёплым ветром. Она обернулась и, близоруко прищурившись, снова увидела очерк на белой стене. Тень неподвижно лежала на прежнем месте.
Свежая трещина. Значит, и вправду тряхнуло, ей не приснилось.
Вечером после долгих и бестолковых плутаний по переулкам Санура тот же таксист оставил их возле старинных резных ворот с плашкой 35/30. Снов был на взводе – к назначенной встрече они опоздали почти на час.
Ворота открыл знакомый на вид подросток лет шестнадцати, одетый во что-то чёрное и мешковатое. На ходу обуваясь, мотнул сырыми вихрами в сторону узкой гравийной дорожки:
– Hello, that way, please[43].
Складность его разнонаправленных жестов напоминала повадку мангуста.
У них за спиной скрипнула створка. Скутер закашлялся, заурчал и стих за невидимым поворотом.
Свернув от бассейна, тропинка нырнула в дебри. В конце коридора, раздвинув цветущую зелень, возникла терраса традиционного, в два этажа, дома с пальмовой кровлей. Мелькнули, одно за другим, ванильное платье с голой спиной и мужская рубашка цвета барвинка. Два балидога, чёрный и белый, встретили Сновых радушным лаем.
На низком стеклянном столике высилась башня из толстых, дорого изданных каталогов, призванная, по всей видимости, сигнализировать об успехе. Хенрик, как старых друзей, приобнял по очереди всех троих и, сразу же посерьёзнев, придвинул ближе к столу два бамбуковых кресла:
– Business is first[44].
Снов положил на колени тяжёлый альбом в зелёной суперобложке, похоже, не без умысла водружённый сверху. Два-три портрета, мужских, потрепетав на ветру, не подкрепили, но и не опровергли исходного впечатления. Серия Billiards – с десяток страниц колебаний над самым обрывом в порно, с потерянной Джоан, окружённой равнодушными игроками, – кольнула Анну жалостью, одновременно включив у обоих мужчин гримасы брезгливого пренебрежения. Хенрик дёрнул плечом:
– Sex is always good for sales[45].
Серия Bulls дала короткую передышку – просто быки, без постановочных измышлений. Множество породистых быков-производителей. В них было что-то от рембрандтовских офортов. Женские ню в ужасающем разнообразии Снов, начинавший злиться, пролистал не глядя, словно боялся позволить глазу увязнуть в этой густой живописной массе из плоти и лиц раньше, чем выудит из неё то, что искал.
Их оказалось немного, особенно если принять во внимание индустриальную Хенрикову плодовитость. Наверно, чуть больше десятка – портретов сыновей, отроческих и детских, дублей и вариантов при разном свете, мгновенно притягивающих внимание отражённым в них взглядом отца-художника – увлечённым, взволнованным, творящим и разгадывающим в то же время собственное творение, в котором он то узнавал себя, то удивлялся его отдельности, самоценности. Лучшим был оригинал того самого, первого из увиденных Сновым портрета серьёзного мальчика лет десяти. Net net: финальное сальдо, крупица чистого золота, которую он извлёк из глинистого пласта сопутствующей породы. Всё остальное тянуло разве на то, что дилеры зовут на своём жаргоне “крепким салоном”: редкие взлёты, провалы, инерция, несомненное мастерство – но ни одна из этих работ не смогла бы заставить Снова застыть посреди дороги.
Между репродукциями в каталогах вклеены были чёрно-белые снимки. Семейный пикник под старым платаном: хлеб, вино, вода, виноград. Скатерть в солнечных пятнах. Пустое песчаное побережье. Громадное блюдо устриц в бельгийском баре. Струйки искрятся в летних лучах, отцовские руки обхватывают за плечи: в высокой траве двое голых детей. Их рисунки. Стихи Джоан.
В Бургундии Хенрик оставил двухсотметровую студию, здесь кое-как приноровился работать в саду под газебо.
– I stepped on a cobra this morning[46].
Неудивительно – рядом кокосовая плантация.
Сканируя ревниво сновские предпочтения, Хенрик принялся расставлять большие портреты в послушную очередь вдоль протяжённых перил террасы, пока Александр, примостившийся на полу у стеклянного столика, потянулся к маленьким, темперой написанным на морской гальке. Джоан, едва заметив, ловко пресекла его поползновение: dear, look[47] – в небольшом бассейне у крыльца кто-то громко чавкал – золотые рыбки! Величиной, между прочим, с хорошего карпа – hey, naughty boy, shall we feed them?[48]
Хенрик, видимо, тоже проголодавшись, спросил, умеет ли Анна готовить борщ:
– I'd love to try it once. It must be green, right?[49]
С неба упал синий вечер, прошитый зуммерами комаров. Джоан предупредила с тревогой, что комариный укус может быть опасен не на шутку: где-то в Сануре тлеет очаг лихорадки денге. Опутывая стену живым узором, на ночное дежурство стягивались гекконы. Стоило отвлечься или моргнуть, неподвижный рисунок резко менялся, как между вспышками стробоскопа.
Хенрик вернулся из дома с парой ракеток для бадминтона и протянул одну из них Анне. Щёлкнул кнопкой на рукоятке и сделал широкий взмах. Слабый разряд пробежал по сетке, и в тёмном воздухе вспыхнуло и погасло крохотное созвездие.
– Would you like to go to piano concert? In Tugu, next Sunday.
– Who's playing?
– Well, I wouldn't expect any big stars here in Bali… Don't know, really. Some Polish guy.
– That's fine then. He'll probably play Chopin.
– Let me check the programme… Chopin and Chaikovsky – you guessed it. Оne more Smirnoff on the rocks, Nikita?[50]
Он разделил со Сновым остаток водки. Куантро тоже кончился, а вместе с ним замороженная маргарита, которую пили Джоан и Анна. Хенрик предложил пройтись до ресторана на пляже.
– It might be windy, dearest[51], – проворковала Джоан, набрасывая Анне на плечи пашмину из белого кашемира.
Хенрик, наблюдавший эту сцену, улыбнулся ей с явным поощрением. Собственно, для него она и была разыграна. Взглядом он осторожно дал Анне понять, что их с Джоан брак многое допускает. Снов разговаривал с Александром и ничего не заметил. И слава богу. Она его любит, и он её муж. А это всего лишь флирт. Вполне безобидный – они же светские люди.
Столик для них накрыли у самой воды, но океан, скраденный темнотой, напоминал о себе только гулом и напитанным солью ветром. Поёжившись, Джоан призналась Анне, что предпочла бы для жизни Убуд: как все коренные жители региона, она питала мистический страх перед цунами. Каких-то пять лет назад на Суматре разом погибли сто восемьдесят тысяч человек; на Анну, ожидавшую тогда рождения Александра, эта трагедия произвела ужасающее впечатление. Вот почему изо дня в день, половину времени жизни, балийцы, следуя идее sekala-niskala[52] – видимого и невидимого, – чествуют своих бесчисленных богов и заклинают демонов смирить нрав, поочерёдно преподнося тем и другим пищу и подарки в маленьких корзинках. Тёмных прибрежных духов кормят и одаривают щедрее, подкладывая в плетёнки деньги и сигареты.
Хенрик сделал общий заказ – ассорти местных блюд на подносе и четыре пиалы супа buntut. Очень пряный, да и вообще превосходный, он был приготовлен на крепком бульоне из обожжённых бычьих хвостов. Александр, как обычно, сам заказал себе шашлычки в соусе из арахиса. Порции были большие, остатков еды хватило на пару увесистых догги-бэгов. Обе собаки в разное время были подобраны Хенриком на этом же самом пляже. К объедкам, щедро приправленным чили, они были приучены с младенчества.
В полночь кафе закрывалось, пора было расходиться. Сновы проводили новых друзей до виллы, и, перед тем как расстаться, Хенрик сунул в холщовую сумку Анны продолговатый свёрток.
Втроём они добрели тёмной улицей до освещённого пятачка, где останавливались такси. Несмотря на позднее время, под фонарями “летучая мышь” работал развал. Порывшись немного, выбрали кукол из дерева и рыбацкую лодку с шёлковым парусом для переделкинской комнаты Александра. У первой, настенной, куклы с рыбьим хвостом и золочёной короной на темени руки были сложены у груди в индуистском приветствии. Вторая, крылатая, с простёртыми руками, на тонких невидимых стропах подвешивалась к потолку. Ещё покопавшись, взяли пару гаваек из мягкого хлопка – красную детскую, с джунглями, и мужскую с неодинаковыми, белыми по чёрному полю геккончиками: трафаретный рисунок перед окраской был нанесён воском вручную.
Александр Никитич, похорохорившись, мирно заснул на руках у отца.
Утром, развернув подарок Хенрика, Сновы нашли под серой бумагой маленький холст с белым быком. В знак благодарности Анна сварила для Хенрика борщ, объездив перед тем половину острова в поисках нужных ингредиентов. Свёкла обнаружилась в Семиньяке, в модном веганском баре, где из неё выжимали сок, стоивший вдвое дороже, чем манговый. Вместо сметаны в Сануре в лавке у австралийцев Анна взяла упаковку crème fraîche. Фасованный по дюжине в конверты лавровый лист нашёлся во французском супермаркете рядом с бурбонской ванилью в стеклянных патрончиках – и по такой же цене.
Ровно в девять утра привычно звякнул айфон: сообщение от Джоан. Пожелание доброго дня и живописный этюд в духе кватроченто – Анна с Александром на руках. Хенрик написал его по фото, неделю назад сделанному в Убуде.
Поездку замышляли как серьёзный культпоход, но оказалось, что к самым интересным индуистским храмам на машине не подобраться, а лестницы в несколько сот ступенек – испытание не для Снова с его артритом. Осмотрев по-быстрому те, что поближе к центру, отправились прямиком в Обезьяний лес, обещанный Александру. Очки, кошельки, украшения и телефоны Хенрик и Джоан посоветовали оставить в машине – здешние обезьяны были профессионально натасканы на воровство.
– That's kind of local business[53], – пояснил Хенрик: краденые вещи можно было вернуть на следующий день, оплатив услугу по тарифу, указанному при входе.
Бананы и мангустины, купленные у ворот, макаки-крабоеды принимали без всякой благодарности, зато были не прочь пообщаться по душам. Стоило Снову присесть закурить у храма Пралжапати, как справа приземлился на скамейку крупный самец с розовым личиком, явно намереваясь стрельнуть сигаретку. Снов протянул ему пачку, и длиннопалая ручка с узкими ноготками проворно выудила из неё сразу две штуки. Одну обезьян оставил себе, вторую сунул подружке, спрыгнувшей с ветки и тоже усевшейся рядом, закинув ногу на ногу в точности, как Снов. Самец повертел сигарету в пальцах и, глядя на оторопевшего Снова, поднёс её белым концом ко рту. Ещё раз повторив за Сновым его жест, он повернул её фильтром к себе и, притворяясь, что курит, рассеянно заозирался вокруг. Пальцы его левой задней тем временем, действуя как бы по собственному почину, затеребили клапан кармана на правом колене Снова. К досаде воришек, там оказалось пусто, и, побросав сигареты, парочка заодно с другими сородичами переключила внимание на сногсшибательную блондинку в платье с обнажёнными плечами. Дружный бросок – и богиня, к восторгу приматов обоего пола и вида, осталась в прозрачных стрингах. Громче всех аплодировал, само собой, Александр.
– Looks like we've already seen all the most interesting things, – сказал Хенрик. – Isn't it time for a drink?[54]
С виду обычный варунг у обочины, с грубо сколоченными столами и длинными лавками, Naughty Nuri's, названный в честь балийской жены хозяина-американца, твёрдо держал нью-йоркский барный стандарт. Нури – Попугай – было скорее не имя, а прозвище. У касты шудра, к которой принадлежат девять десятых жителей острова, детям вместо имён принято давать номера от одного до четырёх. С пятого счёт открывают заново, а при рождении близнецов традиционно впадают в мистическую растерянность.
Снов попросил два джина и тоник отдельно, Анна и Джоан заказали по маргарите, Хенрик – сухой мартини, который немедленно повторил, ещё и ещё. Это не помешало ему удачно поймать момент, когда Александр догрыз свои bbq ribs[55] и забрался, весь по уши перемазанный, к Анне на колени.
Послав Джоан ответное сердечко, Анна заварила свежий кофе – по обыкновению, ровно за минуту до того, как уловила запах парфюма, известный ей наизусть до последней молекулы. Нотки сандала и махагони на “кожаном” фоне пульсировали попеременно с гвоздикой, корицей и мандариновой коркой. Чёрный классический Egoiste давно был снят с производства. Последний флакон чудом дождался Снова в duty-free Сингапурского аэропорта.
– Привет. Не скучаешь один?
Обращение к ней в мужском роде было приметой нежности. Снов налил себе кофе, который как раз успел завариться, и закурил сигарету. На нём была винтажная белая рубашка с широкой встречной складкой на спине. Снов её носил, как было принято в начале пятидесятых, заправив в широкие брюки с ремнём.
– Смотри, что Джоан прислала.
Она подтолкнула к нему телефон с надкушенным яблочком.
– Фото мне нравилось больше. Но ты, как всегда, красавица.
Снов отложил сигарету и потянулся за книгой, которая по-прежнему лежала на столе.
– Сергей Гандлевский. “Найти охотника”, – прочёл он на коричневой обложке и наугад распахнул небольшого формата томик. – Не сменить ли пластинку? Но родина снится опять. Подходящее чтение в тропиках, прямо в точку. Перспектива из снов – сон во сне, сон во сне, сон во сне[56]. – На этих словах Снов усмехнулся. – Вызовешь мне такси? Кончается джин, пора пополнить запасы.
– Ты в Семиньяк? Возьми с собой камеру, вдруг поснимаешь.
– Свет слишком мутный, неинтересно. Просто проветрюсь. Кстати, забыл. У меня для тебя подарок.
Снов пошарил в кармане и протянул ей флакон тёмно-синего лака. Странно. Анна не красила ногти и находила в этом свой шик. Снов это знал и, кажется, разделял… Боже, ещё и с блёстками.
А!..
Ночь и снежинки-звёзды. Это его фетиш. Скорее всего, покупая себе парфюм, Снов не смог пройти мимо, как никогда не мог пройти мимо стеклянных шаров со снегом. Она рассмеялась и подняла взгляд на мужа, но тот оставался серьёзным, молча наблюдая за её реакцией. Анна взглянула на этикетку в надежде прочесть на ней объяснение.
LE VERNIS
NAIL COLOUR
357
NUIT DE RUSSIE
CHANEL
Русская ночь. Остроумно. И совершенно в его, Снова, стиле.
Он продолжал за ней наблюдать, не подавая знаков.
Она потрясла флакон. Изнутри русской ночи настойчиво постучали. Снова рассмотрела этикетку – и всё поняла: ВЕРНИСЬ. Это была сцена ревности.
Из-за забора донёсся сигнал такси. Анна проводила мужа до машины, обняла за шею и поцеловала за ухом, по-кобыльи втянув ноздрями знакомый запах, успевший смешаться с кофе и сигаретным дымом. Она никогда от него не уйдёт. Никогда.
Анна отнесла на кухню грязную посуду и, возвращаясь, раздвинула настежь стеклянные двери гостиной, ведущие в сад. Справа переливался рябью бассейн, отделанный плиткой цвета морской волны. По краю он был обложен гладкой розовой галькой.
Стоило бризу усилиться, в рисовом поле за домом вступила в права замысловатая местная полифония: чавканье, хлюпанье, дребезг. Сухой перестук ветряков, собранных из жестянок, проволоки и бамбука. Хлопки длиннохвостого зме́я-пугала из разноцветных пластиковых пакетов. За полем щетинилась роща кокосовых пальм и продолжалась деревня, на краю которой у самого океана обосновалась уютная маленькая гостиница с просторным бассейном и рестораном, где Сновы обычно обедали, когда ходили на пляж.
– Мама! Смотри!
У Анны в груди рассыпалась радость: проснулся! Чмокнул её в ложбинку под носом – новый вид поцелуя, который он сам изобрёл, – и с торжеством распахнул грязный кулак. На ладошке лежала монетка с квадратным отверстием в центре, щербатая и заметно позеленевшая. Только что выковырял между плит садовой дорожки. Садовник Вайян, взглянув на находку, всей своей мимикой выразил изумление. Жестом он показал, что монетку нужно надеть на шею:
– Chinese coin! Very old! Very very luck![57]
Вряд ли она была такая уж старинная, но Анна всегда доверяла счастливым знакам и помогла Александру подвесить её на шнурок рядом с крестильным крестиком.
– Что тебе сделать на завтрак – яичницу или омлет?
– Яичницу. Кстати, где папа?
– В город поехал, скоро вернётся.
Анна разбила яйцо в сковородку.
– Мама, смотри! В одной скорлупе два желтка!
– Вторая за сегодняшнее утро счастливая примета.
– А какие ещё бывают приметы?
– Ну, скажем… найти подкову.
– А ты находила?
– Нашла один раз. Только маленькую.
– От пони?
– Только если этот пони был размером с кошку. От каблука, скорее всего. Заварить тебе чай?
– Я сам!
Чайная ложка чая, три куска сахара, два колёсика лайма – рецепт Снова-старшего. Снов-младший добавляет, как только чай заварится, несколько кубиков льда, а перед тем поднимает в стакане френч-пресса чайную вьюгу.
– Ложкой снег меша-ааая, НОЧЬ ИДЁТ БОЛЬША-АААЯ…
И этот туда же. Сговорились они, что ли, эти Сновы?
Спой про соседей, просил он, когда был маленький. Голос у него звонкий. И слух хороший.
– Мы плывём на льди-ииине, как на бриганти-ииине, по седым суровым моря-ааам… Пойдём сегодня на пляж?
– Да что-то ветер поднялся. Давай переждём.
– Тогда я пойду в наш бассейн.
– Замёрзнешь – смотри, как дует.
– Маа-маа! Я же буду под водой. Где мои очки и ласты?
– Сначала убери за собой тарелку. Эй! И чашку тоже.
Едва научившись плавать, Снов-младший учинил диверсию в гостиничном бассейне: подплыл незаметно к девчонкам-двойняшкам и, как макак-крабоед, сдёрнул с обеих узкие лифчики без бретелек. Monkey see, monkey do[58].
– Мама! Ну посмотри на меня! Я же сейчас прыгну “ласточкой”!
Шлёпая ластами и на ходу натягивая очки, Александр просеменил к дальнему бортику. Плюхнулся на глубину и, несказанно гордый, вынырнул у ближнего, где мелко.
А ведь в первые дни боялся войти по колено. “Трусишка!” – сказала ему Анна. Уложила спать после обеда и тоже прикорнула с книжкой у себя. Уже задремала, когда перед ней распахнулась балконная дверь.
Он.
Прошёл по карнизу со своего балкона к родительскому. Перелез через перила и шагнул в комнату. Лёг рядом с ней и молча прижался.
А ей ни вдохнуть, ни выдохнуть. Как удавка на шее.
– Я не трусишка.
– Прости меня.
– Я тебя лю.
– Я больше не буду. Я никогда так больше не буду.
– Лю.
Коснулся пальцем её ключицы, потом своей. Двумя руками в воздухе нарисовал сердечко и обвёл в кружок. Это значит – “вместе навсегда”.
И помрачнел.
– Что такое, малыш?
– Не навсегда…
– Что с тобой?
– Мама…
Как будто вспомнил что-то ужасное.
– Что с тобой, милый?
– Мама… я попаду в АД!
– Что?.. Ты что говоришь такое? Ну-ка давай, расскажи мне. Не бойся.
Не может сказать и заплакать не может.
– На ушко…
– Давай на ушко.
Прижался. Дрожит. Шепчет в ухо:
– Мама… Я – вор!
Хлынули слёзы.
– Ну-ка давай, расскажи. Попробуем всё исправить. Что ты взял? У кого? Не бойся, малыш.
– У Ярослава с соседней дачи…
– Что именно?
– Две монетки… иностранные. И цепочку.
– Какую цепочку?
– Пластмассовую. От человечка из лего…
Милый глупый мальчик.
– Чепуха какая. Приедем – всё вернём.
– Мама! Я сам хотел вернуть! Но я избавился от этих предметов!
“Избавился от этих предметов”. Так и сказал.
– Я их в речку бросил с моста.
– Ну и фиг бы с ними. Подарим Ярославу новое лего, целый набор. И монетки привезёшь индонезийские.
– Я не буду в аду?
– Нет, конечно, мой милый. Откуда ты это взял?
– Мне Валентина Семёновна говорила…
Валентина Семёновна, няня из Невинномысска, жила с ними с самого дня рождения Александра.
– Ты не будешь в аду. Не бойся. Я тебе обещаю. Давно это было?
– Да. Ещё снег не пошёл.
– Почему не сказал? Ты же мне всё рассказываешь.
– Я всё тебе рассказываю, только я думал, что ничего уже не исправить.
– Всё можно попробовать исправить. Просто в следующий раз сразу мне расскажи. Хорошо?
– Да. Я всегда тебе всё рассказываю, просто я не знал. Мама, а ты воровала, когда была маленькая?
– Погоди, дай подумать. Мне нужно вспомнить.
Наплакавшись, он уткнулся в её плечо.
– Ничего, потом расскажешь. Лучше расскажи, как я родился…
Слушая, он засыпал, и она обнимала его горячее тельце, гладя по мягким взлохмаченным волосам.
У меня-то и мысли не было. А когда узнала – чуть не взлетела от радости к потолку. Врач мне сказала, что у ребёнка очень большие уши. Будет, наверное, музыкантом. Всё лето, длинная осень, начало зимы и всё, что было потом, – я и представить себе не могла, что счастье бывает сплошным, ежедневным и может длиться так долго.
Собиралась на встречу с тобой, как на свидание.
Синеглазый анестезиолог, спрятавший в карман мои очки и, пока шла операция, всё время меня смешивший, положил тебя мне на лицо. Как если бы небо опустилось на меня сверху – так это было.
Ты-то, наверное, видел только размытое огненное пятно рыжих волос. Страшно, и весело, и тепло – гонь! Помнишь, как ты голосил, когда у нас на даче отключили свет? Гонь! Давай зажжём свечки – сделаем праздник!
И так я была счастлива, мой милый, что на ноги вскочила на следующий день. Ещё через день с фляжкой виски в кармане приехал папа. Он жутко нервничал, как мы с тобой его встретим, и мы разрешили ему покурить у окна, чтобы он не боялся.
Ты меня не подвёл – ни тогда, ни потом. Плакал всего-то раз или два, когда зубки резались. И не плакал, а пел – ля! ля! ля! ля! ля!
Всё было так, как я ему обещала, и я была такая же, как прежде. Только, наверное, лучше – благодаря тебе. В общем, мы с тобой всё это здорово провернули.
Когда возвращались – да-да, ты спал и не помнишь, – над Минским шоссе загорелась зимняя радуга.
Александр сопел, обхватив обезьяньей лапкой её запястье.
– АААА! Пойди вытрись сначала! Потом обнимайся.
– Я тебя лю. Можно банан?
Бананы, заодно с лазурными лобстерами-богомолами, Вайян привёз рано утром с денпасарского рынка. Плоды были коротенькие и пузатые, как лимоны. И пахли тоже лимоном, немного. По эту сторону мира всё и в самом деле было по-другому. Даже сваренный Анной борщ отдавал ананасом.
– Ой! Смотри, мама: ласточка! Ой, и ещё одна!
Птицы, одна за другой, промчались над подстриженным газоном.
– Мама, а почему ласточек иногда называют касатки?
– Потому что хвост, как две косички.
– Неееет… Дельфин же не поэтому косатка.
– А почему? Он, кстати, окрасом похож на ласточку.
– Потому что плавник на спине похож на косу. Он очень острый! Косатки – самые смертоносные хищники в океане.
В их небольшом научном сообществе Александр по праву считался ведущим специалистом по морским млекопитающим.
– Ну, у слова коса есть несколько разных значений. Это называется омонимия. Или омофония, если не все буквы совпадают. Слова-двойники. Наплавался? Ласты сними. И давай-ка в дом, сейчас дождь начнётся.
– А! Теперь всё понятно. Забыл тебе сказать ещё про ласточек. Они ласточки называются знаешь почему?
– Говори и быстро в дом.
– Потому что у них хвост раздвоен, как у тюленя задние ласты.
Вопреки всем законам лингвистики, очень изящный ход мысли. Из таких химер рождается поэзия. Главное – заметить двойное совпадение, хотя довольно часто их бывает больше. Стоит потянуть за нитку ассоциации, как они тут же нанизываются одно за другим, переливчатые, как жемчужины.
Синее – наше, а птицы мы, рыбы ли – это неважно, ей-ей…[59]
В ответ на цитату с неба грохнулся ливень. Как там Снов, интересно? Анна схватила айфон и кинулась в дом, за какие-то секунды успев промокнуть до нитки.
Во всём регионе балийский климат считается самым мягким. На протяжении года температура стабильно колеблется у отметки +28. Формально зима – дождливый сезон, но бывает, дождя нет неделями. Небо почти всегда затянуто облаками, поэтому солнце не обжигает, поддерживая влажный воздух одинаково тёплым в течение всего дня. Если польёт, то всегда внезапно. Тропический дождь никогда не собирается – падает моментально. Ливень стоит стеной, и не знаешь, когда прекратится – через десять минут, через час, через сутки…
– Похоже, мы с тобой ушли под воду. Придётся заказать обед по телефону. До ресторана нам не доплыть.
– У меня есть очки и ласты. Шучу! Мне чур картошку фри и жареного цыплёнка.
Анна сняла трубку стационарного телефона. Ayam goreng и два nasi goreng. Ayam – это курица, nasi – рис, а про goreng всё понятно без перевода: индоевропейский корень слышен и через толщу веков.
Стоило повесить трубку, ливень тотчас прекратился. Снов, скорее всего, сидит в каком-нибудь баре и подключён к вайфаю. А у неё опять пустой сектор без рисок… Роутер подмигнул красным глазком. И так по сто раз на дню. Всё-таки ей придётся сходить к хозяину и обсудить это лично. Вайян слишком вежливый.
– Милый, побудешь с Вайяном, ладно? Я ненадолго. Скоро должны привезти еду.
– Купишь мороженого?
– Куплю.
Из дома до ворот вела дорожка, вымощенная кремовым кирпичом. Вертикальный участок стены над крыльцом был сплошной полосой застеклён по всей высоте. По обе стороны от неё на втором этаже тянулись балконы спален, соединённые узким карнизом. Над ним на стекле всё ещё были видны отпечатки детских ладоней.
Тропинка до главной дороги отчёркивала рисовое поле от лужайки, где всегда паслись не очень крупные, очень элегантные коровки. На Бали они удивительно стройные и длинноногие, с большущими раскосыми глазами.
Сновы снимали виллу у старого сёрфингиста. Сам он жил прямо у океана в традиционном доме из дерева с пальмовой кровлей, спрятанном от посторонних глаз за индуистским храмом. Проходя мимо храма, Анна привычно вздрагивала от свастики на воротах. Хотя какие уж там ворота, одно название – просто двустворчатая калитка без всякого намёка на забор. Левее, чуть в глубине, виднелся неясного назначения крытый подиум. Двор Господа полон чудес[60], право слово. У входа сидел под зонтом в чёрно-белую клетку слон из бетона, мхом превращённый в мамонта. Почва под ногами Анны покачнулась.
Через дорогу работал варунг, маленькая дешёвая закусочная для местных. За столиком склонились над лапшой два австралийца, постояльцы хостела. Оба до смешного походили на знакомцев Анны, художников Колю Филатова и Жору Литичевского, разве чуть помоложе. Знакомые лица встречались всюду, даже из телека что-то рычал по-индонезийски смуглый Григорий Лепс в синих очках.
Хозяйка-балийка махнула Анне свободной рукой из-за стойки. В другой была шумовка, которой она что-то энергично перемешивала на огне. Клон галеристки Селиной[61] с маленькой поправкой на расовые различия. Сновы перед закатом часто брали в этом варунге еду навынос. Пикник на закате – любимый местный аттракцион. На их части острова солнце садилось за океан, забрызгивая красками многоэтажные облака, и каждый вечер этот никогда не повторяющийся перформанс собирал на пляже любопытных зрителей. На террасе отельного ресторана туристы заказывали коктейли, для местных приезжал велокиоск с напитками и снеками. Те, кто жил рядом, брали еду и воду из дома.
Анна остановилась перед воротами с номером 21. Очко. Звонка при входе не было, о её визите хозяина оповестил лай балидога. Пёс встретил Анну клыкастой улыбкой и акробатическими прыжками, явно норовя заключить её в объятия и от всей души расцеловать.
Хозяин ограничился приветливой улыбкой. Крепкие жёлтые зубы, оливковая смуглота. Нос немного приплюснут, как у боксёра. Драные джинсы и выгоревшая гавайка. Анна никогда не видела его в церемониальном индуистском облачении – похоже, он всё-таки был не из местных. Беглый, уверенный международный английский, но в чертах лица ничего китайского: значит, не Сингапур. Может быть, Латинская Америка. Или Португалия.
– Cold drink? It's getting hot[62].
О да! Спасибо. Жарковато, в самом деле. Надо не забыть купить мороженого.
Тут она поняла, что вышла из дома с пустыми руками.
Усадив её под газебо, хозяин кого-то окликнул, уже по-французски, и пояснил на английском:
– We're not from here.
– I see…[63]
В садике словно из-под земли выросла барышня с расписным деревянным подносом. Фигурка прямая, как столбик, на вид лет пятнадцать. На маечке стразами выложен вензель D&G. Саронг в желтоватых звёздочках по кумачовому полю. Пластиковый ободок из тех же цветочков поддерживает длинные чёрные волосы. Точно такие живые цветы покрывали стройное деревце у крыльца. Франжипани, оно же плюмерия, популярное в наших краях комнатное растение. Рядом торчало огромное, почти до конька, алоэ.
Фамильное сходство не вызывало сомнений. И если бы только фамильное…
Через мгновение из дому выглянула вторая девчонка, постарше, в розовой длинной рубахе, с таким же цветком в волосах – удваивая дежавю.
– My daughters. We are from French Polynesia, – объяснил наконец хозяин, разлив по стаканам какую-то жёлтую жидкость: – Try[64].
Точно – Гоген! “А, ты ревнуешь?”
Напиток был сладковатый, совсем незнакомый, с приятной кислинкой, чуть газированный.
– What's this? I like it.
– You'll never guess! Wanna see?[65]
Жестом он пригласил Анну на кухню. Перед окном стоял стол, застеленный чёрно-белой клетчатой скатертью, а на столе – стеклянный кувшин с чайным грибом. Божественный ребёнок-великан снова сделал прыжок с одного лилипутского острова на другой. Вода с тяжёлым шлепком приподнялась над краем бассейна, образовав аккуратное маленькое цунами. От океана вдруг потянуло тухлыми водорослями…
– Anna, this is Kombucha![66] – провозгласил хозяин, рукой помавая в сторону гриба, словно бы представлял их друг другу на королевском обеде.
Комбуча, блин, трах-тибидох… Унесите!