Сесил Балтимор, не имея возможности или желания покидать Англию, издал в 1637 г. ордонанс[571], которым, чтобы укрепить позиции своего брата в Мэриленде, наделил его по существу неограниченной властью. Она распространялась на военную, дипломатическую, административную, политическую, экономическую и судебную сферы. Подпись губернатора требовалась под всеми возможными документами. Он мог казнить и миловать. Он мог назначать на все посты (советников, констеблей, мировых судей, военных командиров и т. д.), на любой желаемый им срок. При этом зависимость от него должностных лиц увеличивалась благодаря тому, что их служба оплачивалась из средств лорда. Губернатор должен был определять места поселений, пункты для сооружения портов или строительства мастерских и т. д. Губернатор являлся главой «Совета», куда кроме него входили два назначаемых им же человека, которые одновременно являлись мировыми судьями и составляли вместе с ним своего рода «Верховный суд» колонии. При возможности лично влиять на брата губернатор, располагая и без того широчайшими полномочиями, не просто представлял, а как бы воплощал собою в Мэриленде лорда Балтимора.
В ордонансе указывалось, что Леонарду Калверту надлежит консультироваться с советниками по важнейшим вопросам жизни колонии, но никаких обязательств рекомендации советников на него не накладывали. Что касалось ассамблеи, то еще по хартии созыв ее определялся волей владельца провинции, так же как форма представительства, сроки и характер работы. Ордонанс, сохраняя эти прерогативы за лордом, передавал фактически все на усмотрение губернатора, который, кроме прочего, являлся председателем ассамблеи и пользовался правом вызывать для участия в ее работе депутатов, назначенных им самим (by personal writs), а не только избранных фрименами.
Вопреки имеющимся данным и вопреки всем авторитетам Айвз утверждает, что Мэриленд «с самого начала» осуществлял «самоуправление» и что организация его ассамблеи базировалась на «идее чистой демократии»[572]. Однако не только внешние признаки ассамблеи опровергают такое утверждение. Следует помнить, что фримены других колоний являлись частично сами акционерами компаний, осуществлявших колонизацию, а не являясь таковыми, были все же как бы восприемниками прав фрименов английских городов, где практиковалось самоуправление. Фримены Мэриленда — владельцы маноров (незначительное меньшинство) и фригольдеры — находились официально в непосредственной зависимости от лорда. От него они держали землю. Он, согласно хартии, мог «призвать к оружию всех людей, независимо от происхождения и состояния». Он мог передавать землю на условиях лена или близких к нему (enfeoff). Иначе говоря, статут фрименов Мэриленда напоминал вассалитет. Разумеется, жизнь неизбежно вносила, и мы это увидим, поправки к схеме взаимоотношений, намеченной в Лондоне, по схема эта существовала и поддерживалась огромной властью губернатора. Таким образом, ассамблея Мэриленда имела черты, отличавшие ее от Виргинской ассамблеи, а тем более от Общих собраний Нового Плимута и Массачусетса, черты, не дающие права называть ее демократической. Не дает такого права и знакомство с работой этого учреждения.
Упоминавшийся ордонанс обязывал созвать Генеральную ассамблею Мэриленда в 1638 г. Она собралась 25 января[573]. Сведений о ней сохранилось больше, чем о первой ассамблее 1635 г., но явно недостаточно для желаемого анализа ее работы. Известно, что выборы проходили в трех недавно выделенных «хандрид»[574]: Сент-Мэри, Сент-Джордж и Маттапаниент. Членами ассамблеи были губернатор, советники, комендант Кента и его помощник в качестве непременных членов, а также несколько депутатов, назначенных губернатором, и несколько избранных депутатов. Так как еще ранее был введен институт заместителей, то на открытие ассамблеи собралось всего 29 человек. Из них 12 джентльменов, два судебных исполнителя и один ремесленник[575]. На заседаниях присутствовало менее половины прибывших депутатов. Сказались больными и не явились иезуиты. Кворум пришлось установить всего в 10 человек.
На другой день после открытия ассамблеи новый член Совета — секретарь колонии Люгер[576], присланный лордом из Англии, прочитал проект законов провинции, предлагаемый ее владельцем. На следующий день губернатор и секретарь, имевшие 14 голосов, предложили утвердить проект немедленно. Остальные девять человек, у которых было 37 голосов, требовали обсуждения и говорили, что они не в состоянии разобраться в многочисленных законах, прочитанных им всего один раз. Оппозицию возглавил Корнуолле. Калверт, кажется, внял его доводам. Создали комитет, которому поручили заняться изучением вопроса. Предполагалось, что потом члены ассамблеи будут голосовать за каждый закон отдельно. Комитет рекомендовал иную редакцию для некоторых законов, предложил ряд новых, часть — советовал отвергнуть. Губернатор, недовольный ходом дела, объявил о временном прекращении работы ассамблеи. Он использовал для этого не только свою власть, но и создавшуюся в колонии обстановку.
Обжившись в Сент-Мэри, мэрилендцы постепенно продвигались внутрь страны. Начали возникать трения с индейскими племенами, на чью территорию вторгались разведчики или переселявшиеся колонисты. Агенты Клейборна, пользуясь этим, разжигали у индейцев вражду к колонистам Мэриленда. Нужно было действовать, не теряя времени. Распустив ассамблею и собрав вооруженный отряд, 17 февраля 1638 г. губернатор подписал прокламацию, которая объявляла о начале военных действий[577]. Целью их было, во-первых, наказать мятежников и преступников, как говорилось в документе, повинных в неподчинении законной власти, в подстрекательстве индейцев к враждебным действиям и в других злодеяниях; во-вторых, окончательно подчинить жителей острова, а остров включить в состав Мэриленда.
О ходе военной операции Калверт рассказал в письме брату от 25 апреля 1638 г.[578] Пиннаса «с тридцатью отборными мушкетерами» под командой губернатора, его военного помощника Корнуоллса и коменданта Эвелина подошла ночью к берегу о-ва Кент неподалеку от того места, где находилась обнесенная палисадом фактория Клейборна. Через плохо затворенные запасные ворота мушкетеры проникли за ограду и захватили в плен ничего не подозревавших и крепко спавших обитателей фактории. Среди последних не оказалось главных заместителей Клейборна — Смита и Батлера. Для их поимки направили два небольших отряда. После недолгих поисков «мятежники» были схвачены и тут же отправлены на пиннасе в Сент-Мэри. Остальные жители о-ва Кент (120 мужчин, способных носить оружие, несколько женщин и детей) без возражений признали власть лорда Балтимора. Их амнистировали. Калверт обещал после обмера и регистрации закрепить за ними принадлежавшие им участки земли, разрешил избрать депутатов в ассамблею.
Все имущество Клейборна на острове, оцененное в 7 тыс. ф. ст., 16 сервентов, 200 голов крупного рогатого скота, инвентарь были конфискованы. Кент вошел в административно-территориальную систему провинции[579]. Позже пришло известие, что 4 апреля 1638 г. комиссия по делам колоний Тайного совета окончательно утвердила права лорда Балтимора на этот остров[580].
Калверт, Корнуолле и их мушкетеры вернулись в Сент-Мэри. Вскоре началась подготовка к созыву депутатов распущенной ассамблеи. Губернатор почему-то два раза откладывал его. Наконец 12 марта 1638 г. ассамблея возобновила работу[581]. На ее рассмотрение было передано дело Смита и Батлера. Смита за пиратство приговорили к смертной казни. Батлера оправдали.
Разбор этого дела явился прецедентом для осуществления ассамблеей функций судебной инстанции[582]. О ее законодательной деятельности Калверт сообщал брату в упоминавшемся письме: «Кодекс законов, который Вы прислали с Люгером, я пытался провести через ассамблею Мэриленда, но мне это не удалось: столь многое показалось неподходящим для пользы народа и не отвечающим Вашей выгоде, что — в связи с невозможностью выделить могущее пройти без затруднений — решили временно не утверждать весь кодекс. О частных возражениях Люгер поставит Вас в известность в своем отчете; эта же ассамблея приняла сама несколько законов, и они отправлены Вам, и я убежден, что они покажутся Вам отвечающими Вашей чести и выгоде, как и те, что Вы нам прислали»[583].
В том же письме Калверт убеждал лорда установить монополию на торговлю с индейцами, прося сделать исключение для себя и Корноуллса, проявляя в отношении последнего мудрую беспристрастность: «За его многие заслуги на службе лорду в колонии, хотя между нами прежде и возникали разногласия, во многом он оказывал мне помощь, верно служа Вам, и особенно во время зимней экспедиции прошлого года на о-в Кент»[584]. Обосновывалась просьба установить монополию на торговлю с индейцами раздорами и взаимными хищениями среди охотников, возможностью непредвиденных конфликтов с индейцами (при неконтролируемой охоте), трудностью обеспечить без монополии доходы от торговли мехами владельцу провинции.
Преамбулу всех решений, о которых упоминал Калверт и которые были приняты ассамблеей 1638 г., составляла формула: «Будет введено в качестве закона Владетельным лордом этой провинции по совету и с согласия ее фрименов…». Вот почему решения, принятые ассамблеей, назывались не законами, а «актами» и срок действия этих актов, если они не получали санкции лорда, должен был заканчиваться с созывом следующей ассамблеи.
«Акт о народных свободах»[585] утверждал право всех жителей провинции — христиан, исключая рабов, пользоваться всеми правами английских подданных в соответствии с английскими законами за исключением случаев, которые предполагалось предусмотреть специальным законодательством. Тут же добавлялось: «Никто не будет арестован, лишен собственности, относящейся к фригольду, или скота, никто не будет объявлен вне закона, выслан или каким-либо другим образом разорен, обвинен или наказан иначе как в соответствии с законами данной провинции…».
«Акт о церковных свободах»[586] гласил: «…святая церковь на территории провинции должна обладать всеми правами, свободами и иммунитетами в полной мере и нерушимо».
Согласно «Акту, направленному на поддержание прав Владетельного лорда на земли провинции»[587] никто не мог получить землю от кого бы то ни было без разрешения и пожалования лорда; никто не мог приобретать землю на территории провинции у индейцев «в свою собственность или для какого-либо использования» иначе, как с разрешения лорда и его наследников. Все земли, приобретенные незаконным путем, подлежали конфискации и передаче лорду.
«Акт о наследовании земли»[588] предусматривал несколько случаев: вдова может претендовать на ⅓ земли, принадлежавшей ее мужу, и на его основной дом, если она не имеет собственного владения и если земля не оштрафована и не связана арендными обязательствами; возраст вступления во владение землей — 18 лет; по завещанию может быть названо лицо (the guardian), которому поручается ответственность за землю и ее целесообразное использование до достижения наследником указанного возраста; лицо, охраняющее права наследника, не достигшего 18 лет, может быть назначено судьей графства, в котором лежит наследуемая земля; при отсутствии завещания права наследования земли определяются по нормам английского права (the most general custom or common law of England); если отсутствует лицо, назначенное охранять земельные права наследника, или не оказывается наследника в пределах провинции, то земля поступает непосредственно под опеку лорда или лица, от которого ее держал умерший, без права использования ее в течение трех лет, а через 10 лет, в случае отсутствия заявителя, возвращается в собственность того, кто ее пожаловал; выморочное имущество переходит лорду только после выплаты с этого имущества долгов законным кредиторам, а в случае, если на оплату долгов этого имущества недостаточно, земля должника переходит во владение кредитора на то время, пока с нее не будет получен доход, покрывающий недостачу.
«Акт о посевах зерновых»[589] повторял условие первых инструкций лорда, которые вводили обязательную обработку земли под продовольственные культуры. Отличие заключалось в том, что теперь это обязательство возлагалось конкретно на «выращивающих табак» и указывался размер посевов: 2 акра на каждого живущего на территории данного земельного владения.
«Акт, касающийся торговли с индейцами»[590], напоминал об исключительной прерогативе короля даровать разрешение на торговлю с ними, переданную согласно хартии лорду Балтимору. Однако некоторые, говорилось в акте, торгуют с индейцами, не имея разрешения. Незаконная и неконтролируемая торговля такого рода, кроме того, что она является нарушением прав лорда, может принести много злоупотреблений, вызвать нездоровую конкуренцию, провоцировать враждебность индейцев и т. д. Посему неколонисты Мэриленда, откуда бы они ни были, вступив на территорию провинции для торговли с индейцами без разрешения лорда или губернатора, будут подвергаться строгому наказанию, а их имущество и корабли будут конфискованы.
«Актом, ограничивающим срок службы сервентов»[591], устанавливалось, что для лиц, присланных или привезенных для службы по контракту, в случае если срок ее специально не указывался, то этот срок составит для мужчин старше 18 лет, исключая рабов, «только четыре года», а для юношей до 18 лет — пока им не исполнится 24 года; для девушек старше 12 лет — «только четыре года», для девочек менее 12 лет — семь лет. Далее говорилось: «В конце любого из названных сроков службы хозяин или хозяйка сервента, когда срок службы этого сервента истек, обязаны предоставить, будь этот сервент женщиной или мужчиной, те условия, которые были оговорены в контракте, а при отсутствии контракта обязаны дать им три барреля зерна, мотыгу для окучивания и мотыгу для полки, а также топор для рубки леса; для сервента-мужчины — один полный комплект одежды, новую рубашку, пару новых ботинок, пару новых чулок и новую шапку; для сервента-женщины — одну новую куртку, один новый жилет, одну рубашку, одну пару новых башмаков, одну пару новых чулок, а также одежду, ранее принадлежавшую сервенту».
Неизвестно, какие законы прислал лорд ассамблее[592]. Нет данных, по которым можно было бы точно определить, чем была вызвана оппозиция, возглавленная Корнуоллсом. Легче всего предположить, что лорд, находясь вне колонии, не очень ориентировался в ее нуждах и в то же время пытался навязать какие-то стесняющие ограничения или повинности. Как попытку защититься от возможного произвола можно расценить настойчивые требования депутатов о необходимости временного сохранения английских правопорядков и ссылки на эти порядки в актах ассамблеи, прежде всего в акте о свободах.
Что касается лично Томаса Корнуоллса, то этот обладатель маноральных прав, крупнейший землевладелец, сквайр, советник и местный военачальник мог, используя недовольство чем-то других, добиваться каких-то дополнительных привилегий, как это часто бывало в истории с людьми подобного положения и амбиций. Ведь просил для него Калверт специальную долю в торговле с индейцами в случае установления монополии на такую торговлю. Был и еще один возможный стимул для действий Корнуоллса. Оправдывая свою позицию, он объяснял ее в письме лорду боязнью, как бы предлагаемые из Лондона законы не затронули «иммунитета и привилегий той церкви, которая является единственным истинным путеводителем к вечному блаженству»[593]. Корнуолле был не одинок в своих опасениях. Акт мог быть ответом католиков на навязчивое повторение лордом призывов к веротерпимости.
Лорд Балтимор находился в Англии, где беспрестанно подвергался нападкам за покровительство «папистам». Он вынужден был все время говорить о веротерпимости. Это, разумеется, не нравилось иезуитам и другим рьяным католикам. Население колонии росло главным образом за счет протестантов. Несмотря на старания иезуитов, число католиков увеличивалось (обращением индейцев и некоторых колонистов) медленно. Из пяти монахов, прибывших в колонию, двое умерли. Оставшиеся при всем рвении[594] не могли сотворить чуда. На пути миссионерской деятельности монахов лежали препятствия: они вели большое хозяйство, губернатор противился их чрезмерной активности в деле обращения индейцев, боясь эпидемий, которые свирепствовали среди соседних племен, а также того, что деятельность монахов спровоцирует конфликт с этими племенами[595]. К 1641 г. по приблизительным данным католики составляли только четвертую часть населения Мэриленда[596].
Всем этим можно объяснить принятие акта о религиозных свободах, весьма неопределенного, но изложенного с использованием католической терминологии. Последнее, однако, вовсе не делает его решительным выпадом против веротерпимости, а тем более попыткой создать подобие основанного ранее государства иезуитов в Парагвае. Ничто не обусловливало такого поворота событий, особенно с ростом табачного хозяйства, а следовательно, заинтересованности в сервентах-протестантах. Косвенным доказательством выдвинутого утверждения может служить акт ассамблеи, защищавший права лорда на землю провинции, хотя на первый взгляд он не имеет никакой связи с религиозной проблемой. Зачем вообще мог понадобиться акт о защите прав лорда на землю при совершенно недвусмысленном указании хартии на этот счет? Для ограничения деятельности иезуитов, прежде всего в сфере земельных отношений, деятельности, которую они обосновывали, в частности, привилегиями католической церкви в католических государствах.
Ранее говорилось о первых хозяйственных успехах иезуитской миссии. Монахи не остановились на достигнутом. Число принадлежавших миссии сервентов и работников все увеличивалось, а одновременно расширялись ее экономические возможности. Велась торговля с индейцами. К землям миссии присоединялись наделы католиков, которые они дарили ей или оставляли по завещанию. Но главное приращение земли шло за счет территорий, приобретаемых различным путем у обращаемых и обращенных индейцев. Полагая себя подчиненными только Риму, миссионеры, пользуясь, вероятно, если не прямым покровительством, то попустительством губернатора, не утруждали себя официальным оформлением приобретаемых владений. По существовавшим правилам, однако, такое оформление было необходимо, как и окончательная санкция лорда. Разумеется, у монахов появились, не считая религиозных, враги и завистники, не признававшие привилегий, которыми явочным порядком пользовалась миссия, враги, зарившиеся на захваченные ею земли, желавшие поживиться за ее счет[597]. Отсюда появление «Акта, направленного на поддержание прав Владетельного лорда на землю провинции».
Весьма показательна реакция иезуитов на работу ассамблеи. Уже упоминалось, что они уклонились от участия в пей. А как только ассамблея закончила работу, Томас Копли сел за письмо лорду Балтимору. Именно он, вероятно, потому что был единственным из монахов, кто владел немалой землей на законном основании. С 1637 г. ему принадлежало 2 тыс. акров за доставку в колонию 14 поселенцев[598]. Его или оформленное на него владение составляло официально признаваемую территорию миссии.
Письмо лорду[599] Копли начинал заверением, что иезуиты Мэриленда не имеют никакого желания вмешиваться в дела колониального законодательства. Однако сразу вслед за тем он старался убедить лорда Балтимора в том, что предлагаемые ассамблеей законы совершенно не подходят для провинции. Например, предлагается считать манором только владение, на котором зарегистрированы проживающими и возделывающими землю не менее 20 человек[600]. Но, убеждал монах, закон такого рода вызовет недовольство некоторых достойных колонистов и побудит их покинуть страну. Пытаются ввести закон, запрещающий приобретение земли у индейцев, неверно считая это посягательством на власть лорда[601]. Существует возможность установления монополии на торговлю с индейцами, но такая мера была бы очень вредна, так как вызвала бы недовольство колонистов.
Монах не стеснялся поучать лорда: владелец провинции, желая разбогатеть, совершенно забыл о главной задаче колонизации — обращении индейцев, не заботился о внушении уважения к священнослужителям, а потому в Мэриленде никто не стремился обеспечить церкви «иммунитеты и привилегии, которыми она пользуется повсюду». Особенно неблаговидна в этом смысле роль секретаря Люгера. Он отрицал «святость» юридических прав церкви, считал, что монахи должны подчиняться общим законам провинции, а однажды попытался распространить свою власть на одного из сервентов миссии. Копли особенно жаловался на Люгера за то, что тот осмелился потребовать у иезуитов 1500 ф. табака в качестве их доли при сборе средств на строительство форта.
Монахи, выполняющие бесплатно церковную службу, писал Копли, должны быть освобождены от налогов и других повинностей, принадлежащие им работники — от несения военной службы и общественных работ, а земля миссии — от квит-ренты и обязательного посева на ней зерновых. Не быть же монахам простыми фригольдерами, возмущался Копли, возражая против всех законов, предлагаемых ассамблеей, которые хоть как-то могли ограничить полную свободу и деятельность миссионеров. Более того, Копли требовал, чтобы церковь и дом монахов признавались неприкосновенным убежищем для преследуемых административной властью. Он настаивал, чтобы в случае использования людей миссии на общественных работах (при крайней необходимости) вступали в силу правила, существующие в католических странах, и каждый такой случай оговаривался особо. Обязанность колониальных властей — выступать защитником церкви, утверждал Копли. Монахи, по его мнению, должны были располагать полной свободой в отношениях с индейцами. Только с согласия церкви административные распоряжения могут затрагивать ее священные прерогативы, заключил монах.
Лорд, прочитав письмо Копли, сделал на нем краткую, но выразительную пометку: «Содержит требование о предоставлении чрезвычайных привилегий»[602]. О полученном письме он уведомил Люгера. Когда в конце 1638 г., а может быть, в самом начале 1639 г. в Мэриленд приехал иезуит-священник Паултон, секретарь поинтересовался, с какими инструкциями он приехал. Выяснилось, что претензии Копли не согласуются с пожеланиями провинциала ордена, который не хлопотал о каких-либо особых привилегиях для своих монахов[603].
Летом 1638 г., т. е. приблизительно тогда, когда лорд Балтимор сделал пометку на письме Копли, в провинции произошло событие, ярдо характеризующее отношение к религиозной проблеме ее руководителей и дающее возможность лучше понять смысл «Акта о церковных свободах». Речь идет о «деле колониста Льюиса»[604].
Уильям Льюис, надсмотрщик во владении Копли, оскорбил религиозные чувства сервентов-протестантов Грея и Сэдгрейва во время чтения ими англиканского молитвенника. Оскорбленные решили обратиться с жалобой к губернатору. Позже возникла мысль о петиции, которую подписали бы все чем-либо недовольные протестанты. Один такой протестант и составил петицию за неграмотных сервентов. Для властей возникала угроза больших осложнений. Забеспокоился даже Копли. Он осудил Льюиса за «плохо управляемую приверженность» к католической вере.
Пока петиция не сделалась широко известной, Калверт (по Стейнеру, заменявший его Корнуолле) поспешил собрать совет для судебного заседания. Вызвали Льюиса, обиженных сервентов, свидетелей. После разбирательства суд вынес Льюису приговор: «За его оскорбительные речи и неразумные споры по вопросам религии, могущие привести к нарушению общественного мира и спокойствия колонии, что является нарушением прокламации, запрещающей такие споры, он приговаривается к штрафу в 500 фунтов табака в пользу владельца провинции и к содержанию под арестом у шерифа до тех пор, пока тот не убедится в его хорошем поведении».
Примечательно продолжение документа, показывающее роль губернатора и секретаря в судебном процессе: «Капитан также нашел его виновным в нарушении общественного порядка и действиях, запрещенных прокламацией… и поэтому также счел нужным оштрафовать его на 500 фунтов в пользу лорда провинции. Но одновременно, учитывая его хорошее поведение, счел возможным отпустить его, полагаясь на его благоразумие. Губернатор в определении приговора действовал в полном согласии с секретарем; на этом суд закончился: Уильям Льюис передан в распоряжение шерифа»[605].
То был единственный, ставший известным религиозный конфликт того времени между колонистами Мэриленда, руководители которого, как явствует, хорошо понимали необходимость поддерживать веротерпимость и поддерживали ее, даже в миссии иезуитов.
Вернемся, однако, к рассмотрению остальных актов ассамблеи. В «Акте о народных свободах» и «Акте, ограничивающем срок службы сервентов» обращают на себя внимание слова «исключая рабов». Наличие этих слов да еще в двух законах — доказательство уже укоренившегося института рабства. Даже в Виргинии — самой старой английской колонии, где рабство негров существовало с 1619 г., — первый закон, говоривший о пожизненном рабстве, был принят только в 1640 г.[606] Рабами в Мэриленде были негры[607] и захваченные в плен индейцы. Последние ответили на попытки их порабощения вооруженным сопротивлением[608], что привело к войне, о которой речь далее.
«Акт о посевах зерновых» подобен тем распоряжениям, которые издавались в Виргинии и вызывались стремлением администрации приостановить однобокое развитие хозяйства колонии, обеспечить ей минимум необходимых продуктов питания.
«Акт, касающийся торговли с индейцами» был направлен прежде всего против Клейборна, а также против прочих возможных конкурентов. Кстати, ассамблея, принявшая этот акт, судила не только агентов Клейборна, но и его самого, правда, заочно. Он был объявлен государственным преступником, подлежавшим при его появлении в провинции аресту и наказанию.
«Акт о наследовании земли» — попытка, не нарушая феодальной схемы, обеспечить более прочное закрепление земельных наделов за членами семьи фригольдера, а также обеспечить получение фригольдерами долгов до того, как выморочная земля вновь отойдет лорду, иначе говоря, обеспечить более свободное маневрирование в сфере землевладения.
Несколько озадачивает вначале «Акт, ограничивающий срок службы сервентов». В экономических условиях, напоминавших виргинские[609], мы вновь встречаемся со странным «либерализмом» в отношении сервентов. При этом, что особенно удивительно, не со стороны лорда (существовали же «либеральные» законы королей, защищавшие индейцев), который мог быть движим самыми различными интересами и соображениями, а со стороны самих табачных плантаторов. Плантаторы же, как и в Виргинии, были заинтересованы прежде всего в доходности своих плантаций, а следовательно, в закреплении рабочих рук. Действительно, из отчетов, например, иезуитов видно, что потребность в этих руках, прежде всего сервентов, была крайне велика. «Они здесь нужнее всего», — говорилось в отчете 1634 г.[610] В отчете 1639 г. эта мысль повторялась. Высказывалась также рекомендация обязать каждого колониста, собравшего 2 тыс. ф. табака, ввезти в провинцию одного поселенца[611]. Известно, что колонисты, не справляясь с работой в одиночку, нередко вынуждены были обрабатывать землю, объединившись в группы[612]. Известно, что ассамблея 1638 г. объявила о лишении сервентов свободного времени во вторую половину субботнего дня[613].
Иначе говоря, потребность в сервентах и желание хозяев максимально использовать их труд давали о себе знать не меньше, чем в Виргинии. Но набор сервентов для Мэриленда был затруднен религиозной проблемой, а 1638 год — последний год службы сервентов, прибывших в Сент-Мэри с первой экспедицией. Вероятно, именно это определило появление акта об ограничении срока службы сервентов. Так плантаторы старались удержать рабочие руки в колонии и обеспечить свою конкурентоспособность на табачном рынке.
Во второй половине 1638 г. губернатор получил из Англии письма-инструкции[614]. Лорд Балтимор уведомлял брата о согласии установить монополию на торговлю с индейцами. Колонисты, вероятно, пожалели о случившемся и о том, что ассамблея своим актом о торговле, может быть, дала лорду лишний аргумент в пользу принятия этого решения. Не особенно горевали лишь Калверт и Корнуолле, для которых было сделано исключение — сохранено право на торговлю с индейцами, правда, в определенных размерах. Письмом от 21 августа лорд Балтимор разрешил наконец ассамблее проявить законодательную инициативу, а брату — самому вводить в силу принятые ею законы, если тот сочтет их приемлемыми и полезными. Судьбу отправленных ему актов лорд собирался решить сам.
Новая ассамблея собралась 25 февраля 1639 г. и работала до 18 марта[615]. Ее составили губернатор, пять назначенных им депутатов (Люгер, Корнуолле и еще трое), а также девять депутатов (burgesses), избранных в пяти хандрид. Двое, присланные иезуитами, были допущены по их личной просьбе, но присутствовали только на одном заседании. Определили кворум в 12 человек. На первой сессии обсудили множество биллей, но ни один из них окончательно не утвердили. Насколько можно судить, рассматривались также акты, обсуждавшиеся год назад и сохранившие теперь силу до следующей ассамблеи.
Изучая архивные документы, Айвз обнаружил, что из акта о церкви 1638 г. были исключены слова «и иммунитеты»[616]. Факт значительный. Таким путем ассамблея, вероятно, отвергала возможные претензии оголтелых католиков, может быть, освобождала текст от заведомо католической терминологии, которая могла вызвать беспокойство в Лондоне.
Айвз обращает внимание также на то, что в окончательной редакции документа стоит слово «церкви» (churches), а не слово «церковь» (church). Это дает Айвзу повод вновь говорить об «идеале религиозной свободы». Но в приводимом им же самим тексте сохраняются слова all her right — «все ее (т. е. церкви; подчеркнуто нами. — Л. С.) права». Здесь единственное число слова «она» Айвз считает грамматической ошибкой. Но, во-первых, с тем же основанием можно считать ошибкой или опиской окончание множественного числа слова «церковь» (как мы и считаем, помня текст первого акта и невыгодность для колониальной администрации объявлять о наличии разных церквей); во-вторых, грамматическое уточнение в любую сторону мало что меняет по существу.
В Мэриленде поддерживалась веротерпимость. Однако все руководящие посты занимали католики. Активно действовала иезуитская миссия. То и другое, несомненно, придавало местной католической церкви, даже с ростом в колонии протестантского населения, характер главенствующей. В связи с этим уместно привести слова Дойла о работе ассамблеи по составлению правового кодекса: «Богохульство, святотатство, колдовство и идолопоклонство определялись как преступления, караемые смертной казнью. Упоминание идолопоклонства в сообществе, основанном нацистами и в значительной части составленном из папистов, должно было звучать образцом удивительного лицемерия для ушей пуритан. Такой кодекс являлся полным противоречием принципам истинной религиозной свободы. Однако совершенно очевидно, что нонконформисту было лучше находиться под управлением папистов, которые были привержены к английским законам и в определенной степени считались с английским общественным мнением, чем находиться в строго англиканском сообществе»[617]. Иначе говоря, веротерпимость в Мэриленде, вопреки утверждениям Айвза и его грамматическим изысканиям, была не абсолютной. Тем не менее вряд ли есть основания утверждать, что «католики в Мэриленде установили теократическое управленце и жесточайшим образом преследовали инаковерующих»[618].
Несколько прошлогодних актов ассамблеи с редакционными поправками, сокращениями и дополнениями вошло в принятый в 1639 г. «Акт об управлении провинцией»[619]. Он включал акт о церкви, обязывал колонистов приносить присягу на верность королю (супрематия не упоминалась), провозглашал права лорда как владельца провинции, подтверждал права колонистов как подданных Англии и пользовавшихся льготами Великой хартии вольностей, по-прежнему оставлял всю верховную власть (административную, судебную, военную) в руках губернатора, секретарю колонии вменял в обязанность заверять имущественные документы и договорные обязательства.
Айвз представляет «Акт об управлении провинцией» образцом замечательной способности мэрилендцев формулировать конституционные установления, не осложняя дела дробными законами. Более того, Айвз заканчивает главу, в которой рассказывает об ассамблее 1639 г., словами: «Так начало осуществляться самоуправление»[620]. Это трудно понять. Что изменилось? Акт подтверждал всю прежнюю власть лорда и губернатора, а отсутствие точных конкретных законов давало почву для произвола. Кроме того, указанный акт, как и другие, не получил санкции ни в Сент-Мэри, ни в Лондоне. Зачем «Владетельному лорду» нужно было подтверждение его прав колонистами? Для него их инициатива была необоснованной претензией. Элементы действительного самоуправления в Мэриленде как раз отсутствовали. Во всяком случае их было гораздо меньше, чем в других колониях, особенно новоанглийских. И уж во всяком случае ничто не говорит о намерении лорда, как утверждает Айвз, «установить самую либеральную форму колониального управления»[621].