Ликвидация Виргинской компании и предреволюционные события в Англии сильно повлияли на отношения между королевской властью и представительным учреждением колонии — Генеральной ассамблеей, которую с момента ее создания виргинские крупные землевладельцы стремились использовать для защиты своих интересов.

Точных сведений о деятельности ассамблеи за 1620–1621 гг. не имеется. В 1622–1623 гг. она, видимо, не собиралась из-за войны с индейцами. В феврале 1624 г. губернатор созвал ее для составления ответов на упоминавшиеся ранее петицию Джонсона и жалобу Батлера. Ассамблея резко критиковала правление Смита и отвергла обвинения, выдвинутые против Сэндиса и Саутгемптона[356]. Это и понятно: по их инициативе возникла ассамблея, при них началось наделение землей; пугала возможность возвращения к старым порядкам, введения нежелательных новшеств; Сэндис и его союзники могли еще выиграть; беспокоил слух о намерении короля, воспользовавшись роспуском компании, навязать колонии невыгодный для нее «табачный контракт»[357].

Губернатор, назначенный еще правлением компании, ответственный за дела колонии, которые подвергались в Лондоне резкой критике, естественно, не препятствовал депутатам ассамблеи защищать компанию и приукрашивать положение колонии[358]. Однако депутаты ассамблеи вовсе не были бескомпромиссными борцами за сохранение существовавшего положения и фанатичными приверженцами компании. Предполагая возможность ее краха, они отправили Тайному совету письмо с пожеланиями на такой случай никоим образом не расширять полномочий губернатора, сохранить совет колонии и Генеральную ассамблею, предоставив ей право отклонять или утверждать вводимые губернатором налоги и другие виды обложения[359]. Претензия немалая: как бы повторение в миниатюре требований парламента к королю.

В августе 1624 г., когда Виргинская компания была уже ликвидирована, губернатор Вайатт получил из Лондона распоряжение продолжать исполнение своих обязанностей и список членов совета колонии. В него вошли Вест, Хеймор, Мэтьюз, Пирс, Ирдли, Джордж Сэндис, Мартин, Клейборн, Потт и другие видные колонисты. Каких-либо указаний, определявших статут колониальных учреждений в связи с происшедшими изменениями, в инструкциях не содержалось.

10 мая 1625 г. Вайатт, действовавший все время в согласии с колонистами, созвал Генеральную ассамблею. Боясь, что король может посчитать его поступок неуместным, губернатор объявил ее только совещательным органом: «Советом губернатора и колонии Виргиния, заседающими совместно», или «Согласительным собранием» (the Convention). 23 депутата (избранные согласно прежней процедуре или назначенные Вайаттом — неизвестно) заседали недолго (три-четыре дня). Они решили отправить в Англию копии прежних пожеланий (первый посланец умер в пути) и выдвинули несколько новых: прислать в колонию снаряжение и продовольствие; не включать в органы контроля, если такие будут созданы, а также в новую колониальную администрацию врагов распущенного правления Виргинской компании; не производить перемен в режиме торговли табаком, не выслушав мнения колонистов; и еще раз настоятельно — сохранить Генеральную ассамблею[360]. Со всеми этими документами в Англию отправился член совета колонии и ее бывший губернатор Джордж Ирдли.

Ирдли покинул Виргинию, а тем временем была опубликована прокламация от 13 мая 1625 г. В связи с этим та часть отправленных с Ирдли документов, которые служили защите Виргинской компании, потеряла свое значение. Но король заверял в прокламации, что «не имеет намерения задевать или нарушать частные интересы колонистов и купцов или что-либо изменять иначе как в интересах общего благополучия». На запросы и пожелания виргинцев Тайный совет ответил: колонисты «должны пользоваться всеми разумными привилегиями, какими они пользовались прежде»[361]. На первый взгляд такой ответ, как и заверение короля не нарушать интересов колонистов, звучал утешительно. Тем более что еще 9 апреля король подтвердил существовавшее ранее право Виргинии и о-вов Соммерса на исключительное снабжение Англии табаком[362].

Однако что скрывали за собой слова «разумные привилегии» и «интересы общего благополучия»? Ссылаясь на обвинения, выдвигавшиеся в период следствия по делу компании, король мог объявить законодательство Виргинской компании неразумным, а его ликвидацию или изменение — отвечающими «общему благополучию». Пока никаких конкретных распоряжений не поступало, и колонисты считали свои прежние права вполне разумными. Возникло положение, которое обе стороны стремились использовать к собственной выгоде.

Исследователи часто задаются вопросом, почему ни Яков I, ни Карл I, которые являлись противниками представительных учреждений, не воспользовались ликвидацией Виргинской компании, чтобы заодно ликвидировать Генеральную ассамблею. Что касается Якова I, то он не успел принять какого-либо решения. Во всяком случае до сих пор не обнаружены документы, по которым можно было бы определить его намерения. Нет на виду и документов подобного рода, относящихся к царствованию Карла I. Есть, однако, исторические факты, позволяющие восстановить обстановку, в которой действовал этот король. Они делают правдоподобным предположение, что в то время вопрос о Виргинии был для Карла I далеко не первостепенным.

Монарх мог считать, что еще успеет распорядиться судьбой ассамблеи. В тех условиях он вовсе не был заинтересован за счет виргинцев, недовольных ее роспуском, увеличивать число своих противников. Запрети он существование ассамблеи, их число возросло бы и в метрополии, где у виргинцев были покровители. Вооруженные силы королевской администрации в колонии состояли из местной милиции[363], верность которой в таком случае была бы более чем сомнительной. Англия находилась накануне войны с Францией и Испанией, и это связывало руки[364]. Вреда ассамблея причинить королю не могла. Более того, ее сохранение обеспечивало ему лояльность колонистов. В то же время, не запрещая ассамблеи, но оттягивая ее утверждение и шантажируя возможностью запрещения, Карл I мог рассчитывать на их послушание.

В марте 1626 г. король удовлетворил просьбу Вайатта об отставке и назначил губернатором Виргинии возвращавшегося туда Ирдли, обещав прислать ему инструкции позже, когда найдется время для их составления. Ирдли правил недолго. В ноябре 1627 г. он умер. Подыскивая новую кандидатуру, король распорядился, чтобы временно соответствующие обязанности исполнял колонист, избранный советом колонии. Совет избрал Френсиса Веста. Вскоре Вест получил приказ созвать Генеральную ассамблею для обсуждения важных вопросов об ограничении посадок табака в колонии (для стимулирования других отраслей хозяйства), о запрещении ввоза табака в Англию без королевской лицензии, о предполагаемом «табачном контракте»[365].

Цель короля заключалась в пополнении казны за счет повышения пошлин на табак, в меньшей мере — в освобождении метрополии от каких-либо обязательств по снабжению колонии продовольствием. Почему он обратился к ассамблее?

Кроме указанных причин, склонявших монарха к терпимости в отношении ассамблеи, была еще одна, которая ограничивала возможность Карла I вмешиваться именно в табачные дела. В последних были заинтересованы некоторые высокопоставленные лица и многие влиятельные купцы, наживавшиеся на торговле виргинским табаком и сбыте в колонию английских товаров. То было время провала военной экспедиции лорда Бакингема на о-ве Ре (близ Ларошели). То было время финансового краха, вынудившего Карла 1 в марте 1628 г. вновь созвать парламент (в июне он предъявил королю «Петицию о праве»). В этих условиях да еще при катастрофической нужде в деньгах давать оппозиционерам лишний повод для недовольства не имело смысла. Главное, однако, заключалось в том, что виргинцы и английские купцы, едва усмотрев в королевской табачной политике угрозу своим интересам, начинали искать для сбыта табака внешний рынок. Им навстречу охотно шли французские и голландские купцы, с выгодой сбывавшие его у себя на родине и в соседние с Виргинией колонии. Карл I при неурядицах внутри страны, особенно в условиях неблагоприятно складывавшейся для него войны в Европе, при невиданно плачевном состоянии вооруженных сил, в частности флота[366], был не в состоянии контролировать виргинскую табачную торговлю. «…До 1660 г., вопреки желанию метрополии и вопреки ее установлениям, Виргиния сбывала свой главный продукт на мировой рынок», — писал Вертенбейкер, специально изучавший эту проблему[367].

Генеральная ассамблея Виргинии, которой надлежало обсудить поставленные перед ней вопросы, созывалась по желанию короля и по конкретному поводу. Поэтому ее созыв не означал санкции на возвращение ей прежнего статута законодательного учреждения. Тем не менее обращение к ней поддерживало надежду колонистов на сохранение их представительного органа; экономические интересы подталкивали их не уступать в вопросе о табаке. Собравшись 10 марта 1628 г., ассамблея высказалась против замысла короля[368]. В петиции, направленной парламенту, колонисты возражали против пошлины на табак. Они рассматривали фактически любую такую пошлину как ущемление прав и свобод, дарованных им ранее, и утверждали, что существующее положение приводит «в уныние всю колонию». Виргинцы настаивали на отмене пошлин, «которые противоречат как законам королевства, так и свободам подданных»[369]. Петицию прочитали в парламенте 25 июня 1628 г. Обсуждения не последовало. Было не до петиции. На следующий день король распустил парламент.

Через год, в марте 1629 г., Вест уехал в Англию. На его место временно был избран член совета и главный лекарь колонии Джон Потт[370]. Тогда же Карл I назначил губернатором Виргинии капитана королевского флота Джона Харви. Ему вменялось в обязанность созвать Генеральную ассамблею в связи с необходимостью строительства в колонии новой системы укреплений (столкновения с индейцами, война Англии с Испанией и Францией), для чего следовало изыскать людей и средства. Харви задержался на родине. Ассамблею созвал Потт. Она собралась 25 марта 1629 г. в составе более 40 депутатов, представлявших 23 поселения[371]. Вновь она начинала работу по королевскому указанию и для обсуждения вопроса, предлагаемого метрополией. Тайный совет в том же году постановил, что законы Генеральной ассамблеи «должны рассматриваться как временные и изменяться по воле короля»[372]. При всем этом ассамблея стала приобретать характер как бы регулярно созываемого представительного учреждения, и виргинцы, участвовавшие в политической жизни колонии, уже имели опыт защиты с ее помощью своих интересов.

Губернатор Джон Харви прибыл в Джеймстаун весной 1630 г. О его деятельности историки судят по-разному. «Этот человек оказался одним из самых плохих среди многочисленных губернаторов колонии», — писал Вертенбейкер в 1914 г.[373] Такова была тогда традиционная точка зрения американской историографии, унаследованная еще от колониальных времен. Попытки изменить эту точку зрения обнаруживаются после второй мировой войны, в частности под влиянием англо-американского сближения тех лет. Наиболее ярким примером подобной попытки может служить работа Уилкомба Е. Уошберна, который открыто встал на защиту Харви. Традиционный взгляд ученый объяснял патриотическим подходом американцев: губернатор — представитель английской администрации, а следовательно, по представлениям, сложившимся с эпохи борьбы за независимость, сила, враждебная американским колонистам, тем более в случае с Харви, когда противоречия вылились в острый конфликт. Уошберн утверждал, что дело обстояло если не иначе, то гораздо сложнее[374].

Когда Харви обосновался в Джеймстауне, жизнь колонии после пяти лет существования без Виргинской компании в значительной мере нормализовалась. Развивалось табаководство, привлекая новых поселенцев, стимулируя плантаторов ввозить сервентов. Население колонии достигло 5 тыс. человек, что превышало уровень 1622 г., перед индейским восстанием[375]. В полную силу действовали те факторы, которые обусловили зарождение виргинской «аристократии». Функционировала, хотя и в узких рамках, Генеральная ассамблея. Все значительнее становилась роль совета колонии в связи с ростом богатства и влияния представленных в совете крупных плантаторов: двое из них были временно на посту губернатора.

Харви созывал ассамблею регулярно. При нем колония значительно расширила фактически занимаемую территорию, особенно в сторону р. Йорк, откуда изгнали индейцев. Стали прокладывать дороги между населенными пунктами (ранее сообщение осуществлялось главным образом по рекам и труднопроходимым тропам). В 1631 г. Клейборн основал торговую факторию на о-ве Кент, в глубине залива Чесапик. В 1632 г. была проведена кодификация виргинских законов. Тогда же начал строиться будущий Вильямсберг. В 1634 г. была изменена административно-территориальная система и упорядочено судопроизводство.

Высшим неофициальным судебным органом колонии становилась Генеральная ассамблея, но ее судебная деятельность ограничивалась рассмотрением апелляций и наиболее сложных дел, не подпадавших под привычные нормы и не имевших прецедентов. Имущественные дела от 1600 ф. табака и караемые отсечением членов, смертной казнью решал Главный суд (совет колонии и губернатор), собиравшийся в Джеймстауне один раз в квартал (General or Quarter court). Нововведением являлось разделение колонии на восемь графств[376]. В каждом учреждалось ежемесячно созываемое собрание (курия) фрименов в 8–10 человек (county court). Курия графства занималась местными делами (строительство дорог, церквей, выдача лицензий на содержание таверн и т. д.), а на специальных заседаниях осуществляла судебные функции (monthly courts). Наставление членам «ежемесячных судов» (commissioners, justices) гласило: «Вы должны, используя все свои способности и разум, поддерживать правосудие, не различая бедных и богатых, исходя из законов и обычаев колонии и возможно ближе придерживаясь законов Англии»[377]. В куриях графств в значительной мере воспроизводились традиции и нормы английского обычного и муниципального права, видоизменяемые в соответствии с местными социальными условиями[378].

Так получала развитие система представительных учреждений колонии. При этом официально признаваемое равенство всех фрименов не означало, однако, равенства возможностей на участие в представительных учреждениях: члены курий назначались губернатором, как правило, из «джентльменов». Им же из их числа назначались шерифы, которые созывали судебные заседания, командовали констеблями и осуществляли другие функции представителей власти. Имущественное неравенство и связанная с ним степень общественного влияния не могли не сказываться и, как мы уже видели, сказывались на выдвижении кандидатов в ассамблею. Очень часто одни и те же люди из среды богатых плантаторов являлись членами совета колонии и Генеральной ассамблеи, а одновременно членами курии, офицерами местной милиции, шерифами. Поэтому слова цитировавшейся инструкции — «не различая бедных и богатых» — представляли собой по сути дела типичную формулу правовой системы, где за официальным равенством всех перед законом стоит имущественное неравенство, ведущее к неравенству прав.

Все сказанное о деятельности Харви на посту губернатора, казалось бы, подсказывает вывод о благотворности этой деятельности для колонии, о его согласии с влиятельными и состоятельными виргинцами. Это подтверждается корреспонденцией первых месяцев его правления. Губернатор писал тогда, в частности, о Мэтьюзе: «…Без его усердной поддержки я не смог бы привести дела этой страны в порядок за столь короткий срок»[379]. Прошло немного времени, и Харви уже сообщал о «своенравии и оппозиции» членов совета, «которые больше заботятся о собственной выгоде, чем пекутся об общем благе или благе отдельных людей»[380].

Большинство американских историков одной из главных причин расхождения, а потом и конфликта между виргинцами и Харви выдвигают личные качества губернатора. Харви, привыкший к грубым нравам военного флота, отличался, по их словам, резкостью по отношению к людям, грешил стяжательством. Он «намеревался подчинить себе совет», «правил деспотически»[381].

Почему же сходные качества и поведение Дейла или Эргалла не стали причиной события, подобного тому, «героем» которого оказался Харви и которое Уошберн назвал «самым достопримечательным событием ранней виргинской истории»[382]. Губернатора изгнали из колонии.

Приступив к исполнению обязанностей, Харви, вняв жалобам части виргинцев на временного губернатора Джона Потта, привлек последнего к ответу. Потта обвиняли в том, что он, используя свое положение, урезал в свою пользу землю у плантаторов победнее, угонял у них скот, захватывал бывшие «общие земли» Виргинской компании (в том же обвиняли и Мэтьюза). Можно сомневаться в особом сочувствии губернатора к обездоленным. Легче предположить, что, став на их защиту, он стремился поднять свой престиж в ущерб «самозванцу» Потту. На Харви могли повлиять те собственники, которые владели землей в Виргинии, но жили в Англии. Они, вероятно, жаловались ему на незаконное занятие их земель виргинцами. Как представитель верховной королевской власти Харви мог исходить из намерения утвердить законность, какой он ее представлял, в частности по полученным инструкциям. Чем бы ни вызывались действия губернатора, его позиция в деле Потта не могла не насторожить людей, которые, до приезда Харви, подобно Потту и Мэтьюзу, беспрепятственно использовали богатство, влияние и зависимость от них людей для расширения своих владений и власти.

Выполняя королевские инструкции об упорядочении отношений с индейцами, губернатор пытался восстановить с ними мир. Это вызвало сопротивление влиятельных колонистов, так как за счет индейских земель расширялись плантации и предлогом служила перманентная война «на границе». Харви, исходя из прежних установлений, официально не менявшихся, считал себя главой ассамблеи и главой совета колонии, имевшим право «вето». И совет, и ассамблея оспаривали эти привилегии губернатора. Они ссылались на отсутствие инструкций короля, подтверждающих прежние права губернатора. Они отказывались одобрить предлагаемые Харви финансовые меры, ссылаясь на решение ассамблеи 1624 г., говорившее, что все поборы и обложения должны вводиться с ее согласия, хотя решение это не получило еще утверждения Тайного совета. Губернатор не имел в своем распоряжении регулярных вооруженных сил и, материально зависимый[383], вынужден был считаться с мнением и желаниями ассамблеи, особенно совета, который функционировал непрерывно. При этом Харви, считая себя наместником короля, разумеется, всячески противился такой зависимости, а совет стремился извлечь из нее максимум пользы для себя, а следовательно, для крупных плантаторов.

По словам историка Джона Помфрета, «совет попал тогда в руки самых грубых и честолюбивых плантаторов из числа старых колонистов, которые домогались членства в совете не потому, что считали это своим общественным долгом, а потому, что это освобождало их от налогов… Цели таких людей, как Сэмюэл Мэтьюз, Джордж Мэнфи, Джон Ути, Абрахам Вуд и Уильям Спенсер, были чисто эгоистическими, и потому они настаивали на неограниченном доступе к земле, на местной юрисдикции и агрессивном расширении колонии. Они оставались наиболее значительными фигурами до 1650 г…»[384].

Таким образом, почва для конфликта была весьма благоприятна. Ряд событий содействовал тому, чтобы он разгорелся.

Как мы помним, с 1606 г. территория Виргинии от 38° до 41° с. ш. считалась нейтральной, являясь владением обеих компаний: Лондонской и Плимутской. На юг от этой территории образовалась собственно Виргиния, на север — Новая Англия, заселение которой началось только в 1620 г. Ни виргинские, ни новоанглийские поселенцы к рассматриваемому времени не успели освоить нейтральную территорию. Ее северную часть, как мы знаем, заняли голландцы. Южную часть (между Новыми Нидерландами и р. Потомак), названную Мэриленд, Карл I пожаловал лорду Балтимору. Виргинцы восприняли решение короля с возмущением, особенно Клейборн, так как о-в Кент, где он основал факторию, оказался во владениях Балтимора.

Когда в феврале 1634 г. колонисты Мэриленда прибыли в Америку и по пути их корабли остановились у мыса Комфорт, близ Джеймстауна, виргинцы встретили их враждебно. Исключение составлял губернатор, который следовал инструкциям короля. Однако оказать соседям какое-либо содействие он был не в состоянии. На его просьбу снабдить мэрилендцев домашними животными, в которых те очень нуждались, совет колонии ответил отказом. Губернатор сообщал в Лондон: «Многие настолько враждебны, что поднимают крик, а у себя дома говорят, что скорее разобьют головы принадлежащим им животным, чем отправят их в Мэриленд; я сожалею, что не в моей власти пресечь такое непозволительное поведение…»[385]. «Зачинщиком беспорядков» Харви называл Мэтьюза. Кончилось тем, что губернатор послал несколько собственных коров.

С этого времени в отношениях между Харви и советом колонии появилась явная натянутость. Она усиливалась по мере того, как обострялись отношения между виргинцами и мэрилендцами, которые пытались выдворить с о-ва Кент Клейборна. Тот сопротивлялся и подстрекал тамошних индейцев против новых колонистов. Харви приказывал ему снять факторию. Клейборн не уступал, выдавая себя за защитника исконных прав Виргинии.

Позиция губернатора воспринималась в колонии как содействие ее врагам. Врагам вдвойне, так как Балтимор и часть его колонистов были католиками, к которым англикане-виргинцы питали закоренелую религиозную вражду. Клейборн и его сторонники в совете колонии делали все возможное, чтобы дискредитировать Харви и саботировали его распоряжения. Так, они сорвали попытку губернатора помочь некоему Уильяму Кеппсу, присланному в колонию наладить местные промыслы (солеварение, мыловарение, изготовление дегтя и т. д.), отказавшись выделить для нужд Кеппса хотя бы одного сервента. В 1634 г. в Виргинию прибыл специалист для строительства двух шлюпов. Дело стопорилось из-за отсутствия опытного корабельного плотника. Харви, исполняя волю короля, заставил одного плантатора прислать сервента, обладавшего необходимыми навыками. Хозяева других сервентов возмутились. Совет колонии обратил внимание губернатора на незаконность его действий, ссылаясь на приказ Виргинской компании времен Сэндиса, которым запрещалось перемещение и использование сервентов без разрешения их владельцев[386].

Натянутость отношений между губернатором и советом переходила во вражду. И тут Харви затронул самое больное место виргинцев: он покусился на их табачные интересы.

В 1634 г. Карл I вновь попытался повысить свою долю доходов за счет виргинских табаководов. Совет колонии составил письмо, в котором довольно решительно возражал против намерений короля. Не рискуя разгневать своего повелителя и надеясь, вероятно, со временем добиться каких-либо уступок от совета, а может быть желая досадить ему, Харви задержал письмо. Возмущению членов совета, когда они узнали об этом, не было предела. Это возмущение разделяли и другие плантаторы. И как раз тогда поселенцы Мэриленда обратились к губернатору с жалобой на бесчинства Клейборна. Харви взял их сторону. Вражда между ним и советом вылилась в острую борьбу.

Клейборн был секретарем колонии, т. е. вторым по значению лицом в стране. При создавшемся положении для него не составляло труда объединить против губернатора большинство совета колонии и значительную часть остальных плантаторов. Капитан корабля, доставивший колонистов в Мэриленд и возвращавшийся на родину через Виргинию, увидел, что Харви «противостояла вся столь отчаянная и разгневанная английская колония», что ее губернатор «вызвал к себе крайнюю ненависть и неприязнь у всей колонии»[387].

Клейборн, не освобождая о-в Кент, по сути дела как должностное лицо отказывался выполнить волю короля. Поэтому он старался действовать скрытно. На авансцену выдвинулись старые враги губернатора: братья Джон и Френсис Потты, а также Сэмюэл Мэтьюз — «человек крутого нрава». Харви встречал «сильное и успешное сопротивление»[388].

Вероятно, чтобы ослабить силу оппозиции, Харви сместил Клейборна и назначил секретарем Ричарда Кемпа — своего сторонника. Сместил он и Френсиса Потта с поста коменданта военного укрепления на мысе Комфорт. Если губернатор и достиг этим какого-либо успеха, то очень незначительного и временного. Оппозиционеры продолжали настаивать на отправке задержанного письма. Они боялись, что король, не получив его, успеет принять неблагоприятное для них решение. Губернатора все смелее упрекали в превышении власти. 27 апреля 1635 г. в одном из поселений на р. Йорк главные противники Харви собрали в доме Уильяма Веррена своих единомышленников. Френсис Потт призвал подписать петицию, адресованную королю, с жалобой на Харви, обвиняемого в угнетении виргинцев, самоуправстве и разорении колонии. Узнав об этом, Харви отдал приказ арестовать зачинщиков, которых намеревался судить как мятежников.

Совет колонии, созванный для этой цели, отказался признать обвинение в заговоре обоснованным. Харви, играя на страхе личной ответственности, потребовал, чтобы каждый член совета письменно мотивировал свой отказ. Первый, к кому он обратился, был Джордж Мэнфи. Тот возражал, ссылаясь на недостаточную компетентность в юридических вопросах. Так же ответили остальные. Разошлись до следующего заседания. На этот раз, как видно, заранее договорившись, члены совета повернули дело на обсуждение деятельности самого губернатора, резко критикуя ее и требуя немедленной отправки в Англию задержанного письма. По сохранившейся версии, разгневанный Харви, ударив по плечу стоявшего рядом Мэнфи, воскликнул: «Вы разделяете это мнение? Я арестую Вас по обвинению в измене Его Величеству!» Тогда «капитаны» Джон Ути и Сэмюэл Мэтьюз схватили губернатора, крича: «А мы обвиняем Вас в измене Его Величеству!» Секретарь Ричард Кемп встал между спорящими, призывая к спокойствию и напоминая, что губернатор является представителем короля, а покушение на королевского представителя строго карается. Харви отпустили, но заявили, что требуют его отъезда в Англию, куда будут направлены также обличающие его материалы. Джон Потт тем временем вызвал к месту происшествия солдат, чтобы припугнуть его, считал Харви; чтобы защитить губернатора от «народного гнева», утверждали позже члены совета.

Мэтьюз объяснял случившееся в письме своему лондонскому покровителю от 25 мая 1635 г. следующим образом: «Мы жили в таких условиях, что каждый день приносил лишь новые жалобы, с которыми я и хочу Вас познакомить и которым умоляю верить, ибо каждое слово здесь правда. Сэр, примите к сведению, что сэр Джон Харви задерживал письма, направляемые Его Величеству, лордам и другим лицам, в которых говорилось о табачном контракте… На состоявшемся заседании он оскорблял совет и говорил, что его члены имеют право лишь высказывать предложения, которые он может принять или отвергнуть, располагая правами наместника Его Величества. Он к тому же сильно ослабил колонию, подчиняясь Мэриленду… Сэр, все это и испытанные личные оскорбления вызвали недовольство и послужили поводом к составлению петиции и письма, которые были представлены совету с требованием скорейшего устранения указанных в этих документах зол, которые, не будучи устраненными, могут привести к гибели колонии»[389].

Губернатор со своей стороны, естественно, считал, что колонию приведет к гибели неподчинение его власти, установленной королем, которого он представлял в Виргинии. Незадолго до случившегося он жаловался в Лондон, что «ассамблеи, составленные из грубых, невежественных и сварливых людей, скорее склонны к мятежу, чем к исполнению хороших законов и приказов, особенно совет подает этому пример…»[390].

Харви отказался выполнить требование совета о немедленном отъезде. К нему не применили насилия, но его полностью изолировали и бойкотировали все его распоряжения. По сути дела он превратился в пленника. Без его ведома члены совета созвали ассамблею, которая утвердила требование, предъявленное ими Харви. Более того, она избрала нового губернатора — Джона Веста. Харви не оставалось ничего другого, как покинуть Виргинию в сопровождении его давнишнего врага Френсиса Потта и Томаса Харвуда, которым поручили довести до сведения высших властей все претензии.

По прибытии в Англию Потта и Харвуда сразу арестовали. Привезенные ими жалобы Тайный совет признал необоснованными. Карл I, считая изгнание губернатора ослушанием его монаршей воли, повелел Харви вернуться в Виргинию и подтвердил его права королевского наместника. Харви должен был прибыть в колонию на военном корабле. Таким образом хотели поднять его престиж. «Мятежников» — Веста, Мэтьюза, Ути, Мэнфи и Пирса — вызывали в Лондон держать ответ.

Харви, казалось, взял реванш. Только казалось. Тощая королевская казна не могла возместить ему расходов, понесенных им в связи с поездкой в Англию и его возвращением в Виргинию. Предоставленный ему военный корабль оказался старой калошей и не смог добраться до Америки. Губернатор прибыл туда лишь 13 января 1637 г. на арендованном за свой счет купеческом судне. Он не рискнул обосноваться в Джеймстауне. Местом своей резиденции он избрал Элизабет-сити.

Вызванные в Лондон члены совета колонии, пользуясь отсутствием там Харви, выдвинули против него бесчисленные обвинения. Они получили активную поддержку со стороны влиятельного священника Энтони Пантона, высланного в свое время губернатором из Виргинии. Но больше всего им помогло их богатство и связи с лондонскими купцами, которые, как и они сами, были против вмешательства короля в табачные дела. В мае 1637 г. «заговорщиков» оправдали. Губернатору был отослан приказ вернуть конфискованное у них имущество.

Харви правил Виргинией еще два года. «В течение этого периода его правления привычные законодательные права колонии не нарушались»[391]. Иначе говоря, губернатор вынужден был считаться со своими противниками.

В 1638 г. Харви послал в Лондон своего друга «адмирала и маршала» Виргинии Джорджа Донна. По приезде на родину ходатай адресовал королю проект укрепления в колонии королевской власти[392]. Пристрастность автора документа несомненна, но его замечания, касающиеся ситуации, сложившейся тогда в Виргинии, тем не менее достаточно убедительны. Главная мысль — связи колонии с метрополией очень слабы, королевские законы в значительной мере недейственны: «Всякому может показаться странным, — писал Донн, — что в стране, так долго находящейся во владении англичан, прочное управление только устанавливается… Можно считать очевидным, что до самого последнего времени каждый человек, почти без исключения, заботился о собственной выгоде больше, чем о благе самой страны…». В этом всеобщем стремлении Донн различает тех, кого везли в Виргинию «безо всякого христианского милосердия и уважения», и тех, кого он, может быть первый, называет «аристократами».

«Адмирал и маршал», ссылаясь на Плутарха и другие авторитеты, рассуждал следующим образом: «Усилия и стремления, направленные на слишком быстрое обогащение …очень часто приводили к ужасным последствиям, а иногда и безнадежному крушению… Раздражение и честолюбивые амбиции неудержимо ведут к яростной вражде и наговорам, а то и другое — к анархии и беспорядку. В истинности этих общих положений… я убедился с того самого момента, как нога моя ступила на землю Виргинии… Что проистекает из этого, явствует из последней акции, предпринятой вспыльчивыми и упорными в своей невыдержанности людьми, из заговора против губернатора…».

Кроме жажды наживы, причину случившегося Донн видел в «попустительстве» прежних губернаторов, что привело к зависимости страны от «воли и указаний» преуспевающих богатых людей: «Аристократы из совета привыкли хозяйничать и оспаривать власть губернатора… Эти выскочки с большинстве случаев — состоятельные и самые влиятельные люди, которые ненавидят стоящую над ними власть и которые желают изменить весь существующий порядок управления…».

Проект Донна, вероятно, отвечал взглядам Карла I. Но назревала война с Шотландией. Не прекращались народные волнения. Казна была пуста, и приходилось думать о созыве ненавистного парламента. Если и раньше не стоило восстанавливать против себя виргинцев, то теперь тем более. К тому же не было ни одного солдата, которого можно было бы послать в Америку.

В январе 1639 г. король назначил нового губернатора Виргинии, весьма приемлемую для виргинцев фигуру, сэра Френсиса Вайатта. Ему вменялось в обязанность восстановить прежние права Генеральной ассамблеи и созывать ее ежегодно, а если необходимо, то чаще[393]. По приезде Вайатт принялся ревностно взыскивать с Харви по всем искам, которые поступали на него прежде и посыпались дождем теперь. На положении несостоятельного должника и полуарестанта Харви прожил в Виргинии до 1641 г.

Смещение Харви и утверждение прав ассамблеи — результат обстановки, сложившейся в Англии накануне революции и гражданской войны. Король хотел иметь в Виргинии свою союзницу. Сделанной уступкой он достиг цели. Однако рассказ об этом выходит за рамки нашего исследования. Целесообразнее вернуться к вопросу об изгнании Харви в 1635 г.

Уошберн писал: «Многие историки считают, что Харви был смещен спонтанным восстанием народа, который не мог более сносить иго его деспотического правления[394]. Однако мало что подтверждает эту точку зрения»[395]. Как уже указывалось, точка зрения, которую оспаривает автор приведенных строк, была порождена в американской историографии патриотическими анти-английскими настроениями, уходящими корнями в колониальную историю США. Ее защитники исходят из бесспорной посылки: политика Англии была корыстной и деспотической, соответствующим образом вели себя колониальные администраторы, нередко наделенные дурными чертами характера. Но Уошберн тоже прав, отмечая отсутствие источников, которые подтверждали бы факт народного восстания, хотя его желание, отталкиваясь от этого, приукрасить роль Харви вряд ли обоснованно. Сторонники обеих точек зрения грешат тем, что отрываются несколько от условий тех мест и времени. В первом случае народ отождествляется с действовавшими на авансцене родоначальниками виргинской «аристократии». Во втором — Харви в известной степени представляется благородной трагической фигурой, своего рода виргинским Дон Кихотом, правда, без присущей этому образу трогательной сентиментальности.

Оценивая события 1635 г., прежде всего следует согласиться с тем, что это действительно если не самые, то чрезвычайно важные и значительные события ранней виргинской истории. Произошло первое зримое и в определенной мере успешное выступление английских поселенцев на континенте Северной Америки против колониальной королевской администрации, обозначились специфические виргинские интересы и способность колонистов к политической борьбе. Однако сразу нужно подчеркнуть эмбриональность отмеченных общественных явлений. Виргинцы 1635 г. еще не составляли народа. Виргиния в то время была поселением англичан всего в 5 тыс. человек, из которых очень немногие родились на американской земле и из которых, по некоторым данным, 2 тыс. прибыли весной указанного года. Кто из этих 5 тыс. участвовал в событиях? Никаких данных об участии в них «народа» или о «вооруженном восстании народа»[396] не имеется. Неправомерно приравнивать эти события к низложению короля в Англии[397] или именовать революцией, даже «бескровной революцией»[398]. Действовали знакомые нам виргинские «аристократы». Ареной борьбы были совет колонии, в меньшей мере — Генеральная ассамблея. Мы помним, кто был членом этих учреждений, в чем состояли их интересы, насколько зависели от них многие колонисты, какой страх они внушали соседям.

Что же произошло?

Ликвидация Виргинской компании и занятость королевской власти делами метрополии дали возможность крупным виргинским плантаторам расширить свои владения, а одновременно увеличить влияние и власть. В качестве организующих и политических центров им служили совет колонии и Генеральная ассамблея. До тех пор пока Виргинией правили Вайатт и Ирдли, имевшие земельную собственность и непосредственные интересы в колонии, которые совпадали в значительной мере с интересами других плантаторов, а тем более Потт и Вест — сами плантаторы, события развивались спокойно. Губернаторы правили от имени короля, но одновременно поддерживали «интересы колонии», получая взамен от плантаторов лояльность и необходимые средства на цели управления. То был модус вивенди, позволявший мирно ожидать королевское решение о судьбе ассамблеи и надеяться на успешное окончание спора о пошлине на табак.

Харви был в Англии сторонником партии, борьба которой привела к ликвидации Виргинской компании. Боясь за участь своей ассамблеи и земельных владений, виргинцы, мы знаем, не сразу примирились с королевской волей. Позиция Харви в отношении компании, сочетание в его деятельности на посту губернатора амбиций королевского наместника с корыстью лично заинтересованного сборщика пошлин и административным ригоризмом с самого начала должны были противопоставить его людям, которые уже вкусили некоторую долю политической самостоятельности и располагали большим влиянием на остальных колонистов. Осложнение в отношениях с Поттом, а позже с Клейборном и Мэтьюзом были первыми признаками возможного конфликта. Но, судя по приведенному выше письму Харви, в котором он хвалил Мэтьюза, можно считать, что «аристократы» не все и не сразу ополчились против губернатора. Вначале они, вероятно, полагали, что удастся установить модус вивенди, существовавший до его прибытия в Виргинию.

Харви проявил настойчивость в судебном преследовании Потта и прислушивался к жалобам на Мэтьюза со стороны его обиженных соседей. Это, конечно, насторожило «аристократов», вызвало у них враждебное отношение к Харви. Возможные злоупотребления, без которых не обходился ни один губернатор, могли служить поводом для разжигания против него недовольства, особенно при оппозиции ему совета колонии и ассамблеи.

В то же время, выступая ревнителем закона и бескомпромиссным исполнителем воли монарха, Харви, хотел он этого или нет, играл ту роль, которая не раз выпадала на долю администраторов заморских владений: роль защитников королевских подданных от засилья местных аристократов (в кавычках или без). Аристократов, привыкавших вдали от метрополии к произволу, к зависимости от них губернаторов (военной, материальной и пр.), не устраивало исполнение губернаторами роли, пусть мнимых, защитников «черни», так как давало повод подневольным людям надеяться на правосудие, как бы «распрямляло» их. Не устраивало это и виргинских «аристократов».

Сказанное отнюдь не означает, что Харви пал невинной жертвой. Для недовольства его правлением было, вероятно, немало причин не только у «аристократов». Но только они являлись достаточно сплоченной силой, способной выразить открыто недовольство. Для этого они использовали совет колонии, Генеральную ассамблею, а также солдат из охраны губернатора. Этого вполне хватало для достижения их целей. К народу они за помощью не обращались. Им нужен был смирный губернатор, но еще больше — смирный народ.

Укрепление позиций «аристократов», особенно после их «мятежа», фактически санкционированного королем, давало им в руки дополнительные возможности для экономического и политического подчинения остальных колонистов, для закабаления сервентов. Изгнание Харви по сути дела явилось утверждением крупных плантаторов в качестве господствующего класса Виргинии, а виднейших «аристократов» — в качестве его лидеров.

Люис Райт писал: «Хотя более поздние поклонники демократии усматривают зародыши народного управления еще в колониальной Виргинии, в действительности со времени первого поселения до самой революции управление было аристократическим, даже олигархическим»[399]. Вывод, может быть, слишком обобщающий, но содержащий значительную долю истины. Во всяком случае зримую тенденцию к установлению олигархического правления легко обнаружить именно в событиях, связанных с изгнанием из страны губернатора Харви. «Победа 1635 г. была победой решительных лидеров колонии… С новым назначением сэра Френсиса Вайатта губернатором их победа была упрочена, а в период республики полностью закреплена. К 1658 г., когда Мэтьюз был избран губернатором, эффективное вмешательство со стороны исчезло, и ассамблея по существу располагала верховной властью, являясь фактически лигой местных магнатов, контролирующих также общественные учреждения графств», — сделал, на наш взгляд, верное заключение известный историк Бейлин[400].

* * *

В общественной жизни Виргинии рассматриваемого времени некоторые элементы феодализма присутствовали. Они сохранялись в традициях, в завезенных с родины правовых установлениях. Губернаторы назначались королем. Ему по закону принадлежала земля колонии, от его имени ею наделяли. Предусматривался сбор квит-ренты. Существовало обязательство отчислять королю пятину от добытых золота и серебра. В самой Виргинии кабальная зависимость сервентов по контракту, а также экономическая зависимость мелких землевладельцев от крупных, связанные с прямым принуждением, создавали отношения, напоминавшие феодальные.

Однако колония возникла и развивалась на базе укреплявшихся буржуазных отношений в метрополии. Из них выросла Виргинская компания, которая путем объединения своего акционерного капитала и колонизацией Виргинии пыталась создать капиталистическое предприятие. Виргиния находилась очень далеко от той власти, которая в метрополии являлась стражем сохранявшихся феодальных отношений, но была бессильна насаждать их в колонии. Поэтому король оказался вынужденным закрепить за виргинскими землевладельцами их земельную собственность, которая фактически не несла на себе феодальных пут. Освобождение от них было в какой-то мере заложено в институте свободного сокеджа. Квит-рента и пятина существовали только символически. Подушное земельное право, право приобретения выморочной и брошенной земли превратились в своеобразную форму ее покупки. Землю можно было просто купить и продать. Король не мог помешать поселенцам в выборе форм хозяйства и его специализации. Оказался невозможным «табачный контракт» и не увенчались успехом другие попытки ввести в том или ином виде табачную монополию, контролируемую из Лондона. Виргиния породила «аристократов», но они не были аристократами крови. То были аристократы богатства, которые вели плантационное хозяйство, ставшее экономической основой колонии. Строилось же виргинское плантационное хозяйство на коммерческой основе, на получении капиталистической прибыли.

В принципе капиталистическая прибыль — результат капиталистического производства и капиталистических отношений. Стимул к их появлению в Виргинии исходил из метрополии (конкретно в лице Виргинской компании), он поддерживался спросом складывавшегося мирового капиталистического рынка на табак. Прибыль от удовлетворения этого спроса обеспечивалась созданием плантационного хозяйства, в котором при отсутствии в Виргинии «свободного» наемного труда такой труд заменялся трудом «белых рабов» по контракту и принуждению, а также трудом пожизненных черных рабов. То была «искаженная» капиталистическая форма производства и отношений, обусловленная местом и временем. Существовала она долго и погибла только в результате гражданской войны 1861–1865 гг., когда стала несовместима с основным путем развития «чистого» капитализма.