Англия изучаемого времени — наглядный пример тому, что результатом преследований за убеждения обычно является их радикализация, еще большая к ним приверженность, скрываемая молчанием, прикрываемая вынужденным отречением, провозглашаемая ценой самопожертвования, спасаемая бегством. Жестокое возвращение страны к католицизму при Марии I «Кровавой» углубило процесс английской реформации. Поэтому Елизавета, при которой утвердился англиканизм, встретила оппозицию со стороны тех, кто считал, что англиканская церковь грешит многими пороками римско-католической, со стороны протестантов-кальвинистов. Их называли «пуританами»[401], поскольку только себя они считали «истинными» церковными реформаторами и добивались «очищения» английской церкви. Их называли так еще из-за внешней строгости и чопорности поведения, подчеркнутого благочестия, вражды к показной роскоши в быту и церкви, из-за педантизма и мелочной скрупулезности в делах, что отражало буржуазную направленность их веры и морали, противостоявших пышности и аристократизму, почитаемым феодалами[402].

Критикуя англиканскую церковь, пуритане все же считали ее «божеской», способной к исправлению. Они склонялись «скорее проглотить обряд, чем расколоть церковь», как говорил один из участников тогдашней полемики[403]. Основное расхождение пуритан с англиканами шло не по вопросам вероучения, а по вопросам удешевления церкви и ее организации. В частности, шли споры о роли пресвитеров[404]. Поэтому часть пуритан стали называть «пресвитерианами». Ими становились в основном зажиточные люди, претендовавшие на руководящую роль в религиозных общинах, а после «очищения» англиканской церкви — на аналогичную роль в государстве. Они отстаивали такую церковную организацию, при которой все основные вопросы религиозной жизни решались бы пасторами совместно с выборными лицами из мирян (пресвитеры). Они считали необходимым единообразие культа, а потому были сторонниками местных и общегосударственных синодов — съездов представителей общин.

Пассивность пуританских лидеров в борьбе с существовавшими порядками при растущем недовольстве этими порядками угнетаемых народных масс привела к образованию радикальных пуританских течений. Руководителем одного из них стал воспитанник Кембриджа священник Роберт Броун (1550–1633)[405] — проповедник и автор религиозных книг, в частности «Трактата о том, что реформацию следует продолжать безо всякого промедления, и о нечестивости тех проповедников, которые не хотят начинать ее сами, а ждут, когда побудит их к тому правительство».

Броун и его последователи объявляли всякую церковь, берущую начало от светской власти или ею контролируемую, церковью Антихриста, «Святым ковчегом в руках филистимлян». Официальную англиканскую церковь они считали безнадежно испорченной. Они расходились с другими пуританами, утверждая, что кальвинистские принципы построения церкви (пресвитеры, синоды) противоречат Библии — Книгам Священного писания — источнику и закону веры. По их убеждению, единственной почвой для объединения в церкви могла служить только общность веры определенного числа людей, как правило соседей, при максимально простом строении самой церкви. Отдельные церкви должны быть независимы как от государства, так и друг от друга. Их единственный высший духовный руководитель — Иисус Христос. Вхождение в церковную общину-конгрегацию (congregation) совершенно добровольное, ограниченное лишь заявлением о желании стать ее членом и признанием взаимного соглашения о вере — ковенанта (covenant). Пастор (minister), старейшина (elder) и дьякон (deacon) избираются конгрегацией большинством голосов. В отличие от пресвитериан, которые, следуя Кальвину, подразумевали существование как бы двух церквей: церкви избранных к спасению (elect) и церкви остальных, осужденных на гибель, — Броун исходил из того, что принадлежность любого человека к церкви если не является предопределением к «спасению», то во всяком случае — ступенью к «очищению», делая верующих «святыми» (saints)[406].

Последователей Броуна называли броунистами. За ними и другими сторонниками крайнего пуританизма закрепились также наименования «сепаратисты» (separatists), «независимые» (independents), «раскольники», или «диссиденты» (dissidents), «конгрегационалисты» (congregationalists).

Правительство Елизаветы, не жаловавшее пресвитериан, а со временем все суровее пресекавшее их деятельность, проявляло особую жестокость в отношении сепаратистов. Роберт Броун неоднократно подвергался арестам. В 1582 г. вместе со своей общиной он вынужден был эмигрировать в Миддельбург (Голландия). Вскоре, однако, из-за разногласий, возникших среди его последователей, проповедник, оставив их, вернулся в Англию. Здесь под страхом отлучения от церкви и сурового наказания Броун отрекся от своих убеждений. Воспринявшие его учение Генри Бэрроу и Джон Гринвуд в 1588 г. создали новую конгрегацию сепаратистов. За это они были повешены. Их соратники в 1593 г. бежали в Амстердам.

Сепаратизм был порожден теми же процессами, что и пуританизм вообще, но не на том полюсе, где рождался новый господствующий класс, а на противоположном, где сгоняемые с земли крестьяне и разоряемые ремесленники пополняли армию бедняков города и деревни, пауперов, из которых составлялись ряды рабочих капиталистических мануфактур. Их мировоззрение и протест против нужды и угнетения не выходили за религиозные пределы. Но это не могли быть пределы умеренного пуританизма, отражавшего в основном антифеодальную направленность реформации. У сепаратистов была своя «ересь». Она напоминала «крестьянско-плебейскую» ересь, о которой писал Энгельс в труде «Крестьянская война в Германии»: «Хотя она и разделяла все требования бюргерской ереси относительно попов, папства и восстановления раннехристианского церковного строя, она в то же время шла неизмеримо дальше. Она требовала восстановления раннехристианского равенства в отношениях между членами религиозной общины, а также признания этого равенства в качестве нормы и для гражданских отношений. Из «равенства сынов божиих» она выводила гражданское равенство и уже тогда отчасти даже равенство имуществ»[407]. Такая ересь встречала решительный отпор как со стороны правительства и государственной церкви, так и со стороны умеренных пуритан.

Сепаратисты, или индепенденты, в социальном и религиозном отношении не составляли однородного целого, что ярко проявилось в ходе Английской революции. Но, чтобы определиться, сепаратизм вначале должен был найти для себя внешнее выражение, сходное в чем-то с той ересью, о которой в приведенной цитате говорит Энгельс (даже если идея сепаратизма по той или иной причине разделялась отдельными представителями зажиточных или привилегированных слоев населения). Характер ереси сепаратистов (ее социальная суть очень варьировалась в зависимости от места возникновения и имущественного состояния приверженцев), а также особенности их богослужения возбуждали неприязнь к ним со стороны большинства их соседей и родственников, которые не могли простить им решительного разрыва с остатками вековых традиций и привычными авторитетами. Это никогда не прощается косными обывателями. Гонимые со всех сторон, сепаратисты вынуждены были отказаться от открытого богослужения и проповеди своей веры. Для своих собраний они стали собираться тайно.

Одна из тайных конгрегаций в начале XVII в. возникла в селении Скруби (Нотингемшир). Она группировалась вокруг Уильяма Брюстера — сына местного почтмейстера[408], в 1590 г. наследовавшего дело своего отца. В Скруби он вернулся за год до этого события, пройдя неполный курс Кембриджского университета, где ранее проповедовал Броун, и прервав службу у видного дипломата Уильяма Дэвисона[409]. В конгрегацию Брюстера кроме него, его жены Мэри и сына Джонатана входили их ближайшие соседи. Духовным пастырем с 1606 г. у них был Ричард Клифтон — воспитанник Кембриджа, священник из близлежащего городка Бэбуорт.

В конгрегации состоял будущий ее летописец и летописец колонии Новый Плимут уроженец Йоркшира, сын остерфилдского йомена Уильям Брэдфорд (1590–1657).

Книга Брэдфорда «О Плимутской колонии», как и «Общая история» Джона Смита, — один из главных источников, по которому можно представить себе жизнь первых английских поселенцев в Северной Америке, в данном случае — на территории Нового Плимута. Книга больше известна под названием «История Плимутской колонии», или «Брэдфордовская история Плимутской колонии», под которым она публиковалась. Брэдфорд начал писать ее в 1630 г. и закончил в 1648 г. В 1650 г. он сделал к ней несколько дополнений.

При жизни автора и долгие годы после его смерти манускрипт не видел света. Правда, наследники Брэдфорда, у которых хранилась рукопись, позволяли знакомиться с ней. Отсюда появились «поправки» и заимствования из труда Брэдфорда в других книгах XVII–XVIII вв. Из семьи Брэдфордов рукопись попала в Бостонскую церковь, откуда во время войны североамериканских колоний за независимость была увезена в Англию и считалась пропавшей. В 1844 г. ее местонахождение стало известно. В 1856 г. вышло первое издание книги по снятой копии. В 1896 г. сделали факсимиле. На следующий год после долгих хлопот рукопись была возвращена в Бостон и опубликована «Сообществом Массачусетса», впервые став собственно книгой. После этого издавалась трижды[410]. По книге Брэдфорда мы и продолжим свой рассказ о судьбе конгрегации из Скруби, привлекая, разумеется, весь доступный дополнительный материал.

В 1603 г., как упоминалось, на английский престол вступил Яков I. Он страдал абсолютистскими амбициями и, как Елизавета, стоял на страже англиканизма. «Нет епископа — нет короля», — провозгласил он. Более или менее явно король симпатизировал католикам и проявлял открытую враждебность к пуританам всех толков. Яков пригрозил жестоко разделаться с «нонконформистами» — теми, кто не хотел подчиняться[411] законам, которые касались англиканской церкви[412].

К пуританам со всей строгостью стали применять ограничительные законы, введенные ранее, дополняя их другими утеснениями. Были запрещены частные религиозные собрания. Каждому подданному не реже раза в год следовало посетить англиканскую церковь. Нелояльных ей священников отстраняли от должностей, преследовали тайных и явных пуритан, особенно сепаратистов.

Появилось немалое число «конформистов». Зато «нонконформисты», став нелегальной оппозицией, делались все упорнее и уходили все дальше по пути реформации. Именно так случилось с конгрегацией в Скруби. Ее члены, испытав гонения, на третьем или четвертом году царствования Якова I решили сделать свою общину самостоятельной и независимой церковью. Уильям Брэдфорд на все предупреждения близких об опасности такого шага, об угрозе разрыва с родственниками, о возможной нищете и неизбежных преследованиях отвечал: «…Иметь чистую совесть и идти тем путем, Каким предписывает идти Господь в своем Слове, для меня важнее, чем близость с вами и сама жизнь. И поскольку дело, ради которого я готов принять описываемые вами страдания, — благое дело, вам не следует ни гневаться на меня, ни сожалеть обо мне. Более того, ради этого дела я не только готов пожертвовать всем, что мне дорого в этом мире, но я благодарен за то, что Бог укрепил мое сердце для такого поступка и хочет принять мои страдания во имя Него» (Б, 6).

На Брэдфорда и его единоверцев, проникнутых теми же настроениями, могли оказать влияние проповеди приехавшего в их округу (Гейнсборо, Линкольншир) последователя Броуна и выпускника Кембриджа Джона Смита[413], «человека одаренного и хорошего проповедника» (Б, 31). Однако это общение длилось недолго. В 1606 г. Смит с частью своих последователей вынужден был бежать в Амстердам. В том же году к конгрегации Брюстера, которая насчитывала тогда 40–50 человек, присоединился «превосходный и достойный человек» (Б, 32) Джон Робинсон, ранее декан одного из колледжей Кембриджа («Корпус Кристи») и священник в Норидже. За свои протестантские взгляды он лишился сана, после чего и вернулся на родину близ Скруби. Став членом конгрегации, он вскоре сделался главным помощником Клифтона.

Конгрегация переживала тогда трудное время. Некоторые ее члены, выданные соседями, попали под арест. В 1607 г. Брюстер лишился места почтмейстера и предстал перед судом Высокой комиссии[414]. Подвергнув штрафу и категорически запретив собираться для молений, арестованных отпустили. «Но после всего случившегося они не могли жить спокойно» и решили ехать в Голландию, «где, как они слышали, была свобода религии для всех людей». «Оставить родную землю и страну, свои владения и имущество, а также всех своих друзей и близких знакомых представлялось тяжелым и для многих непостижимым делом… Тем более, что они не были знакомы с ремеслами и торговлей (которыми жила та страна), а только с сельской жизнью и примитивным деревенским хозяйством. Однако все это не отпугнуло их (хотя порой и тревожило), ибо они хотели идти путями Господа и следовать Его предписаниям; ибо уповали на Его провидение и знали, в кого они верят» (Б, 32–33).

Опасности поджидали их с самого начала, так как закон запрещал покидать Англию без разрешения короля. Наиболее смелые во главе с Клифтоном, Брюстером и Робинсоном, наскоро распродав свой скарб, переехали в Бостон. Здесь «после долгих ожиданий и больших расходов» (Б, 34) погрузились на корабль. Но капитан предал их, и они оказались в тюрьме. Пережитое испытание отбило у некоторых охоту к бегству. У других, наоборот, вызвало непоколебимое желание уехать как можно скорее и любой ценой. В один из весенних дней 1608 г. они собрались на морском берегу между Гуллем и Грейт Гримбси, куда подошел нанятый голландский корабль. Непогода сильно затрудняла погрузку. К кораблю успела подойти только одна шлюпка, когда появились бежавшие к берегу вооруженные люди. Капитан поднял якорь, и судно вышло в море. В пути налетел жестокий шторм, едва не отправивший всех на дно. После двух недель плавания (вместо обычных двух-трех дней) беглецы сошли в Амстердаме. Задержанные близ Гулля (среди них Клифтон, Робинсон, Брюстер) были отправлены в тюрьму. Позже, уже в меньшем числе, они, разбившись на небольшие группы, вновь бежали. К лету 1608 г. они достигли Голландии.

Большой, оживленный и богатый Амстердам поразил обездоленных обитателей сельского Скруби — ныне эмигрантов, не знавших местного языка, вынужденных искать жилье и работу и соглашаться на невыгодные условия, чтобы как-то перебиться, прокормить детей. Их дух поддерживало убеждение в истинности избранной веры, твердость воли и авторитет признанных всеми руководителей. Немалым подспорьем была встреча с сепаратистами, обосновавшимися в Амстердаме ранее. Бывшие жители Скруби чувствовали себя менее одинокими в обществе членов конгрегации Джона Смита (70–80 человек) и последователей Гринвуда и Бэрроу («Братья первой сепаратистской английской церкви в Амстердаме»), которые незадолго до того построили молитвенный дом, куда все и собирались для богослужений (до 300 человек).

Мирная жизнь амстердамских конгрегаций продолжалась недолго. Последователи Смита, еще раньше начавшие спорить со «старыми братьями», отделились. Не было согласия и среди «братьев», к которым примкнул Клифтон. Джон Робинсон, ставший духовным пастырем конгрегации Скруби, решил уберечь своих «овец» от раздора. Весной 1609 г. они переехали в Лейден, где поселились в тихих переулках недалеко от университета и в большинстве своем стали рабочими шерстяных и шелковых мануфактур или занялись ремеслом (сапожники, парикмахеры, каменщики, шляпники, столяры и т. д.). Работали много и тяжело, терпели нужду, часто болели, некоторые умерли. Постепенно, однако, быт несколько наладился. Часть из них получила право гражданства, что открывало большие возможности для устройства сносной жизни. Приобрели в долг участок земли и дом для богослужений.

Конгрегация увеличивалась за счет родившихся в эмиграции, приехавших из Англии, вновь обращенных. Со временем она стала насчитывать до 300 членов. Новых людей привлекали проповеди Робинсона, организаторский талант старейшины-управителя (ruling elder) Брюстера. Первый из них, человек широко эрудированный, был приглашен для преподавания в университет (1615 г.), писал на религиозные темы. Второй — учил студентов английскому языку, а потом основал небольшую типографию, в которой печатались протестантские книги.

В конгрегации поддерживалась строгая дисциплина. Для службы[415] собирались три раза в неделю: два раза в субботу и один раз в четверг вечером. Утренняя служба начиналась в 8 часов и длилась до полудня. Во время проповеди мужчины и женщины сидели на деревянных скамьях, разделенные проходом (как у ранних христиан-евреев, которым они вообще стремились подражать). За детьми присматривал дьякон Сэмюэл Фуллер. Для молитвы[416] и пения гимнов вставали. Проповедь состояла в чтении отдельных стихов из Библии. Их толковал и комментировал пастор. После службы дьякон обходил молившихся с блюдом для сбора пожертвований. Вечерняя служба, начинавшаяся вскоре после обеда, носила менее официальный характер и заключалась главным образом в обсуждении (только мужчинами) тех мест из обеих частей Священного писания — Ветхого (древнееврейского, дохристианского) и Нового завета (Евангелия и др.), — которые интересовали прихожан или были им непонятны.

Члены соседних конгрегаций и голландские протестанты подвергали подобную процедуру богослужения резкой критике. Свободное обсуждение священных текстов рассматривалось ими как невежественное посягательство на смысл божественных откровений. Вызывало насмешки пение паствы Робинсойа, ибо пела Ойа по слуху и без специальной подготовки. Ученики и соратники Робинсона, наоборот, были уверены в том, что наиболее точно следовали Священному писанию, решительно порвали с «папизмом». При этом они все фанатичнее верили в свою «избранность» для «спасения», для проповеди и утверждения «истинной веры», в свою «святость». Их религиозная убежденность и соблюдение ими «христовой дисциплины» позволили конгрегации завоевать значительный авторитет и, как упоминалось, сильно ее расширить. Но те же качества, особенно по мере растущего у «святых» чувства «избранности», вели постепенно от независимости их церкви к ее изоляции, вызывали недоброжелательство к ней менее строгих сепаратистов, особенно голландских кальвинистов, среди которых они жили. В процессе отчуждения сыграло свою роль участие Робинсона в университетских религиозных диспутах, во время которых он обличал элементы «папизма» в официальной голландской протестантской церкви.

Осложнения, возникшие на религиозной почве, со временем умножились. Они были вызваны, в частности, издательской деятельностью Брюстера, особенно после опубликования им памфлета, направленного против Якова I. Дипломатические представители и агенты английского короля в Нидерландах получили приказ найти издателей и добиться их ареста. Типографию обнаружили и с помощью местных властей задержали Томаса Брюэра, финансировавшего предприятие. Брюстер, которому грозила виселица, сумел скрыться. Постоянная слежка за членами общины и угроза ареста делали пребывание в Лейдене затруднительным. К тому же истекал срок перемирия между Голландией и Испанией (1609–1621), шла подготовка к вооруженной борьбе, и можно было ждать вторжения испанских солдат, немилосердных к еретикам. В 1618 г. началась Тридцатилетняя война, охватившая почти всю Европу, что тоже не сулило покоя.

В создавшихся условиях особенно давали себя знать материальные и другие трудности эмигрантской жизни. К этому же времени прекратился приток сепаратистов из Англии. Те предпочитали скрываться на родине, чем подвергать себя опасности на чужбине. Дальнейшая жизнь в Лейдене, кроме того, грозила постепенным размывом конгрегации и последующим ее растворением в голландском окружении. Если определенная замкнутость общины и обычная сопротивляемость взрослых эмигрантов (их становилось меньше) ассимиляции служили для них достаточным щитом, то он оказывался и в языковом, и в других отношениях менее прочным и надежным для детей и молодежи, которых к тому же соблазняли «легкие» нравы Голландии. Юноши уходили даже в солдаты, девушки не отвергали ухаживаний голландских кавалеров.

Все это подталкивало к мысли о поисках нового места для поселения. На родину возврата не было. В Европе многое пугало. Приблизительно с 1616 г. глаза лейденских эмигрантов стали обращаться к Америке. В данном случае желание найти там убежище и тяга «к пропаганде и распространению проповеди о царстве Христовом в той отдаленной части света» (Б, 46) усиливались эмигрантскими тяготами, а также сообщениями об основании в Америке английской колонии Виргиния[417]. Там, кроме прочего, лейденцы вернули бы себе прежнее подданство, покончили бы с жизнью изгнанников. При отдаленности страны они надеялись иметь некоторую свободу действий, обрести «Новый Ханаан»[418]. Среди руководителей и акционеров Виргинской компании нашлись люди, которые обратили внимание на лейденцев как на возможных колонистов. Среди них — уже известный нам Эдвин Сэндис[419].

В конце 1617 г. конгрегация послала в Лондон двух представителей — Роберта Кашмена и Джона Карвера — для ведения переговоров с правлением Виргинской компании. Парламентеры везли с собой для передачи правительству документ, подписанный Робинсоном и Брюстером, состоявший из семи статей[420]. Их содержание говорит о том, что руководители лейденской общины не только отличались твердостью религиозных убеждений, но и были хорошими дипломатами. В первой же статье они признавали английскую церковь, а в последующих — супрематию, епископат, светскую власть короля и его официальных представителей в заморских владениях.

Тем не менее это не было капитуляцией, которая открыла бы им путь не только в Америку, но и в Англию. Они признавали власть короля, которая, существуя, тем самым являлась «творением Бога». Но авторы документа оставляли за собой право судить о законности королевских повелений, тем более касавшихся церкви. Так, в статье 3-й говорилось о подчинении королю «всех людей» и «во всех делах», «если его повеления не противоречат слову божьему». То же говорилось о власти епископов (ст. 4-я). Робинсон и Брюстер не оспаривали религиозного «единообразия», но одновременно заверяли в намерении своих последователей жить «в мире» с конформистами и нонконформистами, что не совпадало с официальной позицией англиканской церкви, которая преследовала последних, тем более сепаратистов.

В Лондоне оказались достаточно проницательными. Тайный совет потребовал разъяснений. Король предложил передать вопрос на рассмотрение епископов. Тогда же около 200 членов конгрегации Френсиса Джонсона из Амстердама, также решившие обосноваться в Новом Свете, по прибытии в Англию были арестованы (1618 г.). Их отпустили только после того, как их руководитель Френсис Блекуэлл заверил власти в непричастности своих людей к сепаратизму[421]. Позже началось «дело Брюстера». Попытка Кашмена приобрести патент на участок земли в Виргинии через подставное лицо не увенчалась успехом.

Утратив надежду добиться чего-либо в Лондоне, руководители лейденской конгрегации вступили в переговоры с Новой Нидерландской компанией, осуществлявшей колонизацию в районе Нового Амстердама. Однако появившийся тогда в Лейдене торговец Томас Уэстон, знакомый с Робинсоном и Брюстером, обещал содействовать тому, чтобы их предложением вновь заинтересовались в Англии. Он предпринял необходимые шаги и организовал торговую компанию, в которую вошли около 70 купцов[422], согласившихся субсидировать экспедицию и вести дела с Виргинской компанией. В 1619 г. Кашмен и Карвер опять прибыли на родину для переговоров, которые закончились на этот раз подписанием с купцами договора от 1 июля 1620 г. (Б, 66–67).

По договору считалось, что каждый отправлявшийся в Виргинию (от 16 лет и старше) имел одну акцию в 10 ф. ст.[423] Приобретавший акцию на собственные средства или предоставлявший в фонд экспедиции что-либо стоимостью в 10 ф. считался владельцем двух акций и т. д. Соглашение заключалось сроком на семь лет, в течение которых все доходы от торговли, рыболовства и прочей деятельности должны были рассматриваться как общее достояние купцов и колонистов. По прибытии в Виргинию колонисты обязывались выделить часть людей для морского рыболовства (предполагалось, что это будет главной отраслью хозяйства), а остальных использовать для работы на земле, строительстве и для других нужд поселения. По истечении семи лет все доходы и имущество (дома, земли, товары, скот) предусматривалось разделить между участниками соглашения — акционерами (с учетом времени пребывания в колонии и прав наследования), после чего взаимные обязательства купцов и поселенцев прекращались. На детей до 10 лет при окончательном разделе полагалось получить 50 акров невозделанной земли. По взаимной договоренности соглашение могло быть продлено.

Условия, на которые согласились парламентеры, вызвали возражения. Лейденцы протестовали против включения в окончательный раздел домов, садов и приусадебных участков, отстаивали право иметь два дня в неделю для работы на себя и свою семью. Однако Кашмен отвечал, что купцы ни в чем не уступят и все предприятие рухнет. Тем временем уже шли закупки для экспедиции, а дома, писал он, можно будет построить так, что их, особенно после семи лет использования, не жалко будет и сжечь. Его доводы убедили далеко не всех. Некоторые требовали возвращения пая. Предприятие действительно стояло перед крушением. Тогда купцы, уже вошедшие в расходы и не желавшие нести убытки, начали набирать колонистов в Англии. Представителем последних и казначеем экспедиции стал Кристофер Мартин, конфликтовавший с Карвером, Уэстоном и Кашменом.

После включения в экспедицию людей Мартина погибла идея создания колонии, чьи поселенцы являлись бы исключительно сепаратистами. Так и не было получено право на свободу вероисповедания. Это отпугнуло определенное число лейденцев. Но позиция, занятая их руководителями еще при составлении «7 статей», позволяла другим не терять надежды. Уступив сейчас, они полагали взять свое в далекой Америке, где будет невозможно или во всяком случае трудно контролировать их духовную жизнь. Робинсон, чтобы преодолеть сомнения своей паствы, напомнил о нетребовательности к материальным благам, которой должны отличаться «избранные Богом». Убедительность его слов возрастала от действительных трудностей эмигрантского существования, уже понесенных издержек на экспедицию. К тому же в Лондоне был уже зафрахтован корабль «Мэйфлауэр» («Майский цветок»), отправленный для снаряжения в Саутгемптон. В Голландии вскоре приобрели небольшое судно «Спидуэлл» («Вероника»).

20 июля самые молодые и сильные во главе с Брюстером покинули Лейден (около 50 человек). Робинсон и большая часть конгрегации временно оставались. Прощание было невеселым: уезжали близкие и кормильцы, дети. Что ждало их на родине и в Америке? Но, как писал Брэдфорд, «они знали, что являются пилигримами, и не придавали всему этому большого значения; возводя глаза к небу — своей земле обетованной, они успокаивали свои души» (Б, 79). Под именем пилигримов они и их спутники, присоединившиеся к ним в Англии, вошли в историю.

В Саутгемптоне возникли трудности, связанные с ремонтом «Спидуэлл», еще одной неудачной попыткой отстоять право собственности на владение домом и приусадебным участком, с нехваткой средств и припасов, раздором между лейденцами и людьми Мартина. Кашмен писал одному из своих знакомых: «Друг, если мы создадим колонию, то это значит, что Бог творит чудо, особенно принимая во внимание, как будет недоставать нам продуктов питания, а больше всего — единства и добрых наставлений. Насилие все погубит» (Б, 91).

Корабли вышли в море 5 августа 1620 г., слишком поздно для путешествия в Америку, имея на борту около 120 пассажиров. «Спидуэлл» подвел опять. Дважды возвращались обратно и наконец оставили его в Плимуте. Это вызвало новые осложнения, так как все не могли погрузиться на один корабль. 20 человек, и среди них Кашмен, упавшие духом, отказались от участия в экспедиции.

6 сентября тяжело груженный «Мэйфлауэр» капитана Кристофера Джонса покинул Плимут, неся на себе около 25 человек команды и 102 пассажира, из которых около половины были «святые», остальные «чужаки» — колонисты, завербованные купцами в Англии. В Америку «чужаков» влекло желание заново и лучше устроить жизнь и ни в коей мере — утверждение «истинной веры». Однако всех пассажиров «Мэйфлауэр» объединяло то, что никто из них не принадлежал к привилегированным слоям английского общества, среди них насчитывалось мало даже относительно состоятельных людей, особенно среди «чужаков».

Во время путешествия многие страдали от морской болезни, все испытывали недостаток пресной воды. В переполненных помещениях было душно, не удавалось навести необходимый порядок и чистоту. В штормовые дни волны заливали корабль, оставляя после себя поломки и вредоносную сырость. Болели дети. Умерли моряк и один колонист. В какой-то момент трудности пути и неисправности корабля, обнаруженные после перенесенной бури, чуть не вынудили вернуться. По мере приближения к Америке становилось все холодней.

Наконец увидели землю. Стали спускаться на юг, предполагая найти там устье Гудзона, но подошли к мысу Код[424], который преградил дорогу подводными камнями и бурунами. Ночь провели в открытом море. 11 (21) ноября, обогнув мыс, корабль вошел в бухту[425], где бросили якорь. Пилигримы прибыли в Америку на свою новую родину.

«После того как они пересекли обширный океан и пережили бездну осложнений во время приготовлений к отплытию (о чем рассказывалось выше), они теперь не имели ни друзей, которые бы оказали им гостеприимство, ни постоялых дворов, чтобы отогреть и подкрепить свои замерзшие и истощенные тела, ни тем более городов, где можно было бы отремонтировать корабль и найти помощь… И была зима, и они знали, что зимы в этой стране холодные и суровые, с жестокими и яростными бурями, опасные для путешествий даже в знакомых местах, а тем более для исследования неизвестного побережья. К тому же что могли увидеть они, кроме страшных дебрей, где обитали дикие звери и дикие люди? И как много их там было, они не знали… Куда бы они ни обращали свои взоры (за исключением неба), мало что могло их утешить и порадовать. Лето ушло, и на всем сказывалась непогода; и вся страна, покрытая густыми лесами, выглядела неприютной и дикой. А когда они оборачивались назад, перед ними простирался пересеченный ими могучий океан, ставший главным препятствием, отделявшим их от цивилизованного мира… Да и были (среди моряков. — Л. С.) такие, которые говорили, что если вскоре не будет обнаружено подходящее место (для поселения. — Л. С.), то они высадят их и выгрузят их вещи на берег и оставят их здесь. А следует помнить, как слаба была их надежда на помощь из-за моря… Они располагали, правда, сердечной привязанностью и любовью со стороны своих лейденских братьев, но те мало чем могли помочь им, да и самим себе; каковы же были отношения между ними и купцами при их отъезде, уже говорилось выше. Что могло теперь поддержать их, кроме Духа Господнего и его милости?» (Б, 95–97).

Именно тогда и там, у мыса Код, писавший приведенные строки потерял свою жену Дороти. Она утонула, упав с корабля.