Карл I вступил на английский престол 27 марта 1625 г. По утверждению американского историка Лайона Гарднера Тайлера, король «обладал всеми самовластными претензиями своего отца, но, к счастью, он был лично обязан сэру Эдвину Сэндису и Николасу Феррару и ради них хотел быть либеральным к колонистам»[302]. Неизвестно, насколько обоснованно приведенное суждение, но известно, что король прекратил деятельность следственной комиссии, состоявшей из противников Сэндиса, а последнему и Феррару позволил представить «Доклад о старой компании», авторы которого ходатайствовали о возвращении ей отнятых прав и привилегий[303].
Тем не менее после некоторых колебаний Карл I принял решение, подтверждавшее ликвидацию Виргинской компании. Об этом было объявлено 13 мая 1625 г. специальной прокламацией[304]. В ней, кроме того, указывалось, что управление Виргинией и остальными колониями, которые составляют «часть нашей империи», должно быть приведено в соответствие с общими принципами строения государства, а потому король берет это управление «в собственные руки». Виргинский совет в Лондоне и совет колонии сохранялись, но практически управление колонией передавалось губернатору, назначаемому монархом. Иначе говоря, статут Виргинии изменился. Она стала королевской колонией. Постепенно изменялся и ее облик.
Капитан Джон Смит, принимавший близко к сердцу все, что касалось английских колоний в Америке, не мог, разумеется, остаться равнодушным к происходившим там переменам и не поведать о них соотечественникам. Он сделал это, выпуская в 1629 г. дополнение к своей «Общей истории». Однако, касаясь событий, происшедших в любимой им Виргинии, капитан вынужден был констатировать: «К сожалению, я не могу рассказать вам об этом так подробно, как мне хотелось бы. Хотя я и старался получить все возможные сведения и беседовать с теми, кто возвращался оттуда …мало кто мог поведать мне о чем-нибудь, кроме как о месте или местах, где они жили… Об общем положении вещей или о чем-либо заслуживающем внимания большинство из них знало очень мало — во всяком случае, для того чтобы составить подробное описание»[305].
Прошло 260 лет, и уже упоминавшийся нами американский историк Дойл, закончив рассказ о ликвидации Виргинской компании, продолжал: «…Период виргинской истории, к изложению которой мы приступаем, представляется гораздо менее знаменательным в сравнении с тем, который мы излагали выше. Это относится как к сведениям, находящимся в нашем распоряжении, так и к важности и занимательности событий… Мы как бы из яркого дневного света переходим в сумерки»[306].
Начало колонизации Виргинии связано с деятельностью видных и незаурядных людей. Среди них Джон Смит, Ричард Гаклюйт, Эдвин Сэндис, Кристофер Ньюпорт, Роберт Рич и др. Они оставили заметный след не только в истории далекой колонии, но и самой метрополии. Источники того периода своей многочисленностью, яркостью и содержательностью были особенно привлекательны для историков.
Ликвидация Виргинской компании (с этой компанией были связаны упоминавшиеся лица), а также события в Англии (в них эти лица активно участвовали), от роспуска в 1625 г. первого парламента царствования Карла I до гражданской войны 1642–1649 гг., способствовали охлаждению интереса англичан к Виргинии и ослаблению связи последней с метрополией. Колония в глазах англичан стала выглядеть глухой провинцией. Внимание жителей самой колонии поглощалось тогда восстановлением потерь, вызванных «бойней 1622 г.», приспособлением к новым условиям.
Как писал тот же Дойл, «жизнь колонистов не требовала героизма и не открывала для них простора»[307].
Провинциальность колониальной жизни, ее рутинность, неустроенность многих поселенцев, а также незначительное число грамотных людей[308] (не говоря уже об образованных; даже священники были наперечет[309]) наложили отпечаток на сохранившиеся источники, лишили события прежней яркости, непосредственной привлекательности не только для посторонних наблюдателей, но и для самих виргинцев. Источники, говоря словами Смита, повествовали о «месте и местах», а не об «общем положении вещей». Люис Б. Райт, издавая «Историю» Беверли, подчеркивал, что до появления этого труда «мало кто из поселенцев считал свою деятельность достойной описания»[310].
Однако именно во второй четверти XVII в. в Виргинии формировались основы уклада, утвердившегося потом надолго. Дойл интуитивно чувствовал это и недостаток имевшегося у него материала пытался восполнить общими рассуждениями. Первенство в смелом и упорном единоборстве с «сумерками» принадлежит по праву знакомому уже нам Брюсу. Его «Экономическая история Виргинии» вышла в свет в 1895 г., но не потеряла своего научного значения и поныне. Казалось, он открыл сокровищницу. Но, издавая в 1907 г. новую книгу — «Социальная жизнь в Виргинии», Брюс начал ее жалобой на «малочисленность и бедность материалов, непосредственно относящихся к теме»[311].
Прошло почти 100 лет с того времени, когда писал Дойл. Появилось немало новых книг о Виргинии. Было бы, однако, преувеличением сказать, что сейчас наконец пролит «яркий дневной свет» на тот период ее истории, который имел в виду Дойл, а именно на вторую четверть XVII в. Джон Фиске и Томас Дж. Вертенбейкер, авторы известнейших трудов по истории Виргинии, уделили этому периоду всего по нескольку страниц. Люис Райт, писавший позже, проявил к нему больший интерес. Но и в его содержательной книге ощущается недостаток сведений, относящихся ко времени от ликвидации Виргинской компании до Английской революции[312]. Очень ценный материал и меткие наблюдения мы находим в работе Эдмунда Моргана[313]. К сожалению, и они не рассеивают «сумерки» окончательно.
Джон Смит писал о жизни виргинцев в первые годы после ликвидации Виргинской компании: «Предоставленные самим себе, они преуспели сверх всяких ожиданий»[314]. Джон Хаммонд, автор труда о Виргинии, изданного в 1656 г., замечал, что колония, разумеется, не похожа на ту страну, что изображена в «Утопии» Томаса Мора, но уже третье десятилетие являет признаки прогресса и имеет все возможности для будущего процветания[315].
В книгах перечисленных авторов имелись и другие совпадения. Оба, первый — для 1629 г., второй — для 1656 г., упоминали о росте в колонии животноводства, птицеводства, огородничества, садоводства, об увеличении посевов зерновых. Смит при этом оговаривался, что виргинцы, однако, не прославились какими-либо хозяйственными изобретениями, так как «не посвящали себя ничему другому, кроме ухода за табаком»[316]. Хаммонд почти буквально повторял эти слова[317]. Оба они, разделенные четвертью века, выражали надежду на преодоление монокультурности хозяйства страны: Смит, уповая на развитие тех производств, которые пыталась наладить еще Виргинская компания (железо, лен, пенька и др.), Хаммонд — на развитие шелководства.
Иначе говоря, Виргиния до середины XVII в. оставалась страной, хозяйство которой базировалось на преимущественном производстве единственной экспортной культуры, что означало ее движение проторенным путем развития испанских и португальских колоний в Америке. Сходство с ними английской колонии возрастало еще в связи с внедрявшимся здесь институтом рабства.
Но вернемся к Смиту и Хаммонду. В глазах обоих, как мы видели, Виргиния представала страной, успешно развивавшейся, если не процветавшей. Действительно, урожай табака в 1628 г. составил уже 500 тыс. ф., и размеры его, если не считать временных частичных спадов, продолжали возрастать до конца рассматриваемого периода. Несмотря на испанскую конкуренцию, на пошлины, на дороговизну ввозимых из Англии товаров, табак, и именно он, давал колонии возможность поддерживать свое существование. Табаководство, которое велось в ущерб другим отраслям хозяйства, и падение цен на табак приобрели такие размеры, что колониальные власти, чтобы приостановить этот процесс, вводили всевозможные ограничения (размеры посадок, сортность и т. д.). В 1639 г. для поднятия цен на табак было уничтожено более половины урожая (весь низкосортный, половина хорошего). Тем не менее в этом году он достиг 1500 тыс. ф.[318]
Много медленнее, но развивались и другие отрасли сельского хозяйства. В 30-х годах Виргиния начала экспортировать зерно, птицу и скот в поселения Новой Англии (так стала называться та часть страны, которая прежде принадлежала Плимутской компании).
Смит писал: «Нет ни одной настолько бедной семьи, чтобы она не имела достаточного числа ручных свиней; а что касается домашней птицы, то только очень бедный хозяин не выводит за год сотню, а более богатые ежедневно едят ее.
Хлеба у них в избытке, а при умении печь его он настолько вкусен, что лучше и быть не может». И далее: Миссис Пирс, уважаемая и работящая женщина, прожившая там 20 лет и недавно вернувшаяся, рассказывает, что у нее в Джеймстауне был сад в 3–4 акра, где она за один год собирала около 100 бушелей превосходных фиг, и что продажей продуктов с собственной земли она могла содержать свой дом в Виргинии лучше, чем здесь, в Лондоне, на 300–400 фунтов стерлингов в год; а уехала она туда почти ничего не имея»[319]. Хаммонд, касаясь тех же вопросов, замечал, что в Англии, откуда он недавно вернулся в колонию, многие живут «в гораздо худших условиях, чем те, в которых находится самый последний сервент Виргинии»[320].
Свидетельства очевидцев чрезвычайно важны. Но постараемся вглядеться в них внимательнее и спросим себя: кем были те люди, кому принадлежали табачные плантации, большие и малые, кто имел «хлеб в избытке» и ел птицу ежедневно, кто был «бедным хозяином» и много или мало было «последних сервентов».
Внешний «аристократизм» жизни виргинских рабовладельцев XVIII–XIX вв. и их претензия на аристократизм происхождения служили созданию мифа о «джентльменах, основавших Виргинию», об их «голубой крови». Но вспомним «джентльмена» Джона Смита, его спутников — Уингфилда, Арчера, Рэтклифа и др. Только Джордж Перси мог претендовать на право принадлежать к «белой кости». Лорд Делавэр, сэр Гейтс и другие сановные лица в Виргинии долго не задерживались. Если, как упоминалось, в первой группе поселенцев, большинство которых погибло, исследователи насчитывают около ¼ «джентльменов», то в каждой следующей их становилось все меньше. После 1614 г., а особенно после 1618 г., когда характер колонизации начал меняться, «джентльменами» были главным образом немногие управляющие вновь создаваемых поселений (вспомним капитана Вудлифа).
Авторитетными специалистами разных эпох показано, в частности Робертом Беверли, Томасом Вертенбейкером, Люисом Райтом и Бернардом Бейлином, что Виргиния обязана своим возникновением и существованием отнюдь не аристократам и даже не сомнительным «джентльменам»[321]. Это не значит, что на виргинской земле не появлялись отпрыски аристократических семей[322]. Как правило, это были те, кому жизнь на родине не сулила ни карьеры, ни богатства, ни яркой жизни. Некоторые из них оказались на авансцене виргинской политической жизни (Весты, Рэндолфы, например). В основном, правда, это произошло уже после Английской революции, когда в Виргинию бежали разгромленные «кавалеры». Исключения не меняют того факта, что виргинская «аристократия» не аристократического происхождения. О ее возникновении речь пойдет дальше.
Существовал еще один миф, возникший из настроений, враждебных претензиям виргинских «аристократов». Согласно этому мифу Виргиния — «детище уголовных преступников». Последние реже появлялись на авансцене виргинской жизни, но, как мы знаем, действительно составляли немалую часть населения ранней Виргинии, во всяком случае большую, чем «джентльмены».
Но они далеко не составляли большинства населения колонии, не они задавали в ней тон. Кроме того, многие из них вовсе не были преступниками в современном понимании этого слова. То были просто обездоленные люди, никому никогда не причинившие вреда, сами пострадавшие и за это наказанные (согнанные с земли «бродяги», «нищие», не находившие работы).
Колония заселялась главным образом теми, кто надеялся поправить там свое положение или спастись от голода, преследований и лишений, кто имел мужество искать счастье в Америке, кто рассчитывал получить там землю.
По данным переписи 1625 г.[323], в Виргинии проживало тогда 1218 (1227) человек, почти половина из них — в районе Джеймстауна. Мужчин –934 (886), женщин –270 (232), детей–109, 23 негра (мужчин — 11, женщин — 10, детей — 2), 2 индейца (вероятно, обращенные в христианство). Пол 14-ти человек не установлен. Все негры (и, может быть, один индеец) были рабами. Сервентов насчитывалось 484 (487), включая того же индейца. Владели ими 96 хозяев или хозяйств (households).
После ликвидации компании земельное держание стало считаться идущим прямо от короля (в прежней форме свободного сокеджа, навечно). В непосредственное королевское владение перешли «общие» земли компании. Как и прежде, из этих земель должны были получать свои наделы члены колониальной администрации, назначаемой теперь монархом, а также те, кто ко времени ликвидации компании отслужил свой срок и кто по условиям контракта имел на это право. Карл I, вступив на престол, сразу же, — а потом еще несколько раз — подтвердил права землевладения, предоставленные Виргинской компанией. Получение земли по ее акциям и сертификатам, а также в силу подушного Права продолжалось по крайней мере до середины 30-х годов, когда король наконец установил официальную процедуру выдачи патентов на землю[324]. Однако в рамках во многом сохранившейся старой схемы происходили сдвиги, изменявшие характер земельных отношений. Начались они еще при правлении Сэндиса-Саутгемптона. Немалую роль тут сыграли мартовские события 1622 г.
Акционеры Виргинской компании, разуверившись после «бойни» в успехе предприятия, продавали свои права на землю. Распадались земельные ассоциации, так как созданные ими поселения в значительной части были уничтожены индейцами[325]. Землю ассоциаций занимали новые люди: те, кто приобретал права на наделы, покупая патенты (через колониальную администрацию) у старых хозяев; те, кто занимал ее по праву отслуживших тенантов; те, кто привозил в колонию поселенцев. После «бойни» проверить подлинность предъявляемых прав часто не представлялось возможным. На территории Саутгемптон-хандрид, например, оказалось 300 новых владельцев, чьи права со временем были утверждены. Приблизительно то же произошло во владениях других старых ассоциаций[326]. Этот процесс шел и на незанятых, «диких» землях (squatting).
Постепенно был узаконен порядок, согласно которому любой человек мог приобрести патент на земли, формально принадлежавшие кому-либо, но незанятые и необработанные в течение трех лет (lapsed land), а также на выморочные земли (escheat land), если после девяти месяцев с объявления их таковыми наследники не заявляли о своих правах[327]. С течением времени установилась практика наделения землей командиров военных отрядов, которые оттесняли с территории колонии еще обитавших там индейцев, а также наделения землей людей, оседавших в пограничных районах. В этих случаях размеры выделяемых участков составляли обычно 50 акров для первых и 25 акров для вторых. Но командиры, набиравшие отряды из своих сервентов, получали землю дополнительно за каждого из них, а также за особые заслуги. Капитан Джон Вест и капитан Джон Ути получили, например, по 600 акров за организацию поселения в районе, граничившем с территорией, куда отступили индейцы конфедерации Опеканкана.
Особо важную роль в процессе утверждения колонистов на земле сыграло уже упоминавшееся подушное право на участок в 50 акров за собственный оплаченный приезд в колонию или за ввозимого поселенца, кем бы он ни был (жена, ребенок, сервент, фримен). Права эти окончательно оформлялись на месте советом колонии. Брюс, а за ним Харрис с исключительной яркостью и основательностью показали те бесчисленные ухищрения, которые применялись, чтобы обойти законную процедуру и получить возможно больше земли: одного и того же человека регистрировали по нескольку раз; капитаны выдавали своих матросов за привезенных сервентов, а получив патент на землю, продавали его, отплывая из Виргинии; в списки включались «мертвые души». Клерки, беря взятки, смотрели на все это сквозь пальцы, сами продавали патенты хозяевам мнимых сервентов, колонистам, которые, съездив в Англию, возвращались домой, и т. д., и т. д.[328] Приобретение участка по подушному праву постепенно превращалось в осложненную форму покупки земли.
Английское правительство, занятое делами метрополии, не уделяло особого внимания земельному вопросу в Виргинии, да и не в его интересах было проявлять излишнюю строгость в соблюдении общих правил земледержания. В таком случае колония бы опустела. Недаром даже сбор квит-ренты, которая, казалось бы, являлась первостепенным обязательством землевладельца перед короной, не проводился фактически до конца рассматриваемого периода, а налажен был только к концу столетия[329]. Определив в основных чертах правила держания земли в колонии, постараемся выяснить, в чьих руках она фактически находилась[330].
Ко времени ее ликвидации Виргинская компания выдала 184 патента на владение землей. По переписи 1625 г. можно предположить, что землю держали около 300 человек. Это прежде всего более или менее высокопоставленные лица Виргинской компании, получившие от нее землю в награду за службу: лорд Делавэр, Эргалл, Дейл, Ньюпорт, Джон Мартин, Джордж Перси, Джордж Сэндис и др. Не все они воспользовались своими правами. Земли некоторых перешли их родственникам, например, лорда Делавэра — братьям Френсису, Джону и Натаниэлу Вестам, которые стали видными деятелями колонии. Несмотря на такое возможное дробление, именно те, кто получил землю в качестве дара от компании, а также те, кто сам или с кем-либо приобрел акции компании вошли в группу землевладельцев, в чьих руках оказались самые крупные земельные участки. В 1625 г. эта группа составляла 25% землевладельцев, имевших участки от 200 до 1000 акров и более. Остальные (75%) имели участки от 100 до 200 акров, главным образом выданные за переселение в Виргинию на собственный счет или выданные тем немногим выжившим сервентам, срок окончания службы которых истек до ликвидации Виргинской компании («старые колонисты»).
После 1625 г. система земельных пожалований за службу сохранилась. Награждались землей главным образом члены колониальной администрации. В 1639 г. король пожаловал, например, обширные земли губернатору Френсису Вайатту. Получали участки и менее высокопоставленные лица, соответственно меньшие. Но если земельные пожалования продолжали служить источником создания крупных имений, тем не менее ранняя виргинская «аристократия» выросла не на этой почве. Далеко не все колониальные администраторы оказывались навсегда связанными с колонией или способными создать продуктивные хозяйства. А именно такое хозяйство, прежде всего табачная плантация, являлось основой богатства и влияния виргинца, а они — главными признаками его «аристократизма».
Кому же в рассматриваемый период удалось стать виргинским «аристократом»? То были бывшие губернаторы Ир дли и Вайатт, Уильям Клейборн — сын сэра Эдварда Уэстморленда, приехавший в Виргинию в 1621 г. в качестве инспектора-землемера (general surveyor), а потом служивший секретарем совета колонии; клерк совета колонии Бенджамин Гаррисон, который в 30-х годах приобрел 200 акров, а через 10 лет имел 5 тыс. акров земли; лекарь колонии Джон Потт, торговые посредники компании Абрахам Пирси и Эдвард Беннетт, военачальник Уильям Пирс. Для этих людей отправной точкой служила принадлежность к колониальной администрации. Но только отправной точкой. Верно, на наш взгляд, писал Люис Райт: «Капитал, который позволял поселенцу ввезти сервентов и расчистить большую площадь для посадок табака, — вот что определяло происхождение виргинской аристократии в XVII и начале XVIII в.»[331] Так, «аристократом» сразу же стал джентльмен Роберт Ли, приехавший в Виргинию в 1640 г. при деньгах. К концу жизни (1664 г.) он сделался самым крупным землевладельцем в стране (13–16 тыс. акров).
Земля Виргинии в значительной части была еще девственной. Расчистка ее для основания плантации требовала долгого времени и значительных сил. Разведение табака — трудоемкая работа. За пять-шесть лет он истощал почву, что требовало перенесения плантации на другое место, которое было необходимо готовить к посеву заново. Без рабочей силы, дополнительной к той, которой располагал один колонист, пусть с семьей, создать доходную плантацию было очень трудно. Дополнительная рабочая сила — сервенты — доставлялась из Англии и приобреталась в колонии за деньги[332]. Один сервент стоил 6–8 ф. ст., что по тем временам было значительной суммой. Иначе говоря, владелец сервентов являлся человеком, который располагал достаточными средствами. Без них не могло быть сервентов, а без последних самое огромное поместье не представляло большой ценности. Поэтому владельцы обезлюдевшего Беркли-хандрид легко уступили свое владение капитану Уильяму Такеру и его компаньонам (8 тыс. акров!). Еще в 1619 г. уже упоминавшийся Джон Пори писал из Виргинии: «Наше главное богатство, сказал бы я, — сервенты. Недешево обходится снабдить их инструментами, одеждой и кровом, а также оплатить и транспортировку, и лечение их недугов полученных в море и особенно в первый год уже здесь, на суше; но, если они выживают, они могут быть весьма работоспособными и здоровыми»[333].
Когда табаководством начинал заниматься Джон Ролф, еще была возможность, работая самому или с членами семьи на своем относительно небольшом участке земли, создать плантацию, скопить, продавая табак, средства для дальнейшего обзаведения и расширения плантации. Позже такая возможность ограничивалась не только нехваткой рабочих рук, но и конкуренцией со стороны тех, кто приезжал с деньгами или сервентами, а то и с тем и другим. При этом постепенное падение цен на табак, стимулировавшее к расширению посадок, также ставило препятствия малоимущему плантатору. Он же страдал от политики колониальных властей, проводимой в годы падения цен: уничтожались низкие сорта табака или часть урожая (иногда половина). Если при этом некоторое повышение цен компенсировало в какой-то мере утраты крупных землевладельцев, то компенсация оказывалась недостаточной для тех, кто при полном урожае и хороших ценах еле сводил концы с концами. В рассматриваемый период достаточно рентабельными являлись плантации в 200–400 акров, в 40–80-х годах — в 500–600 акров, т. е. принадлежавшие в лучшем случае 25% землевладельцев, которые имели к тому же достаточное число сервентов.
Первыми виргинскими «аристократами» стали те колонисты, которые к моменту роспуска Виргинской компании владели землей и имели наибольшее число сервентов (а некоторые к тому же были рабовладельцами): Абрахам Пирси (40 сервентов, 7 негров), Джордж Ирдли (36 сервентов, 8 негров), Уильям Такер (18 сервентов, 3 негра), Уильям Пирс (17 сервентов, 1 негритянка), Эдвард Беннетт (12 сервентов, 2 негра), Френсис Вест (6 сервентов, 1 негр), Р. Кингсмилл (4 сервента, 1 негр), Джон Потт (12 сервентов), Сэмюэл Мэтьюз (23 сервента) и др. Важно отметить, что для этих людей стало возможным приобрести сервентов не только благодаря наличию собственных средств, но и, чего не включил в свой вывод Райт, путем применения прямого насилия и надувательства. Так, трое из них, включая Уильяма Такера, не вернули деньги своим кредиторам в Англии. Двое, включая Ирдли, освободили не сразу и не всех сервентов, полученных ими от Виргинской компании на время исполнения служебных обязанностей. Эдмунд Морган, специально изучавший происхождение первых виргинских «аристократов», называет их «баронами — владельцами рабочей силы», «баронами-грабителями»[334].
Эти люди входили в состав «ежемесячных судов», где решались местные дела, а также в совет колонии[335].
Уже говорилось о поселенцах, относившихся, по номенклатуре Виргинской компании, к «старым колонистам» или к колонистам, прибывшим в Америку после ликвидации компании, которые кроме собственного подушного права на землю приобретали дополнительные — за сохранившиеся акции, деньги или ввезенных сервентов[336], занимая таким образом положение «старых колонистов». Судьба «новых колонистов», особенно из числа сервентов, которым по истечении срока их службы у компании полагалось получить 50 акров земли, а по условиям частных контрактов — и менее (вспомним Купи и его товарищей), складывалась сложнее и печальнее. По имеющимся данным, к 1626 г. наделов, выданных в соответствии с этим правилом, насчитывалось всего 25.
Незначительное число мелких землевладельцев из бывших сервентов обусловливалось не отсутствием формального права последних на участок земли и не только их большой смертностью, но прежде всего насущным интересом и стремлением хозяев задержать работника, не дать ему земли (т. е. части своего достатка). Джордж Сэндис, остававшийся в Виргинии некоторое время после ликвидации компании, задержал, чтобы использовать к собственной выгоде, не только сервентов, но и свободных тенантов. Один из них писал на родину: «Он заставляет нас служить себе, хотим мы того или нет, и как избавиться от этого, мы не знаем, так как вся власть в его руках»[337].
Мы помним, что Хаммонд считал положение виргинского сервента вполне сносным. Более того, он утверждал, что «жалобы от сервентов выслушиваются свободно и, если жалоба обоснованна, хозяев сразу же привлекают к ответу…»[338]. А за несколько страниц перед этим: «Позаботьтесь о том, чтобы контракт был подписан и скреплен печатью, так как если вы едете, положившись на какие-либо обещания, что для вас будет сделано то-то и то-то, что вы будете свободным человеком, который может сам распоряжаться собой, — то это ровным счетом ничего не значит, ибо по законам той страны (прощай все обещания!) любой прибывший в нее, не оплативший сам своего проезда, должен служить сервентом, будь он мужчина или женщина, в течение четырех лет, а если несовершеннолетний — соответственно своему возрасту… Что же касается земли, то по обычаям страны, наделение ею — лишь иллюзия, так как земля предназначается обычно не сервенту, а хозяину, а потому сервент совершит оплошность, если не оговорит заранее вопрос о земле в своем соглашении и не запишет, что причитающаяся ему земля будет его полной собственностью…».
Уже говорилось о бесчисленных ухищрениях и обмане, к которым прибегали агенты по доставке сервентов в колонию, капитаны кораблей и покупатели сервентов, чтобы контракты давали им всевозможные преимущества. К этим преимуществам прибавлялись для них еще и те, что были порождены установившимися в Виргинии порядками и традициями. Автор неоднократно цитировавшегося исследования «Белое рабство в колонии Виргиния» констатировал: «После ассамблеи 1619 г. и приблизительно до середины столетия законодательства, непосредственно касавшегося сервентов, почти не существовало, но именно в это время возникло много обычаев, признаваемых судами, которые очень серьезно ущемляли личные права сервентов. Одним из самых ранних и самых важных обычаев было присвоенное хозяином право подписывать контракт своего сервента — с согласия или без согласия последнего… В результате идея контракта и понимание сервента как юридического лица постепенно изживались и утверждался взгляд на сервента как на бессловесное создание и часть личного имущества его хозяина, который может относиться к нему и распоряжаться им так же свободно, как и остальным имуществом». Бэллаг добавлял: «…В законодательстве обычно делалось различие между сервентом и хозяином»[339].
Суровость обращения с сервентами и жестокость применяемых к ним наказаний были обычаем и правилом виргинской жизни. Приведя многочисленные примеры этого, Эдмунд Морган, как бы подводя итог исследованию проблемы, о которой Бэллаг писал почти 80 лет назад, заключал буквально его словами: «…Мы можем видеть, как виргинцы начали устанавливать систему труда, при которой с человеком обходились как с вещью»[340].
Даже тогда, когда контракт подписывался обеими сторонами (а иногда привозили людей без всякого контракта), в нем сплошь и рядом не оказывалось обязательства хозяев выделять сервенту земельный надел по окончании его службы. Если обязательство о передаче земли сервенту и включалось в контракт, оно зачастую не выполнялось под всевозможными предлогами, с помощью всяческих уловок (долги, возмещение нанесенных убытков, умышленное уничтожение хозяевами контрактов и т. д.). Нередко оно выполнялось недобросовестно: выделялся неочищенный или трудновозделываемый участок, который колонист не мог обработать физически. Даже приличный надел порой оказывался не под силу бывшему сервенту, не имевшему средств на обзаведение необходимым инвентарем и семенами. Такой надел возвращали бывшим хозяевам за мизерную плату, иногда просто забрасывали, пытаясь найти счастье в другом месте. Условие о предоставлении земельного участка заменялось иногда другим — выплатой небольшого денежного вознаграждения или выдачей двойной смены одежды и необходимых инструментов, разумеется, по истечении срока контракта[341]. Хозяева зачастую не выполняли и эти условия[342].
Представляет интерес решение Генеральной ассамблеи 1627 г., гласившее: «Собрание, принимая во внимание, что в будущем году освободится большое число тенантов и сервентов, которым земля не причитается… постановляет, что губернатор и совет могут предоставить упомянутым тенантам и сервентам в аренду на несколько лет такое количество земли, какое будет необходимо, в соответствии с величиной их семей, из общих земель… с уплатой ими ежегодной ренты в 1 фунт табака с каждого акра»[343].
Решение было вызвано специфическими обстоятельствами момента. Освобождались тенанты и сервенты[344], принадлежавшие ранее самой Виргинской компании, вероятно, уже имевшие участки земли во временном пользовании, тенанты и сервенты, которых, с одной стороны, не было никаких оснований задерживать, а с другой — желательно было, как видно, не предоставляя землю навечно, в то же время оставить в зависимости от колониальной администрации. Она могла в какой-то мере использовать их для собственных нужд, в крайнем случае собирая даже только арендную плату, состоявшую из поставок определенного количества зерна и табака. Это могло устроить и свободных колонистов, которые таким образом защищали себя от покушений губернатора на их собственных сервентов. Ведь сроки службы сервентов, которых выделяла Виргинская компания для колониальных властей, рано или поздно истекали, казенных сервентов этим властям не полагалось[345]. Вероятно, по указанным причинам срок аренды для лиц, которых коснулось решение ассамблеи 1627 г., был в 1632 г. продлен на 21 год. По имеющимся данным, их было 60 человек; весьма возможно, что они считали лучшим для себя оставаться зависимыми арендаторами, чем полностью лишиться земли.
«Хотя сервент и становился свободным, он не делался независимым», — замечал Дойл. Ученого это не удивляло: он понимал, что сервент, освобожденный без земли и не имевший средств, чаще всего вынужден был наниматься в работники к крупному и состоятельному землевладельцу. Дойла удивляло другое: почему сервентам, получившим по окончании службы участок земли (по крайней мере в первое время после ликвидации Виргинской компании), не удавалось удержаться на положении йоменри[346]. «Трудно сказать, благодаря чему и за какое время были поглощены и исчезли мелкие йоменри. Как в ранней английской истории владелец земли на правах свободного сокеджа часто отказывался от своих прав и добровольно соглашался на зависимое положение в феодальной системе, так и в Виргинии, нам кажется, мелкие землевладельцы находили свое положение непрочным, а потому искали безопасности и сообщества, которые они могли найти только на плантации своего более богатого соседа». Так верное наблюдение об «исчезновении йоменри» сопровождается неверным выводом о причинах их исчезновения. Тем более неверным, что Дойл после приведенного рассуждения констатировал, что земля оказывалась в руках крупных плантаторов, а формально свободный сервент — в зависимости от них или в новой кабале, что «отдавало контроль над колонией в руки крупных плантаторов»[347].
Косвенное и прямое принуждение, насилие лежали с самого начала в основе отношения к сервенту. Даже если он добровольно соглашался ехать в Америку, то не от хорошей жизни подписывал кабальный контракт. Насилие, скрытое или открытое, лишало сервента земли в Виргинии, во всяком случае затрудняло ее получение. Насилие было экономической потребностью хозяйства колонии (кстати, такой же потребностью оно было и в случае из ранней английской истории, на которую ссылается Дойл). Хозяйству колонии требовался именно сервент — закабаленный работник без земли, бесправный и жестоко эксплуатируемый (или черный невольник, который был полной собственностью владельца).
Как и во времена Виргинской компании, сервенты оказывали посильное сопротивление эксплуатации и угнетению: убегали в леса, жаловались на хозяев колониальным властям и в местные суды, убивали особенно жестоких хозяев. Однако вера в освобождение по истечении срока контракта и надежда на получение земельного надела, с одной стороны, суровость наказаний за неподчинение хозяевам и побеги[348], с другой стороны, а также страх перед индейцами сдерживали освободительные порывы и мешали хоть сколько-нибудь серьезной организации сил для активных выступлений. При этом следует учесть, что отдельные вспышки возмущения, выливавшиеся чаще всего в акты личной мести, зачастую как таковые и воспринимались. Они регистрировались как частные уголовные дела, что скрывало подоплеку событий как от современников, так порой и от историков. Если к тому же вспомнить, как давно все это было, то не удивительно, что до нас дошло очень немного фактов. Расскажем о двух, упомянутых в книге известного американского историка Ричарда Б. Морриса, изучавшего документы тех лет[349].
В 1638 г. сервенты капитана Сибси «подняли мятеж» против его «агента». Причины мятежа и число принимавших в нем участие неизвестны. Известно, однако, что виновные были приговорены к 100 ударам бича каждый. В 1640 г. в суд подал жалобу капитан Уильям Пирс, обвиняя шестерых своих сервентов и негра, принадлежавшего другому колонисту, в попытке бежать в соседнюю голландскую колонию[350]. Следствие установило, что сервенты запаслись продовольствием, оружием и в назначенное время отправились на лодке вниз по р. Элизабет, где и были схвачены. Считая, что подобный случай может послужить «опасным прецедентом», суд приговорил «главного зачинщика» Кристофера Миллера к 30 ударам бича, клеймению щеки буквой «R» (rioter[351]), а также к году работы в колодках «и дольше, если хозяин сочтет нужным». По истечении срока службы у старого хозяина он должен был служить в качестве сервента еще семь лет, находясь в распоряжении колониальных властей. Остальных участников заговора тоже бичевали и клеймили, однако сроки дополнительной службы для некоторых были сокращены, но составляли не менее двух с половиной лет. В приговоре негру, кроме бичевания и клеймения, так же как и Миллеру, значилась работа в колодках на тех же условиях, но ничего не говорилось о дополнительном сроке службы, что, можно полагать, объяснялось его положением бессрочного раба.
Из сказанного о сервентах не следует, будто никто из них, получив или купив землю после истечения срока службы, никогда и ни при каких обстоятельствах не выбивался «в люди». Иные становились более или менее преуспевающими плантаторами, заметными людьми ранней Виргинии. Немногие. Во всяком случае для рассматриваемого периода в источниках имеются лишь смутные упоминания о нескольких членах Генеральной ассамблеи, вышедших из сервентов. Из видных деятелей ранней Виргинии, на долю которых выпала жизнь законтрактованного работника, можно назвать по сути одного Сэмюэла Мэтьюза, да и то без твердой уверенности[352].
Виргиния рассматриваемого периода переживала затянувшуюся на долгие годы «табачную лихорадку», которая стимулировалась спросом на табак в Европе, сравнительной легкостью приобретения земли по подушному праву. Приехавший с мечтой о крестьянском хозяйстве типа йоменри оставлял подобную мечту ради табачной плантации, сулившей быстрое обогащение. Приходило оно редко, но этого было достаточно для поддержания надежды. Табак рос на земле губернаторов, его разводили священники на церковной земле, владельцы крупных имений, бывшие сервенты на своих небольших наделах[353].
Бурный рост табаководства препятствовал развитию в Виргинии ремесел. Хозяйственная изобретательность не шла дальше табачных дел. Попытки внедрить виноделие и шелководство потерпели крах. Успехи страны в скотоводстве, садоводстве, зерновом хозяйстве, которые отмечали Смит и Хаммонд, были весьма относительны и связаны с именами отдельных лиц, которые иногда экспортировали избыток зерна или скота в соседние колонии. Виргиния то и дело испытывала продовольственные затруднения. Губернаторы были вынуждены поэтому вновь обязывать колонистов засевать зерновые, но те уклонялись от этой обязанности. Как во времена «уныния и голода», скупали зерно у индейцев. Чем дальше, тем больше зависела колония от подвоза дорогостоящих товаров, привозимых из Англии.
Годы «табачной лихорадки» — годы становления в Виргинии плантационной системы хозяйства[354]. При этой системе, развившейся позже, продукт, производимый на плантации, шел на экспорт, т. е. хозяйство велось на коммерческой основе, в расчете на прибыль. Из полученных средств покрывались расходы на производство табака, на житейские нужды, которые не удовлетворялись подсобными отраслями хозяйства (хлебопашество, огородничество, животноводство и др.), на предметы роскоши. Сервенты (и негры-рабы) заменяли в плантационном хозяйстве тех экспроприированных тружеников (являясь их частью), которые в Англии, лишившись земли и орудий труда, становились пополнением и резервом работников капиталистических мануфактур, а также батраками и арендаторами у землевладельцев, переходивших на буржуазные методы ведения хозяйства.
С 1623 по 1637 г. три четверти новых поселенцев Виргинии являлись законтрактованными сервентами. В июне 1636 г. секретарь колонии Ричард Кемп писал в Англию, что «из сотен прибывающих в страну людей большинство — те, кого привозят как товар: на продажу»[355]. Иначе говоря, если в метрополии создавалась армия «свободных» наемных работников, то в колонии — армия зависимых (по контракту, принуждению). В обоих случаях она использовалась для получения капиталистической прибыли путем реализации на рынке производимого товара. В первом случае — на базе «чистых» капиталистических отношений, во втором — на базе капиталистических отношений, приспособленных для виргинских условий: колонии с монокультурным хозяйством, производящей табак для продажи на экспорт, испытывавшей острую нехватку рабочих рук, что обусловливало существование «белого» и «черного» рабства.