В 1624 г. Виргинская компания прекратила свое существование. Это, естественно, должно было вызвать перемены в судьбах колонии. Но первая из важных перемен произошла раньше. Она связана с упомянутым ранее нападением индейцев на англичан весной 1622 г. Корни ее, однако, лежат глубже: в характере взаимоотношений колонистов и аборигенов. О том, как складывались эти взаимоотношения в первые годы колонии, шла речь в гл. II. Суть этих взаимоотношений в целом можно изложить, как сделал автор книги «Происхождение прав на землю. Рассказ о насилии и мошенничестве», в нескольких словах: «Белый человек хотел иметь земли индейцев, и он шел отбирать их. Если его политика вторжения вызывала возмущение или сопротивление краснокожего, то уничтожение краснокожего считалось оправданным»[256]. Насколько позволяет место, проиллюстрируем этот вывод, что одновременно даст возможность коснуться внутренней жизни колонии, о которой с момента отъезда оттуда Смита говорилось лишь в связи с делами Виргинской компании.

Как мы помним, враги автора и героя «Общей истории», изгоняя его из Виргинии, приписали ему подстрекательство индейцев к нападению на англичан. Но Смит уехал, а вражда между поселенцами и аборигенами разгоралась все сильнее. Очевидец, доктор богословия Уильям Симмондс, вспоминал: «Теперь мы поняли, что значило потерять капитана Смита; даже самые главные его недоброжелатели: вместо зерна, провизии и другой помощи (contribution) от дикарей мы получали только смертельные раны от их дубинок и стрел»[257]. Прибытие в 1610 г. лорда Делавэра с подкреплениями несколько изменило положение. «Наши силы стали теперь таковы, что мы оказались способными смирять ярость дикарей и обезвреживать их коварство. Наши укрепления защищали безопасность жителей и противостояли всем нападениям», — писал другой очевидец, Уильям Бокс[258].

Поселившись на земле индейцев, англичане хотели сделать их своими данниками. Так было во времена «потерянной колонии» и капитана Смита. Так было и позже. Не только данниками. По рассказу знакомого нам Ралфа Хеймора, в 1611 г. губернатор Дейл выступил против «причинивших вред» индейцев деревни Апаматук. Неожиданно ворвавшись в эту деревню, англичане убили нескольких ее жителей, не успевших бежать, и принялись за грабеж. Они унесли с собой все обнаруженные запасы зерна. Дейл счёл, что «обладание этим местом, лежащим менее чем в 5 милях от Энрико, может быть очень полезно». «Он решил захватить его и заселить колонистами, немедленно дав ему название Новые Бермуды»[259]. Легко представить себе, что желание индейцев «причинять вред» чужеземцам в результате подобной политики последних могло только увеличиться.

Весной 1613 г. Эргалл предпринял очередную экспедицию к соседним племенам, добывая у них продукты для колонии. В пути, продвигаясь по реке, он познакомился с индейцем Айпазосом (Ipazaws), которого уговорил привести к нему «принцессу» Покахонтас, пообещав ему медный котел. Индеец и его жена, как писал Хеймор, «предательски завлекли бедную невинную Покахонтас на борт судна»[260]. Как только она оказалась там, Эргалл поспешил в Джеймстаун. Зная о привязанности Паухэтана к дочери, объявили ее заложницей. От вождя потребовали, чтобы он вернул всех захваченных пленных, европейское оружие и инструменты, а также обеспечил регулярное снабжение колонии продуктами. Прошло несколько месяцев, а от Паухэтана приходили лишь устные заверения в «вечной дружбе». Решили подкрепить требование военной демонстрацией. Губернатор Дейл отправился к Паухэтану во главе 120 солдат. Покахонтас он взял с собой, чтобы вождь убедился, что она во власти англичан и что она невредима.

После долгого пути по реке незваные гости вступили во «владения» Паухэтана. У одной из деревень их лодки остановил сторожевой отряд индейцев. На вопрос, зачем они явились, англичане ответили: получить обещанный (?) выкуп или взять его силой. Их попросили вернуться домой, а когда те отказались, обстреляли из луков. Хеймор, участвовавший в походе, рассказывал: «Мы быстро подгребли к берегу и, высадившись, сожгли все их дома и уничтожили все, что смогли найти». Индейцы отступили, но на следующий день англичане натолкнулись на сильный заслон из 400 хорошо вооруженных воинов, «которые вовсе не проявили страха». Индейцы предупредили, что, если посланные ими к вождю гонцы принесут боевой приказ, они «будут воевать и защищаться до последней капли крови». Англичане решили ждать, но Паухэтан так и не явился для переговоров. Понимая, что вождь «стремится выиграть время и унести подальше запасы провизии», Дейл повернул обратно, тем более что подходило время посева. Покахонтас осталась пленницей. «Задолго до этого мистер Джон Ролф, благородный джентльмен, человек очень благовоспитанный, влюбился в Покахонтас, а она в него…» Могло быть и так. Во всяком случае ее крестили, и она стала Ребеккой, а в апреле 1614 г. состоялась свадьба. «С этого времени мы жили дружно и торговали как с самим Паухэтаном, так и с его подданными», — вспоминал Хеймор[261].

Склонили к миру и индейцев чикахомини[262] — «сильный, смелый и независимый народ», — которые не признавали над собой власти вождя конфедерации и враждовали с англичанами. Чтобы оградить себя от посягательств Паухэтана, чикахомини согласились стать подданными английского короля и признать губернатора его полномочным представителем при условии, что они будут «управляться собственными законами, которые поддерживаются восемью их старейшинами»[263]. Чикахомини обязались не убивать англичан и не захватывать их в плен; не угонять их скот; выставить 300 воинов в случае нападения на колонию испанцев или других ее врагов; с началом уборки урожая пополнять склад поселенцев маисом «в качестве дани, за что они будут получать ножи и топоры». На старейшин возлагалась личная ответственность за выполнение договора. Колонисты по этому договору на себя никаких обязательств не брали. Они полагали, что сделали достаточно, объявив старейшинам о введении их в дворянское звание. При этом им были вручены красные одеяния и на медной цепи медали с изображением Якова I: процедура, которая посвящаемым говорила не больше, чем когда-то Паухэтану его коронование. Власти колонии это не волновало. Для них было важно подчинить беспокойное племя.

Успехи англичан можно объяснить явным ослаблением влияния и энергии Паухэтана, сильно постаревшего, утратившего веру в возможность действенного сопротивления, искавшего покоя в уступках. Принимая посланца Дейла, уже после того, как он отдал Покахонтас замуж за англичанина, Паухэтан просил передать губернатору, предлагавшему заключить новый мир: «Я рад принять весть о любви и мире, и он будет существовать, пока я жив… Слишком много было убито людей с обеих сторон; больше никогда не будет убитых по моей вине — это говорю я, от которого это зависит, даже если у меня будет много причин для войны, так как я теперь стар и был бы рад закончить свои дни в мире; если вы будете причинять мне вред, я просто уйду от вас, имея в своем владении такую большую страну. Я надеюсь, что, узнав об этом, мой брат будет доволен»[264]. Подобное поведение вождя конфедерации ослабляло и без того непрочные связи объединенных в ней племен. Англичане с их огнестрельным оружием, растущие в числе, представали в глазах индейцев все более неуязвимыми, особенно после смерти Паухэтана, в апреле 1618 г.

В 1616 г., возвращаясь в Англию, Дейл взял с собой Покахонтас и Джона Ролфа. Индейскую «принцессу» встретили в столице с большой помпой. Ее обхаживали высокие сановные особы. Она появлялась при дворе. Когда Покахонтас находилась в Бренфорде, туда, чтобы повидаться с ней, приехал Джон Смит. Их изменившееся общественное положение лишило встречу сердечности. Как выяснилось, Покахонтас долго считала капитана умершим и узнала, что он жив, только на его родине. «Ваши соотечественники очень любят лгать», — заметила она, рассказывая об этом[265].

Покахонтас недолго исполняла роль «символа мира» и «цивилизованной дикарки». В 1617 г. она умерла, заболев оспой, во время сборов к возвращению в Америку. Покахонтас, не считая героинь индейских преданий, — первая женщина, чей образ вошел в американскую историю.

В Виргинии в это время чикахомини решили вновь обрести независимость. Они отказались выполнять заключенный с англичанами договор, ссылаясь на то, что Ирдли, заменивший Дейла на посту губернатора, не имеет достаточных полномочий, чтобы вмешиваться в их жизнь или что-либо им приказывать. Ирдли пригрозил, что направит для усмирения непокорных военную экспедицию. Чикахомини взялись за оружие и пустили его в ход, когда англичане вознамерились собрать с них дань насильно. Англичане призвали на помощь индейцев конфедерации. Те, надеясь задобрить грозных соседей, откликнулись на призыв. Совместными усилиями чикахомини были усмирены.

Хеймор писал: «…Мы теперь могли работать спокойно и в такой безопасности, что индейцы многих племен ежедневно посещали нас и приносили нам, сколько могли, продуктов, а также выражали желание служить проводниками на охоте, а иногда охотились для нас сами»[266]. Через три года, в 1621 г., правление Виргинской компании сообщало: «…Теперь все пишут оттуда с уверенностью и спокойствием о мире с дикарями, и больше нет страха, нет опасности какой-либо измены или военного нападения с их стороны; поэтому все селятся там, где им хочется, и спокойно занимаются своими делами»[267]. Новый губернатор колонии, Френсис Вайатт, прибывший туда осенью того же года, получил от Опеканкана (Opechancanough)[268], который после смерти Паухэтана возглавил конфедерацию, клятвенное заверение: «Скорее упадет небо, чем я нарушу мир»[269].

22 марта 1622 г. индейцы, как обычно, пришли безоружные навестить своих соседей-англичан, принеся им дичь и фрукты, заходили в дома, соглашались присесть к столу — наступало время завтрака. Вдруг в одно и то же время индейцы бросились на англичан, «убивая их их же собственным оружием — с варварской жестокостью, не считаясь с возрастом и полом, будь то мужчины, женщины или дети; при этом нападение было столь неожиданным, что никто или почти никто не смог заметить наносимый ему смертельный удар… Таким образом они убили многих наших колонистов, а также сервентов, находившихся на работе в поле, прекрасно зная* где й кого из наших людей можно найти… Неотвратимым ударом кровавых и варварских рук этого вероломного и бездушного народа было убито 347 мужчин, женщин и детей…», — так повествует «Общая история» Смита[270].

Невредимым остался только Джеймстаун, спасшийся благодаря счастливой случайности. В ночь на 22 марта к индейцу, который служил на плантации колониста Ричарда Пейса, пришел брат. Он склонял его принять участие в нападении. Но индеец Пейса, давно живший среди англичан, крещеный ими и чем-то обязанный хозяину, выдал тому намерения своих соплеменников. Пейс сейчас же тайком отправился в столицу колонии. Когда наутро к ней подошли отряды индейцев, ее жители были готовы к отражению атаки. Не отважившись на штурм укреплений форта, индейцы ушли.

Большинство современников-англичан, а позже немалое число американских историков представляли случившееся результатом добродушной беспечности колонистов и «вероломства» индейцев[271] — «драконов», как названы они после описания «бойни» в «Общей истории». Но не являлась ли внезапность нападения («вероломство») по-своему оправданной военной хитростью индейцев, единственным оставшимся у них средством борьбы? Элден Т. Воген сформулировал это следующим образом: «Они скоро поняли, что у англичан имеются пушки, корабли, стальные мечи и другое оружие, которое делает открытое сопротивление безрассудством»[272]. Добавим: не слишком скоро. Еще первый виргинский историк Роберт Беверли 270 лет назад и знаменитый английский историк Уильям Робертсон 200 лет назад, рассказывая о мартовских событиях 1622 г., употребляли применительно к индейцам слова и выражения: «отпор», «месть», «план мести», «день мести»[273]. Почему? Ответ — в приведенном ранее рассказе Хеймора о разрушении и захвате индейской деревни Апаматук, в словах Паухатана: «Я просто уйду от вас», в заверении Виргинской компании: «Все селятся там, где им хочется», а в конечном счете — в цитировавшемся выводе Чэндлера.

_{Покахонтас}

Доброжелательство индейцев, их гостеприимство отмечали все первые английские путешественники в Америку. До начала раздоров, спровоцированных колонистами, они не раз спасали последних от голодной смерти. Мы видели это на примере раннего Джеймстауна. В течение 10 лет после основания этого поселения потенциально силы индейцев превосходили силы англичан. Будь первые более сплоченными, менее простодушными, сознавай они последствия чужеземного вторжения, Джеймстаун мог, вероятно, погибнуть, как погибла первая английская колония Рэли на о-ве Роанок, как колония Плимутской компании на р. Сагадахок. Этого не случилось главным образом потому, что колонизация Виргинии приобрела регулярный характер. Англичан стало много больше. Они приобрели опыт жизни в новой стране, лучше узнали индейцев, научились разъединять и обманывать их. Словом, сделались сильнее и уверенней.

Индейцы отступали в глубь страны, на места, менее удобные для ведения привычного им хозяйства и образа жизни. По неписаным, но твердым законам аборигенов, каждое племя имело свой точно определенный регион оседлости и миграции, где его члены занимались земледелием, охотой и рыболовством. За пределами этого региона обитало другое племя, защищавшее свою землю.

Таким образом индейцы, отступавшие от англичан, независимо от своего желания, провоцировали и так нередкие межплеменные войны. Это ослабляло их и без того раздробленные силы, противостоящие чужеземцам. Что, кроме военной хитрости, мог применить рискнувший на решительную борьбу с ними?

Опеканкан задумал осуществить то, о чем, по словам знакомого нам Вартона, индейские вожди начали помышлять еще во времена Джона Смита: «как наилучшим образом избавиться от неминуемого ига», как «отстоять свободу, которая была под угрозой».

И Опеканкан прибег к военной хитрости.

Кроме общих веских причин желать избавления от чужеземцев, у индейцев был непосредственный повод для возмущения. Дней за десять до 22 марта произошло кровавое событие на ферме колониста Моргана. Из-за чего оно произошло, точно неизвестно, но в результате погиб индеец Намметан (Nammetanow)[274] — один из самых выдающихся вождей конфедерации, ее военачальник. Опеканкан потребовал наказать убийц. Англичане ответили угрозами[275]. Иначе говоря, кроме всех прочих, индейцам нанесли еще одну обиду, вероятно для них нестерпимую.

Джон Дэйли Барк писал в начале XIX в.: «Несмотря на обвинения в варварстве и предательстве, которые приписывали индейцам Виргинии, несмотря на обвинения в жестокости и тирании, которыми наделяли Паухэтана ранние историки, не было приведено ни одного факта в подтверждение этих обвинений; в то же самое время в отдельных случаях с наивной непоследовательностью, которую трудно понять, те же самые авторы с восхищением говорят о строгом порядке, царившем во всех племенах, из которых состояла империя Паухэтана; они признают также, что этот порядок и всеобщая безопасность проистекали из беспрекословного соблюдения обычаев, которые время сделало законами и которые были одинаково обязательны для короля и народа»[276]. Вот что сообщал о преемнике Паухэтана Беверли: «Этот Опеканкан отличался высоким ростом, благородной наружностью и чрезвычайными способностями. Хотя он и не умел писать (индейцы не умеют этого делать), тем не менее он в совершенстве владел искусством управлять своими дикими соотечественниками… Он сохранял мужество до последнего мгновения своей жизни…»[277].

Если говорить о «вероломстве», разве не было таковым похищение колонистами Покахонтас? Жестокая «бойня»? Но разве не была таковой расправа над жителями деревни Апаматук и многих-многих других? Разве англичанам, да и вообще европейцам, нужно было занимать вероломства и жестокости? Они не скупились на них по отношению друг к другу. За полвека до описываемых событий великий французский мыслитель Мишель Монтень, сопоставляя нравы европейцев и индейцев, подчеркивал в своих «Опытах», что в нравах индейцев «нет ничего варварского и дикого, если только не считать варварством то, что нам не привычно… Они дики в том смысле, в каком дики растущие на свободе, естественным образом, плоды… Мы можем, конечно, называть жителей Нового Света варварами, если судить с точки зрения требований разума, но не на основании сравнения с нами, ибо во всякого рода варварстве мы оставили их далеко позади себя»[278]. Напомним, что Монтень имел в виду индейцев-каннибалов. Те, с которыми англичане встретились в Северной Америке, не относились к таковым.

Но вернемся в Виргинию. По словам Робертсона, индейцы, «исполняя свой план, не проявили храбрости, равной сообразительности и искусству, которые они проявили, подготавливая его». Это не только спасло Джеймстаун, но и позволило англичанам сосредоточиться в его крепости, прийти в себя и начать контрнаступление: «Все мужчины взялись за оружие. Кровавая война против индейцев началась. Все были проникнуты стремлением уничтожить всю расу, не считаясь с возрастом. Поведение испанцев в южных частях Америки было открыто принято в качестве образца для подражания; и, подобно испанцам, невзирая на принципы веры, чести и гуманности, которые регулируют враждебные действия между цивилизованными нациями и умеряют ярость, англичане считали допустимым все что угодно для достижения своей цели»[279].

Робертсон рассказывал далее о невиданном побоище, которое Беверли назвал «тотальным истреблением индейцев» под «удобным предлогом». Не обошлось и без вероломства: «После нескольких месяцев безрезультатного преследования тех, кому удалось скрыться в лесах, англичане сделали вид, что готовы заключить мир, заверяя в своих добрых намерениях и забвении зла. Они уговорили индейцев вернуться на старые места (их письма хранятся и их действия это доказывают) и сеять на прежних полях вблизи англичан…». Когда индейцы вернулись и уже ожидали нового урожая, англичане «неожиданно напали на них, изрубили в куски тех, кто не смог убежать, а потом полностью уничтожили их посевы»[280]. Мало того, при мнимом заключении мира англичане угостили индейцев отравленным вином, в результате чего умерло около 200 человек[281]. Это ли не вероломство?

Робертсон, Беверли и Барк, хотя в их время еще не утихали войны с «дикарями», описывая «бойню», проявили несомненную беспристрастность, даже сочувствие к индейцам. Многие же английские и американские историки, писавшие об этом событии позже, отказывали индейцам в праве на возмездие. Возмездием они считали только действия колонистов в ответ на «бойню» и как бы не замечали, что она послужила «удобным предлогом» для «тотального истребления индейцев», для попыток их порабощения. А ведь источники, откуда черпались сведения, прямо говорили об этом: «Если раньше мы колебались очищать землю от густого леса, который и им-то не был особенно нужен, то теперь мы можем захватывать их собственные обработанные поля и их дома, которые находятся в лучших местах страны. Кроме того, оленей, индюшек и другой дичи станет гораздо больше, если мы изгоним дикарей из страны… Кроме того, их легче будет цивилизовать, завоевав, чем мирным путем». Цивилизовать же нужно на испанский манер: отнять их землю, силой заставить выполнять «самую тяжелую работу, сделать их рабами», а самим жить, «пользуясь плодами их труда»[282]. Рассуждая таким образом, Смит напоминал, что это было его убеждением с самою начала. А ведь Смит по-своему неплохо относился к индейцам. Но он был «европейцем» и «христианином», а они — «дикарями» и «язычниками». В данном случае — «взбунтовавшимися».

Призыв к расправе и рецепт обращения с индейцами, предложенный Смитом, были повторены правлением Виргинской компании в ее сообщении о событиях 22 марта[283] и приблизительно в то же время автором «Рассказа о варварской бойне, предательски произведенной туземными язычниками над англичанами во время мира и союза…». Ученый, из книги которого мы узнали об этом «Рассказе», писал, что политика, предложенная в нем, проводилась «в последующих войнах против индейцев»[284].

Стремясь подчинить и поработить аборигенов, европейцы прибегали не только к оружию, но и к миссионерской деятельности. В Виргинии, особенно вначале, в официальных документах говорилось о ней как о главной цели колонизации. Практически, однако, миссионерская деятельность ограничилась отдельными случаями «обращения», а также неудавшейся попыткой создания «индейского колледжа», окончившего свое существование во время «бойни», когда был убит единственный миссионер-энтузиаст Джордж Торп. В какой-то мере это объясняется тем, что колония принадлежала акционерной компании, которая не хотела тратиться на священников, ставя перед собой коммерческие цели. Но миссионерская деятельность не получила широкого развития в изучаемый период и в других английских колониях[285]. Основная причина, кроме забот об устройстве на новом месте и сопротивления индейцев, — в особенностях тогдашней церковной и общественной жизни Англии, где велись жаркие теологические и политические споры. Это не создавало условий для единства действий церкви и государства, делавших миссионерскую деятельность в испанских и португальских колониях целенаправленной и выгодной короне, папе и монашеским орденам, которые ее непосредственно осуществляли. Для виргинских колонистов, включая очень немногочисленных приходских священников, такая деятельность была лишь дополнительной нагрузкой и в без того нелегкой жизни. Поэтому политика в отношении индейцев свелась в Виргинии к откровенной узурпации и угнетению. Рассказывая о Виргинии 1627 г., Смит констатировал: «Они не обращают внимания на дикарей»[286]. И очевидец, спустя четверть века: «Индейцы абсолютно подчинены англичанам, являются их данниками, а также по их воле получают своих королей… Никто не должен сомневаться в безопасности здешней жизни»[287].

Оба автора, рекламируя колонию, несколько преувеличили, хотя индейцы действительно отступали и во многом уступали. Но не только поэтому колонисты не «обращали внимания на дикарей». Индейцев не удавалось сделать рабами, как то рекомендовал Смит. Они сопротивлялись порабощению и не могли жить в неволе, быстро погибая, лишенные свободы. Рабство индейцев не стало неотъемлемым и экономически рентабельным институтом в хозяйстве колонии[288]. Неудача в этом деле и возраставшая потребность в рабочих руках послужили тому, что рабство в Виргинии все же появилось. Вначале казавшееся случайным, а через 100 лет ставшее обычным и обязательным: рабство африканских негров.

Первые негры сошли на землю Виргинии в 1619 г. О них упоминается в письме колониста Джона Ролфа, приведенном Смитом в его «Общей истории»: «Приблизительно в конце августа прибыл голландский военный корабль, с которого нам продали 20 негров»[289]. Автор явно не придавал серьезного значения этому событию и упомянул о нем только как о неожиданной новинке. Действительно, присутствие в Виргинии рабов-негров было в тот момент только симптомом грядущих перемен. До конца изучаемого периода институт рабства черных оставался еще в зачаточном состоянии. В 1649 г. в Виргинии насчитывалось около 300 негров, что составляло приблизительно 2% населения колонии (15 тыс.)[290]. Как бы то ни было, есть все основания говорить о постепенном внедрении рабства, которое, даже еще не став существенным элементом социально-экономической структуры, тем не менее не могло не накладывать сразу же определенный отпечаток на взаимоотношения между людьми. Вероятно, с появлением черных рабов если не возник, то стал закрепляться в языке виргинцев термин «белый раб» по отношению к сервентам. Это было не просто аналогией, это было отношением.

Некоторые американские авторы излишне осложняют вопрос, когда, рассуждая на тему, каково было положение первых негров в Виргинии, ссылаются на то, что до 1640 г. в законодательстве колонии не имелось прямых указаний на существование пожизненного рабства негров. Назовем хотя бы Уинтропа Д. Джордана и его книгу «Белый над черным»[291].

Однако совершенно очевидно, что с самого начала негры появились в Виргинии в качестве рабов. Известно, что для продажи в рабство упомянутых 20 негров захватили в Анголе испанские работорговцы. Для той же цели у этих работорговцев их отняли где-то в Вест-Индии голландцы и как рабов продали виргинцам.

У последних не было никаких оснований, покупая раба, стоившего тогда дорого, почему-либо облегчать его участь, делая хотя бы сервентом. Указание на то, что у виргинцев не было личного опыта в определении статута негров, но имелась практика заключения контрактов, ничего не меняет.

Англичане прекрасно знали, что такое институт рабства негров, давно наблюдали его в колониях своих соперников, со времен Елизаветы I сами активно занимались работорговлей, собирались обращать в рабов индейцев и делали «белых рабов» из своих сервентов[292]. Рабство санкционировала церковь[293]. Купленный раб никем другим стать не мог. Поэтому издатель «Общей истории» Смита Эдвард Арбер вслед за приведенными словами Ролфа без тени сомнения пояснял в скобках: «Это было началом введения рабства негров в Виргинии»[294]. «Первые негры, привезенные в Виргинию в 1619 г., с самого начала рассматривались как пожизненные рабы. Они и все другие африканцы, которые прибывали после них…», — так писал автор специального исследования «Свободный негр в Виргинии»[295]. Джордан, не замечая противоречия в собственных суждениях, назвал главу своего труда, в которой рассматривается происхождение рабства негров в английских колониях, «Само собой пришедшее решение»[296].

Законодательство о рабах, первые признаки которого можно обнаружить в Виргинии в 40-х годах XVII в., как это часто бывает, зафиксировало уже существовавшее положение вещей. Другое дело — конкретные формы использования раба, характер взаимоотношений отдельных хозяев и рабов, время и особенности законодательства о рабах, возможность появления в колонии свободного негра, вернее вольноотпущенника (моряк, слуга), процедура освобождения из неволи (решение хозяина, откуп и т. д.), т. е. те элементы, которые могут варьироваться в пределах системы рабства[297].

Любопытная деталь: по данным Брюса[298], во время восстания 1622 г. индейцы не убили ни одного негра, хотя известно, что некоторые из них находились там, где английские колонисты подверглись нападению. Деталь, не дающая материала для каких-либо выводов. Однако можно предположить солидарность угнетенных.

В американской историографии дискутируется вопрос о времени появления в английских колониях Северной Америки расовых предрассудков в отношении черных[299]. В указанных колониях еще не было негров, а расовые предрассудки существовали. Корни этих предрассудков уходили в далекие времена, поддерживались религиозными воззрениями (как и в отношении индейцев), укреплялись включением англичан в работорговлю. Не будь всего этого, не появился бы через 10 лет после прибытия в Виргинию первых негров следующий сохранившийся (!) приговор: «Хью Дэвиса подвергнуть суровому бичеванию перед собранными для этого неграми и другими колонистами: за богопротивное бесчестье и позор для христианина, до которых он опустился, осквернив свое тело, лежа с негритянкой…»[300].

Иногда при оценке влияния рабства негров на судьбы колониального общества американские авторы исходят из расовых воззрений: черным приписывают пороки, которые в этом обществе порождало рабство. Так, известный плодовитый американский историк Томас Дж. Вертенбейкер писал: «Вероятно, самое большое преступление против южных колоний — не ввоз туда рабов, а ввоз негров… Виргиния в течение века белой эмиграции не была обременена чрезмерными трудностями для своего будущего развития…»[301]. Будто негры ехали туда по собственному желанию! Будто для отмены 250-летнего рабства негров не потребовалась гражданская война 1861–1865 гг.! Но это вопросы, уже выходящие за пределы нашей темы.

К новым отличительным признакам в жизни Виргинии, появившимся еще до ликвидации компании (вытеснение и истребление индейцев, появление негров-рабов), неизбежно должны были прибавиться дополнительные, вызванные ее ликвидацией.