Для завершения дел, связанных с новыми преобразованиями, Эллертона опять послали на родину. Наряду с прочим ему поручили выхлопотать у Совета Новой Англии патент на основание фактории на р. Кеннебек.
В устье Кеннебека (теперешний штат Мэн) прибывали промысловые суда, где они кроме ловли рыбы занимались меновой торговлей с индейцами. Плимутцы хотели сохранить выгодное место для себя: колония пробовала силы, пока еще небольшие, в торговой и территориальной экспансии. Это не прошло мимо взора голландцев.
В марте 1627 г. в Плимут пришло письмо от губернатора Новых Нидерландов. Оно содержало поздравление с удачной колонизацией занятой пилигримами территории, выражение дружеских чувств, напоминание о наличии общего врага — испанцев, приглашение к установлению торговых отношений.
Брэдфорд отвечал очень доброжелательно, вспоминал с благодарностью о гостеприимстве голландцев, которые приютили в свое время будущих поселенцев Плимута. Одновременно он замечал, что, являясь колонистами Новой Англии, они не должны допускать на ее территорию иностранцев и разрешать им торговать в ее пределах. То был намек на вторжение голландцев на земли, которые Англия считала своими. Брэдфорд, однако, давал понять, что он далек от того, чтобы вмешиваться в дела, касающиеся заинтересованных правительств. Есть лишь одна просьба: не торговать с индейцами в пограничных с Новым Плимутом районах. Что касается взаимной торговли, то ее выгоды несомненны. Плимутцы могут предложить зерно, рыбу и табак. Их интересует, по какой цене голландцы продают меха (Б, 224–226).
В октябре завязалась торговля. Из плимутских товаров наибольшим спросом у голландцев пользовался табак. Соседи научили англичан новому виду торговли — бусами, которые индейцы использовали для изготовления вампумов.
Однажды Плимут посетил секретарь голландского губернатора Исаак де Расьер, оставивший описание английского поселения: «Дома построены из тесаных бревен, за ними сады, огороженные заборами; дома и дворы расположены в строгом порядке и обнесены частоколом на случай неожиданного нападения; в конце улиц находится трое ворот. В центре, на перекрестке улиц, — дом губернатора, перед которым лежит квадратная площадь, окруженная изгородью с четырьмя небольшими пушками над нею, направленными вдоль улиц. На холме у них солидное квадратное здание, построенное из толстых досок, укрепленных дубовыми брусьями; на плоской крыше этого здания установлено шесть пушек, господствующих над окружающей местностью и заряжаемых 4– или 5-фунтовыми ядрами. Нижнюю часть этого здания они используют в качестве церкви, где молятся по воскресеньям и праздничным дням. Под бой барабанов, одетые в плащи, каждый со своим мушкетом или кремневым ружьем, они собираются перед дверью капитанского дома, где выстраиваются по трое в ряд. Барабаны смолкают, и сержант ведет их. В первом ряду, в середине, идет губернатор в длинном одеянии, по его правую руку — проповедник, одетый, как ему полагается, по левую руку — капитан в плаще, с мечом на поясе и с небольшой тростью в руке. Так они маршируют в строгом порядке с руками по швам. Все это говорит о том, что ни днем, ни ночью они не забывают о необходимости быть на страже»[539].
Весной 1628 г. вернулся Эллертон. Переговоры в Лондоне закончились успешно. Четыре купца согласились стать «предпринимателями» и подписали привезенный Элдертоном документ. Они обещали оказать денежную помощь, чтобы в Плимут были доставлены последние члены лейденской конгрегации Робинсона. Совет Новой Англии выдал патент на Кеннебек. Туда сразу же отправили людей и товары. Все устраивалось наилучшим образом. Но именно тогда произошло событие, напоминавшее «рейд Стэндиша» и «ликвидацию Уэссагассета».
Как уже упоминалось, Томас Мортон — автор «Нового Ханаана» — в результате столкновения с плимутцами вынужден был покинуть Америку. Это было в 1628 г., но корни вражды уходят почти к самому началу существования Нового Плимута. Перед нами вновь две версии случившегося: Мортона и Брэдфорда. Сопоставление этих версий — наиболее верный путь приближения к истине.
Мортон начинает повествование со своего первого приезда в страну в июне 1622 г. «с 30 сервентами и всем необходимым для основания колонии» (М, 41)[540]. Как предполагается, в отряде Эндрю Уэстона на «Чарити»[541]. Прожив лето в Новой Англии, Мортон вернулся на родину. Весной 1625 г. он опять в Новой Англии[542]. На этот раз — с экспедицией Маунта Уоллстоуна на корабле «Юнити». Экспедицию составляли англичане, принадлежавшие к официальной государственной церкви. Поселение, основанное ими на месте индейской деревни Пассонагессит (ныне Куинси), немного севернее Уэссагассета, назвали, согласно Мортону, «Ма-ре Маунт». «Ма-ре» — индейское название протекавшего рядом источника, «Маунт» — имя главы экспедиции Уоллстоуна. Себя в ходе повествования Мортон именует «хозяином Ма-ре Маунта», не уточняя, в составе какой экспедиции и в качестве кого он прибыл в Америку.
В «Новом Ханаане» рассказывается, что руководимое «хозяином Ма-ре Маунта» поселение процветало, отношения с индейцами установились исключительно дружественные. Однажды «по старому английскому обычаю» колонисты устроили в день святых Филиппа и Якова большой праздник: «Они приготовили …Майское дерево[543], сварили бочку превосходного пива, разлили его по бутылкам, чтобы вместе с другими гостинцами раздать всем, кто придет в этот день» (М, 89). Праздник прошел на славу, но «водружение Майского дерева было огорчительным зрелищем для истинных сепаратистов, которые жили в Новом Плимуте. Они считали это идолопоклонством… Они называли поселение (Ма-ре Маунт. — Л. С.) Горой филистимлян и угрожали сделать его Горой печали вместо Горы веселья (Мэрримаунт. — Л. С.)» (М, 90)[544].
Глава пятнадцатая «Нового Ханаапа», носящая ироническое название «Об огромном чудовище, якобы живущем в Ма-ре Маунтс, и приготовлениях, сделанных, чтобы уничтожить его», начинается словами: «Сепаратисты, завидуя процветанию и высокому духу колонии Ма-ре Маунт (они убедились в ее прогрессе и в ее успешной торговле бобровыми шкурками), составили заговор…» (М, 93). Когда Мортон по каким-то делам отправился в Уэссагассет, прибывший туда отряд плимутцев во главе со Стэндишем захватил его, предъявив многочисленные обвинения. «Хозяин Ма-ре Маунт» оказался под замком. Ночью разразилась гроза. Ее шум и кромешная тьма позволили Мортону бежать. «Их великий вождь Коротышка пришел в бешенство и от злости разорвал свою одежду, видя гнездо опустевшим и птичку улетевшей» (М, 94). Тем не менее «они не отважились преследовать его, несмотря на их кажущуюся смелость» (М, 100).
Пробежав восемь миль, Мортон достиг Ма-ре Маунта. Через некоторое время он узнал от симпатизировавших ему индейцев, что «девять достойных» во главе с «главным военачальником страны (как он думал сам) идут на Ма-ре Маунт». Мортон и два поселенца, оказавшихся в его доме (остальные отсутствовали), приготовились к обороне. Плимутцы, «действуя подобно Дон Кихоту у мельниц», потребовали, чтобы Мортон сдался. «Сын солдата» отверг требование: при желании он мог легко перестрелять их, двигавшихся цепочкой, «как стаю диких гусей». Однако помощники Мортона явно трусили. Поэтому он вынужден был вступить в переговоры. Его заверили в безопасности. Когда Мортон открыл дверь, на него набросились, основательно помяли и в качестве пленника, предварительно все разграбив, отвезли в Плимут.
Магистрат намеревался выслать «идолопоклонника» в Англию. Но так как ни один капитан «не отваживался быть таким дураком, чтобы везти его туда насильно», то «хозяина Ма-ре Маунта» завезли на необитаемый остров и оставили там без крошки хлеба. От голодной смерти его спасли индейцы (опять они оказались гуманнее христиан, подчеркивал автор «Нового Ханаана»). С острова робинзона сняли моряки проходившего мимо корабля. На нем он уплыл на родину. Узнав об этом, плимутцы направили вслед письмо, изобличавшее «преступные действия» Мортона. В Лондоне обвинения, выдвинутые против «хозяина Ма-ре Маунта», основательными не признали. Ему разрешили вернуться в Америку.
Такова версия Мортона, незатейливая, шутливо-ироническая, порой саркастическая, когда он характеризует плимутских руководителей. Версия Брэдфорда сложнее, по-своему глубже, но не менее, если не более, пристрастная.
Брэдфорд предваряет рассказ о столкновении плимутцев с Мортоном описанием торговых отношений с голландцами. Казалось бы, без особой связи с тем и другим, автор «Истории» разражается филиппикой против «недостойных людей среди англичан, голландцев и французов», которые продают индейцам оружие, что может привести к «гибели многих людей» (Б, 236). Далее повествуется о возникновении колонии, основанной капитаном Маунтом Уоллстоуном, и подчеркивается, что большинство приехавших с ним людей были сервентами. Среди колонистов находился некто Томас Мортон, «который, как кажется, имел свой небольшой вклад в дело (личный или кем-то внесенный); но он не пользовался уважением, и даже самые ничтожные сервенты выказывали ему пренебрежение» (Б, 236–237).
Капитан Маунт Уоллстоун с частью сервентов уехал в Виргинию, где сдал их внаем тамошним колонистам. За ним через некоторое время последовал его помощник Рэссдалл. Он вез туда еще одну группу сервентов, оставив в качестве временного руководителя лейтенанта Фитчера. После отъезда Рэссдалла поселенцы устроили шумную попойку. В самый разгар буйного веселья Мортон произнес речь: «Если вы, ничего не предпринимая, будете дожидаться возвращения Рэссдалла, вас тоже увезут и продадут, как и остальных, в качестве рабов. Поэтому я советую вам прогнать лейтенанта Фитчера; а я, являясь одним из совладельцев колонии, буду считать вас своими партнерами и компаньонами; так вы освободитесь от своих обязательств, и мы будем действовать, торговать, возделывать землю и жить все вместе, как равные, поддерживая и защищая друг друга…» (Б, 237).
Так они и сделали. «А после того, как в их руках оказалось имущество и они стали богатеть от торговли с индейцами, они все растрачивали впустую, предаваясь пьянству…» (Б, 238). Они сочиняли и пели непристойные песни. Более того, уподобившись идолопоклонникам, они воздвигли «Майское дерево» и танцевали вокруг него. То была настоящая «школа атеизма», возмущался Брэдфорд. Колонию, носившую название «Маунт Уоллстоун», они переименовали в «Мэрримаунт». Самое же страшное заключалось в том, что Мортон подбил их продавать индейцам оружие. «О как ужасны дела этого негодяя! Как много голландцев и англичан позже были убиты этими индейцами, которых он вооружил» (Б, 240).
Подобная деятельность Мортона, по утверждению Брэдфорда, естественно, беспокоила плимутцев, а особенно других англичан, которые, как правило, жили в тех местах очень разбросанно и небольшими группами. «Кроме того, они поняли, что они не удержат своих сервентов, так как Мортон принял бы любого, даже самого подлого, и вся мерзость страны или все недовольные стали бы стекаться к нему отовсюду, если бы это гнездо не было уничтожено; и им приходилось больше бояться покушения на свою жизнь и имущество (правда, недолго) со стороны этих испорченных и распутных подонков, чем со стороны самих дикарей» (Б, 240–241).
Представители английских поселений отправили Мортону одно за другим два письма, убеждая его изменить свое поведение. Он высокомерно отвечал, что не собирается подчиняться кому бы то ни было. «Тогда они решили действовать. Губернатор Плимута дал разрешение, чтобы Стэндиш и еще несколько человек захватили Мортона силой… Они нашли его готовым к обороне: двери забаррикадированы, сообщники вооружены, порох и пули под рукой на столе; если бы они не были вдребезги пьяны, то могло бы быть много жертв» (Б, 242). После взаимных пререканий Мортон со своими людьми решили атаковать осаждавших. Они вышли из дома, но, будучи пьяными, как утверждает Брэдфорд, оказались не в состоянии использовать оружие. Их взяли в плен, не причинив вреда. Один из них, правда, спьяна поранил себе пос об острие меча. Мортона отвезли в Новый Плимут, а оттуда в Англию. Несмотря на очевидность его преступлений, он остался безнаказанным. Часть людей Мэрримаунта разбрелась, часть была изгнана оттуда новыми поселенцами, прибывшими в Массачусетскую бухту.
Трудно сказать, имели ли под собой какую-нибудь почву обвинения, которые выдвигали плимутцы против Мортона и которые Брэдфорд сформулировал в своей «Истории». Официальный Лондон, как мы уже знаем, признал их несостоятельными. Здесь, правда, могли играть роль антипатия к сепаратистам и связи Мортона с руководителями Совета Новой Англии. При вероятной пристрастности обеих сторон сопоставление версий невольно возвращает к истории ликвидации Уэссагассета. Разве и здесь не устранялись конкуренты и нежелательные соседи? Разве не богатели мэрримаунтцы от торговли мехами? Разве не лежало их поселение на пути к Кеннебеку? Не соблазнительно ли было отделаться от англикан, которые в отличие от плимутских чувствовали себя совершенно свободно, более того, могли служить приманкой и как бы представляли господствующую церковь метрополии? Не внушало ли опасения, что их нарочитая независимость и дружба с индейцами, а также торговые успехи постепенно сделают Мэрримаунт сильной англиканской колонией, опирающейся на королевскую поддержку?
Нельзя было, однако, ликвидировать Мэрримаунт как бы ни с того ни с сего. Самим плимутцам достаточным оправданием этого было «идолопоклонство» и «атеизм» Мортона и его товарищей. Однако официальная государственная и церковная власти в Лондоне такое обвинение сразу бы отвергли, справедливо усмотрев в нем критику англиканизма. Предосудительно веселый образ жизни? Это, конечно, могло бросить тень на «хозяина Ма-ре Маунта». Но облик тупых, хитрых, жадных, лицемерных и неграмотных[545] религиозных отступников-сепаратистов, который рисовал соотечественникам оказавшийся на родине Мортон, вряд ли был для английских властей более симпатичен, чем облик хотя и подгулявших, но верных церкви и традиционным обычаям жителей Мэрримаунта. Не потому ли губернатор Плимута выдвигал против Мортона еще два обвинения, которые могли считаться весомыми как в метрополии, так и в Америке: обвинение в подстрекательстве сервентов к мятежу и обвинение в продаже индейцам оружия. «Хозяин Ма-ре Маунта» ставился в положение ниспровергателя основ государства и нарушителя королевских распоряжений, касавшихся правил продажи оружия туземцам (требовалось по крайней мере специальное разрешение). В обоих случаях он представал человеком, создававшим угрозу безопасности колонистов, а следовательно, для власти английской короны в Америке. Поэтому Брэдфорд и предварял рассказ о Мортоне жалобами на продажу оружия и упомянул голландцев и французов (их поселения находились на северной границе Новой Англии).
Ликвидация Мэрримаунта — не единственное примечательное событие 1628 г. в жизни Плимута. «В этом году, — пишет Брэдфорд, — м-р Эллертон привез с собой в качестве священника для здешних людей молодого человека, не знаю, по собственному ли почину или по рекомендации своих лондонских друзей, во всяком случае без запроса церкви; так как плимутцы пережили много неприятностей из-за Лайфорда, то они хотели получше узнать человека, которого им приходилось принять у себя. Его звали Роджерсом; после знакомства с ним они убедились, что он не в своем уме; в связи с этим им пришлось потратиться, чтобы в следующем году отправить его обратно, а кроме того, возместить все расходы, по счетам Эллертона немалые, которые были сделаны, чтобы доставить самого Роджерса и все необходимое для него: провизию, одежду, белье и т. д. После своего возвращения в Англию он совсем сошел с ума. М-ру Эллертону был сделан выговор за то, что он привез такого человека, когда здесь хватает и других забот» (Б, 243).
Нет никаких источников, по которым можно было бы проверить сообщаемое Брэдфордом[546]. Избавились от психически больного? Или, как в случае с Лайфордом, от религиозного противника? Во всяком случае сепаратистская церковь бдительно охранялась и не было стремления найти ей нового руководителя. Священника вторично привозили «без запроса церкви». В связи с этим обратим внимание на ту часть рассказа Брэдфорда о ликвидации Мэрримаунта, где он высказывал опасение, что хозяева в результате деятельности Мортона «не удержат своих сервентов». Казалось бы, это не имеет отношения к говорившемуся о плимутской конгрегации, отославшей в Англию Роджерса. Тем не менее определенная связь была, во всяком случае возникала.
Победа над Лайфордом послужила утверждению власти руководителей колонии и укреплению конгрегации как главенствующей церковной организации, руководителями которой были в значительной мере те же люди, что и осуществляли управление колонией. Несмотря на возможно еще сохранявшиеся тогда различия в религиозной принадлежности членов магистрата (католик Стэндиш, англиканин или пуританин Гопкинс?) и других имущих колонистов, их все больше объединяла боязнь, «что они не удержат своих сервентов», т. е. стремление обезопасить свое имущество. Иначе говоря, сепаратизм, власть и зажиточность как бы сближались, если еще не сливались в лице определенной группы местной «аристократии». Поэтому режим, о котором говорилось в связи с «делом Лайфорда» и сущность которого заключалась в поддержании социального неравенства, привезенного еще из Европы, и преобладания сепаратистской церкви, становился все в большей мере режимом социального неравенства, развивавшегося также на местной почве при одновременном превращении сепаратистской церкви в идеологическую опору этого неравенства. Как это превращение могло происходить, мы уже имеем представление на примере различного толкования священных текстов Кашменом (для оправдания коллективизма) и Брэдфордом (для оправдания индивидуального хозяйства). На этот раз имелись готовые рецепты, освященные признанными авторитетами сепаратистской церкви.
В напутственном письме пилигримам, покидавшим Европу, Робинсон, мы помним, убеждал их, что «образ божественной власти и авторитета, который воплощается в правителе, должен уважаться в ком бы то ни было». В другой раз тот же Робинсон так определял принципы построения государства: «По отношению к Богу — монархия; по отношению к старейшинам[547] — аристократия; по отношению к остальным — народное государство». Генри Эйнсворт, по «Книге псалмов» которого пилигримы пели еще в Голландии, ту же мысль формулировал следующим образом: «Что касается народного правительства, мы его не поддерживаем, мы его не одобряем, так как если все (the multitude) управляют, то кто же является управляемым?» И опять Робинсон: «Во-первых, мы считаем, что правительство, следующее учению Христа, должно быть откровенно аристократическим и управление осуществляться избранными людьми, в то время как государство, которое часто неверно смешивают с правительством, должно быть народным и демократическим. Это означает, что народ пользуется правом свободного голосования при выборах и решении церковных вопросов. Что касается остального, то, мы полагаем, управлять народом должны старейшины… Пусть старейшины открыто ставят вопросы на утверждение и руководят всеми делами церкви… Пусть верующий народ предоставит своим старейшинам духовное и государственное управление»[548].
Сплоченным и гонимым сепаратистам из Скруби и Лейдена, если и не была слишком близка та «крестьянско-плебейская ересь», о которой говорилось в главе «Пилигримы», то в их тогдашнем положении не казалась она им и слишком предосудительной, тем более что она имела основой раннехристианские образцы, на которые старались равняться будущие пилигримы. Теперь, с развитием частного хозяйства и социального неравенства, шло отталкивание от этих образцов, а через руководителей пилигримов — утверждение тех кальвинистских догм, которые оправдывали привилегии «аристократов» и которые уже были наготове в заветах непосредственных учителей. Происходило это не просто, не без приливов и отливов, не без душевных изломов, в чем мы еще убедимся, но происходило несомненно, сказываясь на всем строе плимутской жизни.
Свободные колонисты, фримены, формально имели немалые права. Их голосами принимались решения на Общих собраниях, а эти собрания считались высшим законодательным органом колонии. На деле функции собрания сводились согласно установившейся традиции к переизбранию раз в год губернатора — неизменно Брэдфорда — и членов магистрата. Состав последнего согласно той же традиции определялся губернатором. Частное хозяйство, нанеся разрушающий удар по относительному имущественному равенству, вернее не слишком бьющему в глаза имущественному неравенству, неизбежно поколебало и политическое равенство. Престиж достатка, связанный тем более с религиозным престижем, а еще более — с престижем власти, не мог не оказывать влияния на весомость слов плимутских «аристократов». Бедный да еще малограмотный становился в значительной мере безгласным.
Прибытие в 1629 г. группы новых сервентов и возросшая с частным хозяйством заинтересованность в использовании рабочих рук, несомненно, изменяли внешне патриархальный облик отношений, существовавший прежде между немногими плимутскими сервентами, которые к 1629 г. почти все, вероятно, освободились, и их хозяевами, с которыми они вместе преодолевали трудности первых лет пребывания в Америке. Возможные прежде послабления в состоянии зависимости сервентов должны были прекратиться.
Иначе говоря, за семь лет с момента прибытия «Майфлауэр» к мысу Код колония заметно продвинулась в развитии частного хозяйства с соответствующими изменениями в общественной, экономической, духовной и моральной сторонах жизни колонистов. В этом процессе немалую роль играло развитие внутренней торговли, особенно поступление в торговый оборот земли, только недавно ставшей узаконенной частной собственностью (королевское владение землей и права на нее Совета Новой Англии не имели практического значения).
Как оформлялась купля-продажа, можно проследить на примере сделки, зарегистрированной в 1627 г.: «Филипп Дэлоне продал Стэфену Дину 1 акр земли (указывается местоположение. — Л. С.)… Упомянутый Стэфен получит и будет владеть указанным акром по собственному усмотрению и к собственной выгоде, а также его наследники, вечно — за сумму в 4 ф. ст. в английских деньгах, или за какие-нибудь товары или предметы колонии на ту же сумму при следующем порядке оплаты: первая половина суммы будет внесена Филиппу, его наследникам или доверенным лицам 1 октября 1628 г. в доме указанного Стэфена… другие 20 шиллингов — 1 октября 1629 г., а последние 20 шиллингов в anno 1630; каждая выплата — 1 октября в указанном месте»[549].
Сдвиги в области церковной нашли в известной мере отражение в том, как складывались отношения плимутцев с упомянутыми новыми колонистами Массачусетса.
К описываемому времени прежнее одиночество плимутцев на территории Новой Англии окончилось. На юго-западе от них прочно закрепились голландцы. Уэстон и Мортон были изгнаны, но часть их людей, а также люди из группы Роджера Конанта осели в разных местах побережья вдоль Массачусетской бухты. То были форпосты англичан, принадлежавших к официальной государственной церкви или пуританам-конформистам. Плимутцы всегда относились к ним с недоверием, если не с враждебностью. Враждебность отсутствовала в отношениях, которые начали складываться с вновь прибывшими поселенцами Массачусетса.
Эти поселенцы — пуритане, прибывшие в Америку осенью 1628 г. Их привели туда, в частности, религиозные гонения. Они составляли левое крыло ортодоксальных пуритан. Как гонимые и отколовшиеся от основной массы нонконформистов — из-за принятия принципа независимого конгрегационализма отдельных церквей — они были достаточно близки сепаратистам, хотя оставались убежденными противниками сепаратизма, окончательно порывающего с англиканской церковью. Плимутские сепаратисты со своей стороны в результате уже отмечавшейся социальной эволюции кое в чем постепенно приближались к ортодоксальному пуританизму. Робинсон предвидел это, когда еще провожал первых пилигримов из Голландии: «Различие между вами и священниками-нонконформистами будет совсем незначительным, когда они начнут осуществлять богослужение вне королевства»[550].
На земле Америки пуритан и сепаратистов объединяла общая неприязнь к соседям-англиканам. Пуритане проявили к плимутцам доброжелательство, привезя им на своих кораблях две группы колонистов — 8 и 35 человек[551]. Плимут представлял собой утвердившуюся и достаточно сильную колонию, с которой пуританам приходилось считаться. Не только считаться, но и рассчитывать на ее помощь, так как они переживали в первое время те же трудности, что когда-то выпали на долю пилигримов. Итак, Америка сближала конгрегационалистов-сепаратистов и конгрегационалистов-пуритан.
11 мая 1629 г. руководитель пуританского поселения в Наумкеаге Джон Эндикотт, подчинивший себе дорчестерцев, писал Брэдфорду: «Народ Божий имеет одинаковые признаки и отмечен одной и той же печатью, а главное — у него единое сердце, вдохновленное одним и тем же духом истины, а там, где все это налицо, там не может быть раздора; нет, там должно быть стремление к гармонии» (Б, 260). Далее пуританин сообщал, что в Наумкеаг из Англии прибыл плимутский дьякон Фуллер, который, располагая медицинскими познаниями, самоотверженно облегчал страдания больных массачусетских колонистов[552]. Рассказывая о своих разговорах с Фуллером относительно веры плимутцев, Эндикотт с удовлетворением отмечал: «Она, насколько я мог понять …та же, что исповедую и которой придерживаюсь я с тех пор, как Господь раскрылся мне; и она не имеет ничего общего с той, которую вам обычно приписывают…» (Б, 260).
В августе Брэдфорд получил еще одно письмо из Наумкеага, переименованного в Сейлем. Письмо было датировано 30 июля и подписано Чарлзом Готом. Он доводил до сведения плимутцев, что пуритане, обосновавшиеся в Массачусетской бухте, организовали свою церковь. Они избрали пастора, а также учителя или проповедника[553]. Процедура их введения в должность завершилась рукоположением. Предстояли выборы старейшины и дьякона (Б, 261). Иначе говоря, была основана конгрегационалистская церковь.
Через год Брэдфорду пришло письмо, теперь от Фуллера, датированное 2 августа 1630 г. Плимутский дьякон писал из Чарлзтауна — нового поселения в Массачусетской бухте, где в то время основывали колонию участники самой большой экспедиции англичан в Северную Америку (700 пуритан). Фуллер с радостью сообщал, что они после самых необходимых хлопот по устройству в незнакомом месте создали конгрегационалистскую церковь. Они, продолжал Фуллер, проявляют большой интерес к плимутцам и их вере. «Мы носим имя святых», — заключал он, а это возлагало на них «все большую и большую ответственность».
Приведя в своей «Истории» письмо Фуллера, Брэдфорд как бы продолжил его: «Так из малых начинаний проистекли великие дела — мановением руки Того, кто сделал все из ничего и создает все сущее; и как одной маленькой свечой можно зажечь тысячу, так свет, зажженный здесь, осветил многих, можно даже сказать — всю нашу нацию» (Б, 272)[554]. Брэдфорд явно гордился тем, что пилигримы были первыми и имеют последователей в основании «Нового Ханаана»[555].
Сказанное не означает, что различая исчезли[556]. В своей среде пуритане сепаратистов не терпели. Священнику Ралфу Смиту, приехавшему в их колонию на постоянное жительство вместе с семьей и сервентами, немедленно запретили церковную службу, как только обнаружились его сепаратистские убеждения. Боясь, что этим дело не ограничится, Смит перебрался в Нантаскет. В этом еще не обжитом месте священник испытал немало лишений. Здесь его встретили приплывшие туда на шлюпке плимутцы. Он им понравился, и они предложили ему переехать к ним. Он с радостью согласился. Священник, окончивший Кембридж, разделявший религиозные воззрения «святых» и оказавшийся покладистым человеком, пришелся в Плимуте ко двору. Через некоторое время Ралфа Смита избрали первым пастором местной церкви, и он оставался на этом посту до 1636 г.
Единая вера, совместная жизнь «святых» в эмиграции и в Америке служили тому, что взгляды, настроения, домашний быт и деятельность каждого находились перед глазами остальных и легко контролировались руководителями. Преимущественное влияние «святых» в колонии сделало постепенно их правила поведения и моральные нормы неукоснительными для всех поселенцев. Опасное влияние Лайфорда — Олдэма — Мортона было устранено. Когда появился свой пастор, местные руководители могли, казалось, считать порядок вполне налаженным, а поселенцев — стоящими на верном пути следования «божеским заветам». Но именно в то время на почве Плимута начали пробиваться ростки, тогда еле заметные, которым суждено было разрастись и существенно повлиять на жизненный уклад колонии. Ростки эти всходили, не считаясь с делением ее жителей на «святых» и «чужаков», в среде тех и других. Более того, ранее других и дружнее эти ростки взошли в «душе» одного из «святых».
Речь идет о влиянии на мировоззрение пилигримов развивавшегося в колонии частного хозяйства. Это влияние определяло соответствующие повороты во взглядах на «истинность» формы хозяйства, на формы и методы управления. Оно сказывалось на представлениях людей о моральных принципах. Никто открыто не покушался на «божественные предначертания», но понимание их кое в чем стало разниться. Строгая мораль «святых», строившаяся по наивно истолкованным библейским образцам, приспособленная для скромной жизни эмигрантов и общего хозяйства первых лет колонии, не могла не вызывать известного внутреннего противодействия в умах тех, кто активнее других занялся частным предпринимательством: частный интерес и частная инициатива всегда связаны с «секретами дела», всегда требуют «сделок с совестью» ради приобретения частной выгоды. Если для таких людей в то время и в том месте частное предпринимательство еще не превращало привычные моральные нормы в откровенное ханжество, то во всяком случае заставляло искать лазейки для обхода этих норм, замаливать свои отступления от них, совершать эти отступления вновь, и вновь замаливать.
Первым наиболее явно пошел по этому пути Исаак Эллертон, которого американские историки, часто не без гордости, называют «первым американским бизнесменом» или «первым торговцем-янки». Предполагается, что он присоединился к конгрегации Брюстера в Амстердаме. Являясь по убеждениям сепаратистом, он в то же время никогда не претендовал на апостольские роли, может быть не имея для этого необходимых способностей, знаний или фанатизма, а скорее будучи склонным к практической деятельности. Ранее лондонский сукноторговец, он среди немногих, «святых» сумел получить права лейденского гражданина, что значительно расширяло возможности для деловой активности. На «Мэйфлауэр» его вещи поднимал мальчик-сервент Джон Хук, которого он увез с собой в Америку[557]. Высокое для эмигранта положение и предприимчивость определили, вероятно, выдвижение Эллертона в помощники Брэдфорда. Женитьба на Фир, дочери влиятельного церковного старейшины, прибывшего в Америку с двумя сервентами[558] и хорошо устроенного в Новом Плимуте, еще более укрепила положение Эллертона как местного «аристократа». Он — «покупатель» и «предприниматель». Удачные поездки в Лондон сделали помощника губернатора признанным дипломатом колонии. «Святость» его не подвергалась никакому сомнению.
Посещая Лондон, Эллертон привозил часть товаров лично для себя. Он с выгодой продавал их, не вызывая этим, как видно, ни удивления, ни нареканий. Он тратил свои деньги, а продажа с выгодой товаров в Новом Плимуте могла рассматриваться как законное вознаграждение за дипломатические успехи. Из поездки в Англию в 1628 г. он вернулся с большим количеством собственных товаров. При этом он так смешал их с общими, а счета так перепутал и так безалаберно составил, что разобраться в этих счетах и принадлежности товаров не представлялось возможным. Получалось так, будто Эллертон за все платил из личных средств и будто почти все товары являлись его собственностью. Мало этого, плимутский дипломат стал продавать эти товары за пределами Плимута. Там он брал за них дороже и одновременно освобождался от угрызений совести за «обдирание» возлюбленных «братьев» по конгрегации.
«Братья», оказавшись в убытке и без товаров, тихо возроптали. Но престиж Эллертона был велик, велика неискушенность пилигримов в хитростях большой коммерции, велика привычка доверять членам магистрата. В 1629 г. его вновь послали в Лондон.
На этот раз Эллертону поручили выхлопотать наконец королевскую хартию для Нового Плимута и новый патент на Кеннебек, который расширял бы владения плимутцев. Поручили и хозяйственные дела, но сферу деятельности сильно ограничили. Он должен был привезти товаров на сумму, ни в коем случае не превышавшую 50 ф. ст. (Б, 251).
Эллертон не оправдал ни надежд, ни доверия. Дипломатическая миссия провалилась (при больших затратах на подкуп сановников). Провалилась она в значительной степени из-за неоправданных претензий плимутца, не санкционированных магистратом. Как позже выяснилось, они были придуманы им с целью затянуть дело, чем он хотел продлить свое пребывание в Лондоне для ведения собственных торговых операций. Затраты, произведенные Эллертоном на приобретение товаров для колонии, намного превысили установленный предел. Он, кроме того, втянул колонию в сомнительное пушное предприятие Эдварда Эшли[559], ссылаясь на то, что последний связан с компаньонами плимутцев, и на то, что это должно стимулировать купцов активнее хлопотать о предоставлении Новому Плимуту хартии и патента.
Пикантная подробность деятельности Эллертона заключалась в том, что он привез с собой в Плимут… Томаса Мортона! Не более не менее как в качестве личного секретаря, которого он поселил в своем доме и которому поручил ведение своих торговых дел.
Дела эти приносили прямой вред колонии, в чем уже не оставалось сомнений. А Мортон не отказывал себе в удовольствии напоминать «раскольникам» об их «напрасных усилиях» разделаться с «хозяином Ма-ре Маунта» (М, 105). Если плимутцы сносили надувательство «святого» Эллертона, то в отношении Мортона они действовали куда решительней. Не теряя много времени, может быть без особого основания, они выдворили его из колонии. Мортон вернулся в Ма-ре Маунт, который находился теперь во владениях массачусетских пуритан. Это не спасло его от старых врагов. Они всячески дискредитировали «идолопоклонника» в глазах его новых соседей. Так как те медлили принять против него серьезные меры, Стэндиш со своим отрядом вновь вступил в Ма-ре Маунт, Мортона там не оказалось. Капитан захватил все, что было под рукой, «оставив хозяину только небольшую горсть испорченного зерна — в качестве рождественского подарка» (М, 108).
Казалось бы ясно: Эллертон отделился от остальных, доверять ему ни в коем случае не следует. Однако вопрос о хартии и патенте стоял с прежней остротой, с большей — в связи с появлением на границах колонии пуритан. Опи имели в Англии влиятельных заступников и активно хлопотали о получении собственной хартии, которая могла затронуть интересы Нового Плимута. Эллертон заверял, что только он, установивший необходимые контакты, справится с делом. В том же уверяли Брэдфорда в своих письмах лондонские «предприниматели». Магистрат сдался, по взял с Эллертона обещание следовать данным ему инструкциям, не отступая от них ни на шаг.
В сентябре 1630 г. в жизни плимутцев произошло знаменательное событие: была совершена первая в истории колонии смертная казнь. Казнили Джона Биллингтона. На «Мэйфлауэр» он был среди «чужаков», в 1622 г. подвергся наказанию за невыполнение военного приказа, примыкал к группе Лайфорда-Олдэма. Осудили его за убийство. В пустяковой ссоре он застрелил одного из колонистов. В глазах плимутцев вина Биллингтона была очевидна и чрезвычайно тяжела: он запятнал колонию первой насильственной смертью (смерть индейцев в расчет не принималась). Тем не менее Общее собрание вынесло свой приговор нс без колебаний. Заповедь «не убий» нарушалась этим приговором вторично.
Незадолго до этого события Новый Нлимут встречал в своей гавани «Хэндмейд» — «последний корабль пилигримов». Он привез 60 новых колонистов[560] (одного из них и убил Биллингтон), в основном лейденцев. Таким образом лондонские «предприниматели» исполнили давнее обещание. Но благодеяние свое они оценили чрезвычайно высоко. Долг колонии принял в связи с этим угрожающие размеры.
Шло время, а от Эллертона не было никаких вестей. Вслед ему послали Уинслоу, снабдив мехами для оплаты счетов. Как понял Уинслоу и как это подтвердили последующие события, Эллертон и лондонские «предприниматели» фактически создали конкурирующую компанию, которая действовала в торговой сфере плимутцев.
В воды Новой Англии для рыболовства и покупки мехов пришел корабль «Фрэндшип» Тимоти Хэтерли, одного из «предпринимателей». Новому Плимуту он уступил лишь самую малую толику товаров. Зато он был уполномочен произвести ревизию дел колонии и передать распоряжение, которым плимутцев обязывали оплатить часть расходов, пошедших на покупку «Фрэндшип» и еще одного корабля — «Уайт эйнджел». На нем вскоре приплыл Эллертон, о делах которого Хэтерли не мог сообщить ничего утешительного.
В начале августа 1631 г. на борту «Уайт эйнджел» Эллертон наконец возвратился в Новый Плимут. Здесь относительно своего дипломата больше не заблуждались. Тем более, что по дороге, в Массачусетсе, он сбыл все ходкие товары, а «братьям» привез вовсе им ненужные, но купленные за их счет. Эллертона отстранили от всех обязанностей и приступили к ревизии составленных им документов и счетов.
«Обиженный» Эллертон пока суть да дело распустил паруса своего «Уайт эйнджел» и направил его на север ловить рыбу. Другой компаньон плимутцев, Эшли, как выяснилось (в результате инспекционной поездки Хэтерли на Кеннебек и Пенобскот), тоже не принес им ничего, кроме вреда. Он вымогал всяческую помощь, но не доставлял меха; продавал индейцам оружие и бессовестно обманывал их, таким образом восстанавливая против англичан и делая опасными противниками. Эшли арестовали и выслали в Англию. Там он угодил в тюрьму, как можно понять, потому что надувал не только плимутцев, по и лондонских компаньонов.
Эллертон основал на Пенобскоте торговую факторию, ничем не связанную с Плимутом, а следовательно конкурирующую с ним в коммерческих делах. Через год в отсутствие хозяина на факторию напали французы, убили двух сервентов и всю разграбили, так же как расположенную неподалеку факторию пилигримов (Б, 283–286)[561]. Эллертон вынужден был вернуться в Плимут. Отсюда его направили в Лондон — на этот раз не как представителя колонии, а как подозреваемого в мошенничестве. В столице его таскали по судам, и он с большим трудом избежал тюрьмы.
Через некоторое время «бизнесмен» вернулся в Америку, но не в Плимут, где ему не было места, а в Массачусетс. Не ужившись с пуританскими лидерами, которые предложили ему покинуть их колонию, он перебрался в Новый Амстердам, где пробыл 10 лет. Вновь вернулся в английские владения. Все эти годы он торговал, перепродавал, основывал фактории, приобретал и сбывал корабли, переезжал с места на место и заключал всевозможные сделки. Он терял и выигрывал, но к концу жизни удача ему окончательно изменила. Умер он банкротом.
История Эллертона символична. В ней с особой яркостью отразилась эволюция «святого» пилигрима, оказавшегося наиболее восприимчивым к деляческой, корыстной сути новых экономических отношений. Он проделал путь от традиционного занятия регламентированной гильдейской торговлей и традиционных представлений к поискам свободы совести, когда его торговая деятельность была прервана, как и у многих других в Англии, происходившими там социальными изменениями; от совмещения в Лейдене защиты свободы совести с защитой своих материальных интересов — к строительству «Нового Ханаана» в Америке; наконец, при развитии в Плимуте социального неравенства от положения одного из главных «святых», связанных строгими правилами, — к свободному предпринимательству и пренебрежению теми представлениями, которые когда-то были неотделимы от того, что понималось как черты «Нового Ханаана». Так возник прототип «бизнесмена» — американского буржуа.
Брэдфорд, рассказывая о «блудном сыне» Нового Плимута, замечал со скорбью: «Итак, даже когда дела ведутся друзьями, люди должны быть осторожны в отношении тех, кому они доверяют, и не должны пренебрегать отчетностью или надолго откладывать ее» (Б, 274). Мелкие кражи, вероятно, иногда совершались в колонии, но никто не преступал там заповеди «не укради» так далеко, как член магистрата и конгрегации, дипломат колонии «мейстер» (мистер) Эллертон.
Новые испытания и материальные потери не принесли Новому Плимуту серьезных потрясений. После десятилетнего преодоления трудностей они верили в себя и в возможности своей колонии. Они вели оживленную торговлю с индейцами, с Новыми Нидерландами, имели факторию на Кеннебеке и намеревались основать еще одну — на р. Коннектикут, отделявшей Новую Англию от Новых Нидерландов. Они начали снабжать съестными припасами пуритан Массачусетса.
Брэдфорд писал, начиная рассказ о 1631 г.: «Итак, после того как рука Бога удалила Эшли, а Эллертон был отстранен от исполнения своих обязанностей, дела плимутцев потекли по единому руслу, и они научились лучше управлять ими, к тому же Пенобскот перешел полностью в их распоряжение» (Б, 272). Издав в том же году «Советы неопытным колонистам», Джон Смит сообщал о пилигримах: «Живя столь хорошо, они нуждаются только в увеличении числа поселенцев; за все, что они покупают, они расплачиваются своими товарами…»[562]. И тогда же один из руководителей массачусетских пуритан сообщал в Англию о Плимуте: «…теперь он стал крупным поселением, благоустроенным, зажиточным, организованным и религиозным»[563].
При всех своих достижениях плимутцы не забывали о том, что являются должниками лондонских «предпринимателей», что у них нет королевской хартии на владение колонией. В какой-то момент, когда о ней хлопотал Эллертон, Карл I дал согласие на составление документа. Дело, однако, затянулось, а потом и лопнуло. Эллертон, как упоминалось, отчасти сам был повинен в этом. Мал оказался размер взятки, предложенный плимутцами лондонским сановникам. Комментируя неудачу, Шэрли жаловался Брэдфорду: «…Фест сказал Павлу: «Немалыми деньгами добыл я свободу». Действительно, много загадок можно разгадать и много замков открыть серебряным, нет — золотым ключом» (Б, 249)[564].
Наконец, 13 января 1630 г. с помощью графа Уорвика, который сочувственно относился к пилигримам и в то время возглавлял Совет Новой Англии, патент на владение Новым Плимутом был утвержден[565]. Совет Новой Англии жаловал колонию Брэдфорду и его компаньонам («старым колонистам», «покупателям») за заслуги в колонизации территории Новой Англии, а конкретно — за основание Нового Плимута и превращение его в благоустроенный поселок. «Патент Уорвика» закреплял за Новым Плимутом территорию от Атлантического океана на севере до р. Наррагансет[566] на юге[567].
Колония получила право на торговлю с другими английскими владениями и с индейцами. На нее возлагалось обычное обязательство (в данном случае, как и виргинском, формальное): пятина от добываемых золота и серебра — королю и Совету Новой Англии. Патент предоставлял право, придерживаясь по возможности ближе законов Англии и предписаний Совета, управлять колонией по своему усмотрению (make Orders Ordinances and Constitutions), a также передавал в вечное пользование и полное распоряжение ее богатства и земли (for Everer to tlie Only proper and absolute use and behoof). Плимутцам действительно удалось увильнуть от квит-ренты. О ней в документе не говорилось ни слова, в документе, который впервые узаконил права Нового Плимута по всей необходимой форме.
Приобретение патента вселяло, несомненно, радостные чувства. Эти чувства немного омрачались мыслью о том, что хартия, полученная пуританами Массачусетса от самого короля, могла дать последним некоторые преимущества в случае возникновения какого-нибудь спора. Как бы то ни было, существование колонии, ее границы и способ управления были утверждены и ее судьба передана в руки ее жителей.
В июне 1632 г. на «Уильям энд Френсис» вернулся домой Уинслоу. Он привез с собой значительный запас товаров, а также известие о том, что отделаться от долга, приписанного колонии купцами за «Фрэндшип» и «Уайт эйнджел», не удалось, что вина за это лежит на Элдертоне, который злоупотребил оказанным ему доверием и предоставленными ему полномочиями. Известие, никого не удивившее. Вопрос об Элдертоне был исчерпан. У плимутцев были новые дела и заботы.
В приведенном ранее отрывке из книги Джона Смита высказывается мысль о необходимости увеличить число поселенцев Нового Плимута. Несомненно, приезд новых людей сильно продвинул бы вперед дело колонизации. Но это уже создавало проблемы. Если в 1629 г., после обоснования в Массачусетской бухте первых пуритан, Новый Плимут перестал быть единственным относительно многолюдным и прочным поселением в Новой Англии, то в начале 30-х годов он заканчивал свое существование единственного поселения в колонии Новый Плимут. Число жителей поселка достигло 390 человек[568]. Наделение землей в его непосредственной близости становилось все затруднительней, да и сам поселок был уже зажат розданными участками, что ограничивало его собственный рост. Началось отселение.
Первое время отселялись семьями или небольшими группами, создавая отдельные фермы (хутора). В 1632 г. возник первый самостоятельный поселок — Даксбэроу (позже — Даксбери-Холл), заложенный на противоположной от Плимута, северной стороне бухты. Все это мешало губернатору следить за тамошними делами, и жители Даксбери начали кое-что решать сами. Губернатора беспокоило, что без его надзора они перестанут соблюдать установленные моральные нормы. А еще больше другое — их просьба создать в Даксбери «самостоятельный церковный организм». Просьба мотивировалась тем, что посещение Плимута для участия в богослужениях было сопряжено с большими трудностями: приходилось долго идти пешком или терпеть капризы моря, переправляясь на лодке. В магистрате сочли возникшую ситуацию «печальным фактом» и удовлетворили просьбу «очень неохотно»[569]. «И это, — писал Брэдфорд, — я боюсь, приведет Новую Англию к гибели, по крайней мере здешние церкви, и вызовет на них гнев Бога» (Б, 294). Прошло несколько лет, и возникли новые поселки — Маршфилд, Ситуэйт, Сэндвич, Тонтон, Ярмут, Барнстейбл.
Губернатор в немалой мере сохранял сепаратистские воззрения, а они уже не отвечали ни физическому, ни духовному состоянию колонии. Люди все больше заражались «эллертоновщиной», «аристократы» становились спесивыми, распадалась единая церковная община. Был убитый и казненный. В «Новом Ханаане» воспроизводились зло и пороки, от которых «святые» бежали в Америку. Они знали, что человек «испорчен». Им, однако, казалось, что в «Ханаане» делалось все возможное для очищения от «скверны». Они не ведали, что возникшие в их среде отношения социального неравенства в немалой степени сливались с унаследованными пороками и злом старого строя, от которого они спасались.
Сепаратистская церковь играла в этом процессе сложную роль. Она, как уже упоминалось, становилась орудием закрепления развивавшегося социального неравенства, но в то же время являлась хранителем нравственных норм, определяя их в основном привычными представлениями, которые сложились еще в годы скитаний. Этот процесс прослеживается в отношении Брэдфорда к социальным переменам в колонии.
Мы знаем, Брэдфорд испытывал страх перед крупным землевладением. Теперь — перед раздроблением конгрегации. То был страх перед утратой черт патриархальности в быте колонии, воспринимавшихся в свое время «святыми» как черты «Нового Ханаана», как богопоощряемое подобие библейскому образцу. Утрата этих черт вызывала у Брэдфорда не просто тоску по «доброму старому времени». Уходило то, что было ему очень дорого и что не возмещалось его растущим материальным благополучием. Ведь он верил, и верил искренне, в те «истины», в которых, пусть в самых малых долях и самой неясной форме, содержались элементы «крестьянско-плебейской ереси», в «истины», к которым он пришел не вдруг, за которые страдал и боролся.
«Истины» постепенно и понемногу деформировались. Вначале это происходило незаметно. Потом удовлетворяло нахождение в Священном писании корректирующей «истины». Позже такие поиски уже не обходились без душевного излома. Брэдфорд шел по тому же пути, что и Эллертон. Он был собственником и дельцом — «предпринимателем», не упускавшим материальной выгоды. Более того, он вел по пути Эллертона всю колонию. Однако внутренне Брэдфорд еще противился «эллертоновщине» — откровенному стяжательству любой ценой.
Весьма вероятно, что страхи и сомнения, которые беспокоили Брэдфорда в то время, в сочетании с возросшими трудностями по управлению колонией, с усталостью от долгого исполнения обязанностей губернатора, а также с чувством ответственности за недосмотр в «деле Эллертона» определили тот факт, что в 1633 г. Брэдфорд отказался от выставления своей кандидатуры на пост губернатора. Во всяком случае никаких данных, говорящих о конкретных мотивах отказа или недовольстве колонистов его правлением, не имеется. Губернатором избрали Эдварда Уинслоу. Перемена лиц на посту губернатора совпала с выходом из конгрегации одного из ее членов — Роджера Уильямса.
Роджер Уильямс родился в конце 1603 г.[570] в семье сукноторговца среднего достатка, проживавшего в оживленной деловой части тогдашнего Лондона — Лонг-Лейн. Его отец принадлежал к компании, которая являлась одним из коллективных пайщиков Виргинской компании. Семья была набожной и придерживалась англиканизма. Однако наивные детские религиозные представления Роджера не могли не осложняться происходившей вокруг него религиозной борьбой. В Лонг-Лейне и Коу-Лейне, куда переехала семья, жили бежавшие в Англию французские и голландские протестанты (от них он перенял знание их родных языков), там вылавливали сепаратистов. Не раз он мог быть свидетелем сожжения «еретиков». Иначе говоря, образ далеких колоний и картины религиозных преследований вошли в его жизнь с самого раннего детства.
Роджер посещал начальную и среднюю школу (grammar school). В 1617 г. поступил писцом к знаменитому Эдварду Коку — главному королевскому судье и одному из лидеров оппозиции, что приобщило юношу к политической борьбе того времени. Покровительствуя ему, Кок устроил Роджера в привилегированное учебное заведение — «Чартерхауз скул». По окончании курса Роджера направили в Кембридж, обеспечив стипендией. Университет был ареной острых религиозных споров[571], но Роджер, невидимому, не принимал в них активного участия. В 1627 г. он благополучно закончил университет и пробыл в нем еще полтора года. Однако магистерской степени он не дождался и покинул Кембридж, получив небольшое наследство, позволявшее вести самостоятельную жизнь. Он начал ее капелланом в Отисе, маноре пуританина сэра Уильяма Мэшема в графстве Эссекс. Там в 1629 г. Роджер женился на Мэри Бернард, служанке-компаньонке одной из местных дам.
Эссекс был тогда центром пуританизма и пуританской эмиграции. Склоняясь к пуританизму еще в университете, в Отисе Роджер Уильямс стал пуританским проповедником. Как полагают некоторые биографы, это послужило причиной разрыва с прежним покровителем — Коком, который был последовательным сторонником англиканизма. Конкретные причины отъезда Уильямса в Америку неизвестны. Если судить по его деятельности в Новой Англии, кроме других возможных причин, ими могли быть политика жестоких преследований, проводимая в Англии епископом Лодом, и переход Уильямса в лагерь радикальных пуритан.
В февраля 1631 г. Роджер Уильямс эмигрировал в Массачусетс, как к тому времени уже прочно именовалась колония пуритан в Массачусетской бухте. Молодого священника встретили радушно. Но очень скоро обнаружились его сепаратистские воззрения и произошел разрыв, так как прибывшие в 1630 г. новые руководители пуританской колонии отличались чрезвычайной ортодоксальностью и не терпели никаких отклонений от принятых ими религиозных воззрений. Спасаясь от неприятностей, Уильямс оказался в Новом Плимуте, не прожив в Массачусетсе и нескольких месяцев.
Священника приняли в конгрегацию, а потом избрали проповедником, и он стал помощником Ралфа Смита. По словам Брэдфорда, Уильямс был «человек благочестивый и усердный в делах церкви, имеющий много достоинств». «Проповеди его были хороши и получали одобрение». Он, правда, казался «очень непостоянным в суждениях», но это не помешало ему исполнять обязанности проповедника до 1633 г. «В этом году он стал высказывать странные суждения, а от них перешел к таким же странным действиям, что вызвало разногласия между ним и церковью, а в конце концов его недовольство, из-за чего он и покинул плимутцев несколько неожиданно» (Б, 299). Уильямс вернулся в Массачусетс.
Брэдфорд не указывает сути разногласий. Тем не менее их можно себе представить. Для этого следует вспомнить характер изменений в общественной жизни Плимута за 13 лет и знать, что Роджер Уильямс был сепаратистом и отличался горячей приверженностью к идеям, которыми он проникался в ходе жизни и размышлений. Следовательно, скорее всего разногласия возникли из-за расхождения при определении «истин», вероятнее всего религиозных. Появились они не сразу. Откуда же?
Сепаратистские убеждения «святых», не очень радикальные, с течением времени, как мы знаем, притуплялись. Сепаратистские убеждения Уильямса формировались позже, были еще очень свежи и заострились полемикой с пуританами Массачусетса. Уильямсу, бежавшему от них, Плимут мог казаться благодатным местом для проповеди сепаратистских идей. «Святым» в силу их формальной верности прежним идеалам его проповеди первое время не внушали опасений. Но если в 1632 г. Брэдфорд начал замечать пугавшие его изменения в жизни «Нового Ханаана», то разве эти изменения не должны были казаться злокачественными язвами на свежий взгляд сепаратиста-неофита Уильямса? Разве мог он не уловить тенденцию к сближению взглядов «святых» и пуритан? Не только в высоких сферах духа, но и в других вопросах. Биллингтон был, например, казнен по совету из Массачусетса: «Он должен умереть, и земля должна быть очищена от крови» (Б, 270). А «эллертоновщина»? В Массачусетсе ей не требовалось времени для созревания, ее привезли с собой из Англии, и в колонии она стала почти неприкрытой нормой жизни. Уильямс был тому свидетелем.
Таким образом, почва для разногласий между плимутцами и их новым священником существовала с самого начала. Если персонифицировать это утверждение, то можно сказать, что в лице Уильямса Брэдфорд времен Лейдена и первых дней Нового Плимута встретился с Брэдфордом начала 30-х годов. Кстати, Уильямсу в 1633 г., как и Брэдфорду перед отплытием из Лейдена, исполнилось 30 лет. Споря с Уильямсом, Брэдфорду приходилось отрекаться от части прежних убеждений и иллюзий молодости* Это не вызвало в нем, как это бывает у прямых и беспринципных отступников, озлобления к тому, кто мог казаться ему прямым укором. В критике Уильямса Брэдфорд очень сдержан. Более того, он записал и не исправил с течением времени в своей «Истории»: «…Я благодарен ему, несмотря на его резкие выпады и попреки, в той мере, в какой они справедливы… О нем следует пожалеть, за него следует молиться… Я верю, он принадлежит Господу и Господь проявит к нему свою милость» (Б, 299).
Покидая Плимут, Уильямс. оставил там друзей, даже среди очень влиятельных «святых». Один из них — Уинслоу, другой — Фуллер. Дьякон завещал Уильямсу участок земли и просил магистрат не взыскивать со священника долгов за лечебную помощь, которую он, Фуллер, оказывал проповеднику из личного расположения. Не был ли дьякон единомышленником Уильямса, спрашивает один из биографов последнего[572].
Главным врагом Уильямса был старейшина Брюстер[573], сохранявший свое влияние на членов конгрегации, имевший основания считать Уильямса своим соперником. Не только из-за разногласий в толковании священных текстов, но и из зависти к талантам проповедника. Тихий, ни на что не претендовавший Ралф Смит мог быть для него терпим, оставляя уверенность в том, что, замещая вакантное место священника, он, Брюстер, был как раз на своем месте и что ему не хватало только сана. При ярком и талантливом Уильямсе такой уверенности быть не могло.
Кроме религиозных, Уильямс имел к плимутцам и материальные претензии. Вспоминая свою жизнь среди них, он жаловался на то, что ему приходилось испытывать всевозможные трудности и добывать свой хлеб, «утомительно копаясь в земле, подобно большинству диггеров Старой и Новой Англии»[574]. Это обстоятельство нашло отражение в «Истории» Брэдфорда, хотя едва уловимое. Губернатор упоминает о «дружеском приеме» священника плимутцами «в соответствии с их небольшими возможностями» (Б, 299). Сам Брэдфорд, да и другие «аристократы», не копались в земле, «подобно диггерам». Зная последующую жизнь Уильямса, трудно представить себе, чтобы он мог пожаловаться на материальные и физические трудности и вспомнить о них через много лет, если они действительно не были достаточно серьезными.
Был и еще один пункт расхождений. Ранее говорилось, что плимутцы относились к своим непосредственным соседям-индейцам достаточно лояльно и не позволяли себе действий, подобных ликвидации Уэссагассета. Может быть, потому, что к этому не было повода. Во всяком случае мир не означал равноправия. Плимутцы считали себя полными и безраздельными хозяевами территории колонии и распоряжались ею по своему усмотрению, устраивая фактории, охотясь, ловя рыбу, вырубая лес и т. д. Для них не вставал вопрос, не повредит ли это соседям. В крайнем случае, как сделать, чтобы не спровоцировать опасного конфликта? Там, где такой угрозы возникнуть не могло, Стэндиш продолжал наводить страх на возможных противников, кого-то разъединяя, вставая на чью-то сторону, неожиданно нападая. Об этом умалчивает Брэдфорд, но это явствует из дневника Джона Уинтропа, губернатора Массачусетса[575].
Перед отплытием в Америку пилигримы одной из своих главных целей провозглашали распространение христианства среди индейцев. Эта цель указана в Соглашении на «Мэйфлауэр». Фактически пилигримы обращением «дикарей» никогда не занимались. Это, правда, было для индейцев много лучше чрезмерного миссионерского усердия соседей. А усердия не было, так как пилигримам хватало своих забот, зато не хватало людей и не имелось практики «обращения», которая к тому же считалась делом священников. Ни Лайфорд, ни Смит ею не занимались.
Роджер Уильямс был миссионером по натуре. Всю жизнь он убеждал, спорил, вел за собой, пропагандировал «слово Бога», искал «истину» и людей, до которых жаждал ее донести. Разве мог он пройти мимо тех, кто не ведал о «слове Бога»? Христианин, он верил в благо обращения, в спасение этим «невинных душ» индейцев. Но он не был фанатиком. Отправной точкой его миссионерской деятельности являлись сами индейцы, к которым он питал симпатию, чьи нравы и права уважал. Он действовал во имя Христа, но для индейцев. Поэтому священник стремился понять их и помочь им, хотел действительно найти в них «братьев», а не силой победить их души. И вместо миссионера он сделался защитником индейцев. Он не взывал к милосердию. Он требовал, чтобы колонисты считались с правами и нравами индейцев, прежде всего с жизненно важным для них правом на землю, где они родились и которая их кормила.
В специальном «Трактате», представленном магистрату, Уильямс оспаривал законность владения землей в колониях, основанного на чьем бы то ни было пожаловании, дарении, если на это нет согласия местных жителей-индейцев: «И королевский патент не может дать такого права, как ничто другое, кроме договоренности с туземцами»[576]. Крамольная идея в глазах плимутцев.
Забегая вперед, скажем, что после двух лет неравной борьбы, осужденный на изгнание Роджер Уильямс вновь был вынужден бежать из Массачусетса, где разошелся с пуританами и в религиозных вопросах, и в вопросе об отношении к индейцам, у которых на долгие годы и нашел убежище. Скажем еще, что он стал самым выдающимся пропагандистом свободы совести раннего периода истории английских владений в Северной Америке и утвердил ее в созданной им колонии (насколько это было возможно по тогдашним временам). В 1639 г. Уильямс ненадолго принял баптизм и тогда же, отказавшись от него[577], объявил себя «сикером» (seeker) — «искателем». Секта «искателей», существовавшая в то время в Англии, отрицала установление какого-либо постоянного вероучения и религиозных обрядов. Ее члены считали себя в непрерывном и вечном поиске духовной истины, озарение которой, по их представлениям, происходило светом собственной совести[578].
После всего сказанного о Роджере Уильямсе вряд ли приходится удивляться, что слова и дела этого священника показались в Плимуте «странными», что возникли «разногласия и недовольство», что он «покинул их». Роджер Уильямс «искал». Плимутцы, хотя и испытывали колебания, шли уже определившимся путем.