К весне 1622 г. колония начала испытывать острую нехватку продовольствия. Попытки приобрести его у индейцев не увенчались успехом. Те сами испытывали в нем нужду.

Поэтому плимутцы очень обрадовались, когда после первого испуга, вызванного появлением на горизонте незнакомого корабля, убедились, что он английский. То был «Спэрроу» — корабль их шефа и компаньона Уэстона. От него пришло письмо, датированное 12 января 1622 г. Выяснилось, что «Форчун» в Англию еще не прибыл, что купцы не хотят помогать колонии: «Они все время отвечают, что не поскупятся, когда услышат хорошие новости. До этого — ничего. Таковы ваши старые и честные друзья», — иронизировал Уэстон (Б, 129).

Луч надежды вспыхнул в сознании Брэдфорда, когда далее автор письма сообщал, что появление в Америке «Спэрроу» — доказательство его, Уэстона, истинно дружеского расположения к колонистам. Корабль он купил на собственные деньги в компании с другим купцом. Следующие слова письма погасили надежду: жителям Плимута корабль не везет ничего! И еще: семь его пассажиров — новые колонисты, которым Уэстон настоятельно просил дать кров, выделить семена для посева и продукты для пропитания, «чтобы они не теряли времени и сейчас же отправились валить деревья и раскалывать их, для того чтобы наш корабль был быстро загружен и не задерживался» (Б, 129). Прочитав все это, Брэдфорд, перефразировав один из псалмов (145, 3), сказал себе: «Не надейтесь на князей (еще меньше на купцов), на сына человеческого, в котором нет спасения» (Б, 130).

Было еще одно письмо от Уэстона, датированное 17 января 1622 г. Там прямо говорилось, что купцы собираются, придравшись к чему-нибудь, разорвать договор и выйти из дела. Уэстон предлагал объединить тех немногих, кто еще хотел участвовать в нем, и составить новый договор: «Сделав это, мы свободнее пошли бы вперед, поддерживая вас всем необходимым» (Б, 131).

Боясь вызвать панику среди колонистов, Брэдфорд не рискнул прочитать им письма. Он поделился их содержанием только со своими друзьями. Решили, ничего не сообщая, ждать новых вестей из Лондона и не отвечать на предложение Уэстона, которого заподозрили в каких-то махинациях. Людей его, правда, приютили, но не оставляли без присмотра. Вероятно, не без влияния старых плимутцев эти люди не очень спешили с выполнением непосильной работы, возложенной на них хозяином. «Спэрроу», не дождавшись ее результатов, ушел в Виргинию, где экипаж, изменив судовладельцам, продал корабль тамошним колонистам.

Пришло время, и голодные плимутцы посеяли с трудом сохраненные семена. Из последних сил они продолжали отстраивать поселок. Уже летом, в конце июня, приплыли «Чарити» и «Сван» (пиннаса) с 60 новыми колонистами. И опять без припасов для Плимута! И опять это были люди Томаса Уэстона, возглавляемые его братом Эндрю. Томас просил оказать все возможное содействие и гостеприимство! Полученные письма сообщили, что «Форчун» наконец добрался до Англии, что Томас Уэстон и остальные лондонские компаньоны поссорились окончательно. Он обвинял их в нежелании поддерживать колонистов и отправить в Америку остальных лейденцев. Они его — в намерении, отколовшись, создать отдельное колонизационное предприятие, что подтверждало прежнюю догадку Брэдфорда. Купцы уведомляли, что, выкупив пай Уэстона, они исключили его из дела. Одновременно они предупреждали, что новые колонисты — не пополнение плимутцам, а их конкуренты. Кашмен и Джон Пирс добавляли от себя: это «люди не для вас», это личности, «недостойные находиться в обществе честных людей», а также способные испортить отношения колонии с индейцами. «Таким образом, — записал Брэдфорд, ознакомившись с новостями, — все надежды, связанные с именем Уэстона, рассыпались в прах…» И о положении колонистов: «Они остались не только без помощи в своем крайне трудном положении, не имея ни продовольствия, ни предметов для продажи, но и под угрозой, что у них отберут то, что могла предоставить для их поддержания здешняя страна» (Б, 135).

Люди Уэстона у пилигримов не задержались (вероятно, их не задерживали). Морем они перебрались севернее, в Массачусетскую бухту, и обосновались близ индейской деревни Уэссагассет. «Чарити» в конце сентября – начале октября 1622 г. ушел на родину.

В Плимуте тем временем положение с продовольствием становилось критическим. Запасы зерна и муки иссякли. Охотники и рыбаки при всем старании не могли выручить многочисленных товарищей. Собирали съедобные ракушки, коренья, травы, ягоды, грибы, орехи. Неизвестно, дотянули бы до урожая, если бы не неожиданная помощь. Мимо, в поисках места для ловли рыбы, проплывал на своей «Бона Нова» капитан Джон Хэдлстон. Он бросил якорь у Плимута, чтобы сообщить о беде, постигшей виргинцев в марте. Узнав о затруднениях колонистов, капитан безвозмездно отдал им часть имевшихся у него продуктов.

Известие о виргинской «бойне», как когда-то воинственный демарш наррагансетов, заставило продолжить оборонительные работы, до которых долгое время не доходили руки голодных и истомленных людей. Соорудили «Форт на холме» (Fort Hill). Построенный в нем блокгауз стал центром поселка, местом богослужений и общих собраний. Так подошло время сбора урожая. Урожай порадовал. «Животы всех были заполнены» (Б, 139).

Как раз тогда плимутскую бухту посетил корабль «Дискавери» капитана Томаса Джонса, направлявшийся из Виргинии в Англию. На корабле находился секретарь виргинской колонии Джон Пори. Позже он описал свое посещение Нового Плимута: «…Что касается качеств здешних людей, то как бы было хорошо, если бы жители Южной колонии были настолько же свободны от злобы и пороков, как они. Их работоспособность и прилежание видны по их жилым постройкам, по палисаду, окружающему поселок, длиной в 2700 футов и гораздо более прочному, чем те, что я видел в Виргинии, а также, наконец, по блокгаузу, который они воздвигли на наиболее высоком месте и на который водрузили орудие, что обеспечивает их командной позицией над всей бухтой. Если говорить об их отношениях с индейцами, то они друзья со всеми своими соседями… Однако они бдительны и несут стражу днем и ночью»[495].

Такой представлялась колония постороннему наблюдателю, смотревшему на нее, может быть, слишком восторженно: после впечатлений от пережившей «бойню» Виргинии, после разговоров с Брэдфордом, который понимал, что рассказ Пори повлияет на отношение к пилигримам в Англии. Сам Брэдфорд хорошо знал, что «животы заполнены» только на время, что это ослабляет все сильные стороны колонии. Семян для следующего посева почти не оставалось, а это грозило новым голодом. Поэтому губернатор попросил Джонса продать колонистам предметы, годные для обмена с индейцами на продукты питания. Джонс согласился, но не был великодушен, как Хэдлстон. Он запросил за свои товары очень высокую цену. Ему платили дорогими бобровыми шкурками. «Но они были рады случаю и рады платить любую цену…» (Б, 139).

После ухода «Дискавери» с приобретенными бусами и ножами плимутцы на пиннасе «Сван», которой владели люди Уэстона, предприняли несколько торговых экспедиций к индейцам. Во время одной из них умер простудившийся Сканто. Экспедиции вообще оказались не очень удачными. Тем не менее в дополнение к имевшемуся небольшому запасу они принесли достаточно продуктов, чтобы Плимут мог перезимовать, хотя и с большим трудом. Иное дело Уэссагассет. По неопытности и из-за недостаточной организованности там не очень экономили запасы, привезенные из Англии, земледелием фактически не занимались, пополнение припасов с родины не поступало. Зимой 1622/23 г. разразилась катастрофа. Люди Уэстона умирали от голода. Часть из них в поисках пищи разбрелась по лесу, где некоторые погибли, а другие нашли приют у индейцев.

Сейчас мы подошли к событиям, ход которых удается проследить по источникам, проливающим на них совершенно различный свет. Имеются в виду уже знакомая читателю «История» Брэдфорда и «Новый английский Ханаан» Томаса Мортона.

Мортон (1578–1647)[496] — джентльмен, юрист по образованию, человек эрудированный, энергичный и остроумный. В середине 20-х годов прибыл в Новую Англию. Через некоторое время между Мортоном и руководителями Нового Плимута возник острый конфликт (о нем еще пойдет речь). В результате пилигримы выслали Мортона из страны.

«Новый английский Ханаан», или просто «Новый Ханаан»[497], как принято называть эту книгу, — памфлет, прославляющий вынужденно покинутую автором страну и поносящий пилигримов. В этом смысле следует понимать и название: с одной стороны, как возвышающую апологию, а с другой — как уничтожающую иронию. В целом книга Мортона полна задорного юмора и колкого сарказма, очень эмоциональна. Это, а также явная пристрастность автора не могли не сказаться на изложении фактов, во всяком случае на их оценке, что должно быть учтено. Однако при изложении тех же фактов Брэдфорд, при всей его внешней беспристрастности, выступает как лицо заинтересованное, в чем-то даже более, чем Мортон, что также нельзя упускать из виду.

Чтобы дать более полное представление о Мортоне и его труде, скажем несколько слов о той его части (книга 1 и 2-я), где автор описывает страну и ее коренных обитателей. Новая Англия, по его словам, — «шедевр природы». «Если искусство и трудолюбие сделают столько же, сколько предоставила Ханаану природа, то не будет во всем свете места лучшего для процветания и отдыха…» (М, 3, 10).

Говоря об индейцах, Мортон высказывал столько уважения, понимания и симпатии, сколько, пожалуй, никто из писавших о них в то время, даже из доброжелателей. Например: «…я нашел индейцев Массачусетса более гуманными, чем христиане, и они были гораздо гостеприимнее; не я приноравливался к ним, а они ко мне, хотя большинство людей, с которыми я высадился, разбрелось или погибло, и нас было очень немного. Я знаю, принято считать неизбежным, что когда встречаются две нации, то, прежде чем можно надеяться на установление между ними мира, одна должна управлять, а другая — подчиняться; я знаю, Вы скажете, что стыдно и позорно для христиан подчиняться правлению дикарей. Я думаю иначе, по крайней мере мой опыт подтверждает следующее: чем больше дикарей, тем больше гостеприимства, чем больше христиан, тем хуже вас принимают, и это может подтвердить всякий беспристрастный колонист» (М, 77–78).

Приступая непосредственно к изложению интересующих нас событий, начнем с момента встречи плимутцев с людьми Уэстона, которые прибыли на «Чарити» и «Сван».

По Брэдфорду, их приняли весьма дружески. Учитывались услуги, оказанные колонии их хозяином, проявлялось необходимое «христианское милосердие». Гостей разместили в собственных домах, кормили, лечили. Но они были недисциплинированны, скупы, нечисты на руку. Они ничем не поделились из своих запасов, а уезжая в Уэссагассет, бросили своих больных (Б, 136–137).

По Мортону, хозяева Плимута, проявив дружелюбие, по крайней мере внешне, «тем временем совещались, как им выгоднее поступить, напевая: «Frusratu sapit qui sibi non sapit…»[498]. Когда плимутцы заметили, что запасы провизии людей Уэстона на совместных празднествах сильно поуменыпились, они срочно отправили тех в место, именуемое Уэссагассет. Оставив их в трудном положении, поспешили уехать» (М, 72).

Если вспомнить, в какой момент прибыли люди Уэстона, мнение о них Кашмена и Джона Пирса, их положение как конкурентов, то картина, нарисованная Мортоном, представляется нам правдоподобной, а действия плимутцев, которые он описывает, до известной степени оправданными, допускающими поверить и в слова Брэдфорда. И Брэдфорд, и Мортон в один голос говорят о трудном положении людей Уэстона в Уэссагассете. Непримиримые расхождения начинаются позже.

Мортон посвящает специальную главу описанию похода плимутцев под командованием «великого капитана», как он иронически именует Стэндиша, в Массачусетс (так постепенно стали называть край, прилегающий к Массачусетской бухте). Здесь, по словам автора «Нового Ханаана», плимутцы похитили с индейской могилы украшавшие ее бобровые шкурки. Вождь близлежащей индейской деревни высказал англичанам свое возмущение. Тогда Стэндиш и его солдаты задали индейцам такую острастку (вождь был ранен), что те «никогда больше не отваживались спорить с ними» (М, 73). У Брэдфорда нет упоминания об этом случае. Мы знаем от него только то, что пилигримы действительно побывали в Массачусетской бухте и приобрели там меха.

Изложив историю об ограблении могилы, Мортон переходит к рассказу о другом случае ограбления, теперь одним из людей Уэстона. По его утверждению, этот человек очистил лесной склад индейцев, за что как мародер был казнен товарищами (М, 74–75). Брэдфорд не упускает возможности упомянуть о совершенном преступлении. Кроме того, он внушает мысль, что оно не было единичным, что грабежи и плохое отношение людей Уэстона к индейцам «вынудили тех составить заговор против англичан» (Б, 142). Во время посещения делегацией пилигримов больного Массасойта вождь якобы сообщил им, что индейцы Уэссагассета «решили перерезать людей Уэстона за причиненный вред и несправедливость, используя их теперешнюю слабость. Для выполнения этого замысла они подговаривали других индейцев примкнуть к их заговору. Полагая, что плимутцы будут мстить за смерть людей Уэстона, они решили расправиться и с этими англичанами, призывая его, Массасойта, присоединиться к ним» (Б, 143).

Далее в обеих книгах повествуется о событии, которое Брэдфорд называет «спасением людей Уэстона» (Б, 144), а Мортон «избиением дикарей Уэссагассета» (М, 75).

По Мортону, после казни упомянутого мародера к индейцам Уэссагассета приехали плимутцы якобы для торговли. Во время обеда, когда хозяева угощались привезенной гостями свининой, «не подозревая какой-либо западни», англичане неожиданно набросились на них и закололи всех «их же собственными ножами». Одного, оставшегося в живых, повесили. Сделав свое кровавое дело, ничего не сообщив людям Уэстона, они сели в лодку и уплыли. Узнав о побоище, но не ведая, кто учинил его, вождь соседнего племени напал на Уэссагассет и перебил ночью застигнутых там англичан, спавших и беззащитных. Мортон заключал: «Если плимутские колонисты действительно желали добра мистеру Уэстону или его людям, почему они просто не арестовали индейцев и не подождали прихода других англичан? Кто в результате их злодеяния потерял жизнь и чье поселение распалось, как можно судить, из-за страха мести со стороны индейцев, возмущенных жестоким поступком? …Дикари Массачусетса, которые не ведали, откуда и для какой цели пришли те люди, но знали о совершенном ими беспричинном зле, стали с тех пор называть английских колонистов «вотавкенанге», что на языке дикарей означает «коварные убийцы», или «головорезы»; и это наименование перешло также на тех, кто приезжал туда позже с добрыми намерениями…» (М, 76).

У Брэдфорда об избиении индейцев нет ни слова. Он лишь мимоходом замечает, что сведения об индейском заговоре «были серьезно обсуждены». После этого Стэндиш получил приказ отправиться на боте с небольшим отрядом в Уэссагассет. Прибыв туда, капитан нашел людей Уэстона «в ужасном положении» и в полном разброде. Он снабдил их небольшим количеством съестных припасов и предложил им плыть в Новый Плимут, чтобы там ожидать Уэстона, который должен был вскоре приехать в Америку, или отправиться в какое-либо другое место, по их желанию. Большинство предпочло больше не встречаться с пилигримами. «Таков был конец тех, кто некоторое время назад хвастался своей силой…» (Б, 143–144).

Рассказ экспансивного Мортона, при возможных натяжках, ближе к истине, чем рассказ «святого» Брэдфорда. Это становится очевидным при знакомстве с дополнительными источниками.

Через год после событий в Уэссагассете в Лондоне была опубликована небольшая брошюра, написанная Э. Уинслоу и названная «Добрые вести из Новой Англии»[499]. В ней говорилось, что указанным событиям предшествовала ссора Стэндиша с индейцами во время его торговых экспедиций. В результате в феврале 1623 г. индейцы деревни Маттачист на мысе Код (будущий Ярмут) и пришедшие туда другие индейцы «намеревались, объединившись, убить» капитана и его людей. В марте в деревне Маномет известный воин Ватавамат (Витувамат) грозил уничтожить всех англичан. В обоих случаях бдительность Стэндиша предотвратила нападение[500].

Джон Смит, который воспроизводил в своем труде обстоятельства, связанные с «заговором», со слов Уинслоу, внес, вероятно, представляя себе существо маневра плимутцев или зная о нем, своеобразный нюанс в описание событий: «Тогда они поручили Стэндишу и восьми избранным для этого колонистам под видом торговли устроить западню…»[501].

Стэндиш, продолжал Уинслоу, направился в Уэссагассет, где распорядился людьми Уэстона. Там к нему пришел индеец и принес для продажи меха. Стэндиш заподозрил его в недобром. Как раз в этот момент другой индеец, Пексаут (Пекснот), приблизился к Хобомоку и сказал, что ему известно намерение капитана убить всех здешних индейцев. Он добавил: «Мы его не боимся». После этого он начал угрожать англичанам. К нему присоединился Ватавамат. Чтобы сократить довольно длинный рассказ Уинслоу[502], обратимся опять к изложению Смита, которое сохраняет суть дела: «Все это Стэндиш вначале перенес терпеливо, но на другой день, видя, что ему не удается собрать много индейцев вместе, а только двух скандалистов и еще двух, он, находясь вместе с остальными своими людьми в удобном для этого помещении, одной рукой выхватил у Пекснота нож, а другой — согнув ему шею, перерезал горло, остальные убили Ватавамата и другого индейца, а захваченного юношу, брата Ватавамата, такого же подлеца, как он сам, повесили. Приходится удивляться, как долго и бесстрашно они сопротивлялись, все израненные, не произнося ни звука, пока не испускали последний вздох… Поселок Стэндиш оставил под охраной людей Уэстона; было убито еще три дикаря; узнав об этом, индейцы убежали из своих домов»[503].

На следующий день плимутцы встретились с группой индейцев, которые обстреляли их из луков. Завязался недолгий бой. Индейцы бежали. Многие из них, загнанные в болота, погибли от голода, холода и болезней. Уинслоу заканчивал рассказ, убеждая, что вмешательство небес спасло пилигримов в момент, когда они были «на краю пропасти», не ведая о грозящей им опасности[504].

Однако пилигримам не удалось оправдать жестокое кровопролитие ссылкой на ничем не подтвержденный «заговор» и на вмешательство высших сил, которые их руками покарали индейцев. Не одобрили действий пилигримов даже многие их друзья. Их духовный пастырь и наставник писал из Лейдена: «Что касается убийства тех несчастных индейцев… О! Насколько было бы лучше, если бы вы обратили нескольких из них в христианство, прежде Чем убить хотя бы одного из них; кроме того, там где кровь пролита однажды, она еще долго течет после этого, не останавливаясь. Вы скажете: они заслуживали этого. Я допускаю, но не были ли они спровоцированы теми жестокими христианами (людьми Уэстона. — Л. С.)? К тому же, не будучи их правителями, вы должны были беспокоиться не о том, чего они заслужили, а о том, что вы неизбежно причините страдания. Я не вижу необходимости причинять эти страдания, особенно убивая так много людей (а, как видно, если бы смогли, убили бы и больше)… Подумайте, следует ли вам в подобных случаях использовать капитана, которого я люблю и которого Бог послал вам на пользу, но прибегать к его услугам следует умело» (Б, 172–173).

Брэдфорд писал не по следам событий («История» начата в 1630 г.). Он мог считать, что случившееся в Уэссагассете — незначительный эпизод, не заслуживающий специального описания. Скорее, он избегал говорить об этом. Но нужно отдать справедливость Брэдфорду, он оставлял возможность познакомиться с фактами. У него есть упоминание о брошюре Уинслоу (правда, в другой связи) и приводится цитировавшееся выше письмо Робинсона. Иначе говоря, и при изложении событий в Уэссагассете Мортон оказывается в основном более точным и правдивым рассказчиком.

Представления американцев о рейде Стэндиша уже очень давно связаны с идеализацией ими жизни и поступков «отцов-пилигримов», а также тех побудительных мотивов, из-за которых американская литература превратила трагическую историю вытеснения индейцев в героическую эпопею «западной границы», где белая кожа символизировала добродетели и мужество, а также право на землю «дикарей», на убийство «краснокожего», заведомо «коварного» и «жестокого». Применительно к рейду Стэндиша это нашло выражение в поэме «Сватовство Майлза Стэндиша» Лонгфелло.

Поэт, изображая военный совет пилигримов по случаю известия о «заговоре» индейцев, писал:

Стэндиш выступает в поход. Достигнув индейской деревни, капитан начинает мирный обменный торг с ее жителями. В ходе этого занятия англичане вместо ожидаемых индейцами одеял стали предлагать им Библию. «Сразу их тон изменился и стал задорно хвастливым». Совершено, дает понять автор, святотатство (но не издевательство ли над индейцами, спросим мы, предлагать совершенно ненужный и непонятный им предмет?). Атмосфера особенно накаляется, когда гигант Ватавамат начинает глумиться над капитаном, указывая на его малый рост, выражая сомнение в его силе и храбрости. А тут Стэндиш обнаруживает, что индейцы готовят нападение: «Крались все ближе они, сужая петлю засады». Капитан решил действовать:

Стэндиш еще долго рыскал по лесам, «готовя погибель враждебным индейским отрядам. Звук его голоса вскоре внушать стал ужас народам»[505].

Как можно видеть, упомянутая традиция американской литературы увлекла даже Лонгфелло, чей гуманизм и сочувственное отношение к индейцам общеизвестны. Может быть, не случайно он связал рейд Стэндиша с рассказанной нами ранее историей о змеиной шкуре, присланной в Плимут наррагансетами. Это придавало расправе над индейцами вид спровоцированного поступка. И все же поэту претило жестокое кровопролитие. Поэтому героиня его поэмы «глаза отводила» от мертвой головы Ватавамата, «радуясь в тайне тому, что не стала женой капитана».

В американской историографии рейд Стэндиша обычно подается в духе Лонгфелло, но без переживаний, которыми наделил поэт свою героиню[506]. Иногда с оправданием жестокости англичан: «Больше не было беспокойства со стороны индейцев долгие годы»[507].

Встречается и другой подход. Джордж Уиллисон назвал пятнадцатую главу своей книги «Ликвидация Уэссагассета». Весьма убедительно он вскрыл мотивы операции плимутцев: избавление от беспокойных конкурентов — людей Уэстона, скупавших меха у индейцев, с которыми эти люди жили в мире, что усиливало их позицию как конкурентов. Именно поэтому пилигримам потребовалось нанести удар и по тем, и по другим, что они и сделали, выселив людей Уэстона под предлогом их неумения поддерживать отношения с индейцами, что якобы угрожало безопасности Нового Плимута, и устроив бойню индейцам под предлогом предотвращения «заговора», направленного против англичан.

Уиллисон, кроме прочего, обращает внимание на неувязку, обнаруживаемую в рассказе пилигримов о событиях в Уэссагассете. Действительно, внимательно прочитав их свидетельства, можно убедиться, что Стэндиш отправлися в поход еще до прибытия делегации, посетившей Массасойта и принесшей известие о «заговоре»[508]. «Истина очевидна и состоит в том, что история была сфабрикована после события, чтобы оправдать серию предательских действий, в которых пилигримам всегда было немного совестно признаваться», — заключал Уиллисон[509].

Ликвидацию Уэссагассета завершили выдворением из Новой Англии самого Томаса Уэстона. Он прибыл в страну уже после описанных событий. На лодке направился в Уэссагассет. Поднявшееся волнение опрокинуло лодку, к счастью, недалеко от берега. Купец спасся. Пешком, ограбленный по дороге индейцами, добрался до Плимута. Здесь возможного истца встретили очень холодно и постарались поскорее от него избавиться. Помог случай. Совет Новой Англии прислал тогда в Америку своего уполномоченного для управления всеми принадлежавшими совету владениями (сентябрь 1623 г.). Пилигримы поспешили представить внезапно обретенному начальнику гибель Уэссагассета как результат недостойного поведения тамошних колонистов, неудачно подобранных Уэстоном, человеком безответственным, который своим приездом мог внести в жизнь поселенцев Новой Англии пагубную дезорганизацию. Новоявленный администратор поверил наветам плимутцев, может быть, потому, что сам обосновался в Уэссагассете. Во всяком случае он приказал бывшему шефу пилигримов покинуть страну. Уэстон увел свой «Сван» в Виргинию, позже перебрался на родину. До конца жизни он проклинал коварных пилигримов.

В период между ликвидацией Уэссагассета и высылкой его хозяина в Новом Плимуте произошли важные перемены. Перед этим пережили трудную полуголодную зиму. Наступала весна 1623 г. «Все это время ничего не было слышно о помощи людьми и продовольствием, и никто не знал, когда можно было их ожидать. Тогда они начали думать, как им вырастить возможно больше зерновых и получить значительно больший урожай, чем раньше, чтобы не страдать от голода. Наконец, после долгого обсуждения губернатор (по совету главных плимутцев) разрешил, чтобы каждый сеял и выращивал хлеб для себя лично и полагался в этом деле только на себя; во всем остальном все должно было идти по ранее установленному порядку. Для каждой семьи выделили участок земли в соответствии с числом ее членов, но только на текущее время (без права наследования), присоединив детей и несовершеннолетних, не имевших родственников, к какой-либо семье. Эта мера принесла большой успех; она сделала всех работящими, и было посеяно больше, чем если бы это делалось по указанию губернатора или какого-нибудь другого лица, что избавило от многих осложнений и доставило всем большое удовлетворение. Женщины теперь отправлялись в поле добровольно и брали с собой малышей, которых тоже приспосабливали к делу. При прежних условиях они бы ссылались на болезни и неспособность работать, а в случае, если бы их заставили работать, они бы считали это тиранией и угнетением.

Опыт общего хозяйства, которое старались вести несколько лет, при этом с людьми набожными и рассудительными, убеждает в ошибочности суждений Платона и других древних, кому кое-кто рукоплескал и в более поздние времена, будто люди, отказавшись от собственности и создав общее хозяйство и имущество, сделаются счастливыми и процветающими, как если бы они были мудрее Бога. Для здешнего сообщества такое хозяйство, пока оно существовало, принесло много путаницы и беспокойства, а также замедлило развитие многих начинаний, которые могли бы принести им выгоды и удобства. Молодые мужчины, наиболее способные к труду и выполнению других обязанностей, роптали, что они должны тратить свое время и силы, работая без всякой компенсации за других мужчин, женщин и детей. Сильный взрослый мужчина имел столько же одежды и продуктов, сколько слабый и неспособный выполнить и четверти той работы, которую выполнял первый; это была обидная несправедливость. Пожилые и уважаемые люди, будучи уравненными в продуктах, одежде и т. п. с более молодыми, а то и юными, считали это неуважением к себе. Так как замужних женщин принуждали обслуживать других мужчин, готовя им пищу, стирая им белье и т. д., то они расценивали свое положение как рабское, а многие мужья не могли смириться с этим. Исходя из того, что все имели одно и то же, колонисты думали, что они в равных условиях и все обладают одинаковыми качествами, и хотя это не разрушало отношений, которые Бог установил между людьми, это во всяком случае во многом повредило взаимному уважению, которое им следовало поддерживать. А будь это другие люди, могло быть и еще хуже. Пусть не говорят, что дело не в системе, а в испорченности людей. Я отвечаю: видя, что все люди испорчены, Господь в мудрости своей предусмотрел другую систему, более для них подходящую» (Б, 146–147).

В приведенном отрывке Брэдфорд исключительно ярко и метко определил мотивы, побудившие колонистов Плимута осуществить реформу. Губернатор не мог, разумеется, предвидеть, что аргументы, которые он использовал для доказательства порочности системы хозяйства, существовавшей в колонии в первые годы, будут более трех столетий использоваться как серьезное оружие противниками «коллективизма» и «коммунизма». Как уже говорилось, такие противники среди американских историков полагают или делают вид, что уравнительная эксплуататорская система, навязанная поселенцам Виргинии и Нового Плимута, являлась типичным образцом «коллективизма» и «коммунизма», которые таким образом доказали свою несостоятельность и неспособность ужиться на американской земле.

Есть среди американских историков и такие, кто опровергает это мнение. В частности, Сэмюэл Элиот Морисон, имея в виду реформу 1623 г., писал: «Это мудрое решение считается ударом по коммунизму и началом «американского образа жизни». Однако отменили не коммунизм, а чуть смягчили очень примитивное и обременительное рабство, которое было введено английскими капиталистами»[510]. «Так было сделано, — не менее справедливо заключал Эндрюс, — заметное продвижение к частному владению землей…»[511]. Добавим: пилигримы теперь встали прочнее на тот путь, который они хотели избрать, споря с купцами при заключении договора, намечавшийся Соглашением на «Мэйфлауэр», а также решением строить частные дома и распределять среди колонистов приусадебные участки. Добавим: реформа приближала их умеренные сепаратистские религиозные взгляды к созданной этой реформой экономической действительности, где социальная несправедливость явствовала не со всей очевидностью, а собственность становилась осязаемой явью.

Мы помним, что Кашмен, навестивший Новый Плимут, с трудом заставил сохранить старую систему хозяйства, и на пилигримов, не страшись они голода, вряд ли подействовали бы его ссылки на Священное писание. Отмена же старой системы «доставила всем большое удовлетворение», и, следует полагать, не стоило никакого труда убедить колонистов в том, что «Господь в мудрости своей предусмотрел другую систему». Мы еще не раз увидим различия в толковании «слова Бога» в зависимости от условий жизни и положения, занимаемого в обществе.

Утверждение А. С. Самойло, что «весной 1623 г. поселенцы потребовали выделения индивидуальных наделов»[512], многозначительно, но ничем не подтверждается. Кто у кого потребовал? Это требование отстаивалось лейденцами еще во время переговоров с купцами, до отъезда в Америку. Оно отстаивалось теми, кого Самойло исподволь хочет выдать за противников реформы. Но эти люди, если и сомневались, вводить ли реформу, то только опасаясь нарушить договор с купцами. Это означало бы порвать последние связи с родиной и утратить последний шанс на материальную поддержку оттуда. Именно эти люди в первую очередь и более других выиграют от реформы.

Другую крайность можно обнаружить в статье К. С. Гаджиева. «Отцы-пилигримы» (и Робинсон) предстают в ней как поборники равенства и приверженцы общего хозяйства. Лишь «объективные условия жизни», по словам автора, «спутали их карты». Одновременно то, что в какой-то мере можно отнести к влиянию «плебейско-крестьянской ереси» на идеологию пилигримов (о чем мы уже говорили и будем говорить еще не один раз), в статье определяется неудачным словом «блеф»[513]. Отмечая это, мы не забываем, что К. С. Гаджиев — первый советский историк, подступивший к анализу сложной проблемы американского пуританизма колониального периода. Но вернемся к реформе.

Каждая семья получала 1 акр земли на человека, не считая уже имевшихся приусадебных участков, сроком на один год, точнее — до конца сбора урожая с правом распоряжаться им по своему усмотрению. Распределялась земля, прилегавшая к поселку. Это обеспечивало возможность быстрого сбора людей по военной тревоге, облегчало контроль над деятельностью и поведением колонистов. В соответствии с размерами семейного надела раздали семена. Определенная доля урожая должна была передаваться в пользу специалистов, труд которых шел на общую пользу и не прерывался во время полевых работ (рыбаки, плотники и др.), а также в пользу «public officers» — лиц, исполнявших общественные обязанности (губернатор, капитан и др.). Других колонистов все время, от начала полевых работ до конца сбора урожая, можно было использовать для общих нужд колонии только в случае самой крайней необходимости. Сохранение «ранее установленного порядка» означало, что в остальное время «любой человек мог быть использован для исполнения любых обязанностей, которые считались необходимыми для общей пользы»[514].

Дальнейший отход от коллективизма резче обозначил социальное неравенство. Наиболее четко это проявилось в том, что сервенты земли не получали. Губернатор и близкие к нему люди, которые осуществляли реформу, приобрели возможность использовать наделение землей в интересах проводимой ими политики и в своих собственных. Так, «чужак» Джон Биллингтон — «профан», по мнению Брэдфорда, на семью из 4 человек получил почему-то 3 акра земли. Губернатору, который жил один, выделили 3 акра. Стэндишу, тоже одному, — 2 акра. Землю ближе к городу (69 акров на 51 человека) получили пассажиры «Мэйфлауэр», подальше (33 акра на 35 человек) — пассажиры «Форчун»[515] (индивидуальные участки распределялись по жребию)[516]. Можно возразить: так справедливо отмечались заслуги и наказывались пороки (или была соблюдена какая-то оставшаяся неизвестной формальность). Верно. Однако без обусловленных законом рамок любое поощрение или наказание может оказаться в руках власти средством давления и подкупа.

Реформа обеспечила хорошее проведение посевных работ, но результатов следовало ожидать еще целое лето. До этого времени продовольственная проблема оставалась нерешенной и чрезвычайно острой. Чтобы остановить вновь подступавший голод, договорились создать специальные группы по добыче съестных припасов. Выделили несколько мужских команд по шесть-семь человек на единственный бот: для непрерывной сменной ловли рыбы. В лес направили несколько охотничьих отрядов. Женщины собирали в окрестностях поселка грибы, ягоды, съедобные ракушки, орехи. И как бы нарочно испытывая силы, стойкость и дух колонистов, небо не цринесло дождей ни в мае, ни в июне. Всходы на полях и огородах засыхали. Когда в бухту вошел корабль «Плантейшн» знакомого нам виргинца Френсиса Веста, к нему обратились за помощью. Он согласился продать излишки гороха, но заломил такую цену, что колонисты предпочли еще туже затянуть пояса. Капитан, вероятно, не пожалел о неудавшейся сделке. Патрулируя в качестве «адмирала Новой Англии» вверенные ему воды, он очень скоро понял, что съестные припасы здесь дороже золота. Понял он также, что на него возложена бессмысленная задача охраны пустынных берегов. «Плантейшн» ушел в Виргинию. Вскоре порадовались, что сделка не удалась, и плимутцы. Выпавшие дожди возродили их поля, сады и огороды.

Ушел «Плантейшн», а через две недели в бухте Плимута появился «Энн» Уильяма Пирса, а еще через 10 дней — пиннаса «Литл Джеймс» Джона Бриджа. Прибыло 60 новых колонистов. «Некоторые из них оказались очень полезными и стали достойными членами сообщества», «некоторые же — настолько плохими, что их на следующий год пришлось отправить обратно домой» (Б, 132). К «хорошим» губернатор относил вновь прибывших лейденцев (32 человека)[517]. «Плохие» проявили себя не сразу. Вначале определились «не самые подходящие», как назвал их Кашмен в сопроводительном письме (Б, 154). То были колонисты (10 человек), не принадлежавшие к конгрегации, приехавшие на собственные средства и не являвшиеся компаньонами старого предприятия, так называемые «частники» (those that came on their particulier). Губернатору предписывалось выделить им земельные участки за пределами территории, используемой колонистами-компаньонами.

С появлением кораблей подтвердились уже доходившие известия о сложностях с патентом на колонию (Б, 149–151). Если ранее Джон Пирс был лишь «юридическим лицом» предприятия, то 22 апреля 1622 г. он приобрел прежний патент у Совета Новой Англии в личную собственность. Как видно, он хотел стать полным хозяином колонии и изменить установившиеся в ней порядки. Он снарядил экспедицию, но из-за неисправности корабля она не достигла Америки. Воспользовавшись неудачей Пирса, лондонские компаньоны пилигримов предложили ему продать патент. Он согласился. Документ, когда-то стоивший ему 50 ф. ст., обошелся компаньонам, как они писали, в 500 ф.[518]

Первым предал пилигримов Уэстон, вторым — Пирс. Не предъявят ли купцы теперь какое-нибудь непосильное или разрушительное требование? Не служит ли признаком этого появление в колонии «частников»? Даже Робинсон не выполняет своего обещания и не приезжает в Плимут. Боясь оказаться перед неожиданно свалившейся бедой, плимутцы решили направить в Лондон своего полномочного представителя, избрав для этой роли Эдварда Уинслоу. Он отбыл на «Энн», который нагрузили лесоматериалами. Вновь отправили бобровые шкурки. Кроме всевозможных инструкций и писем, посланец вез с собой рукопись упомянутых ранее «Добрых вестей из Новой Англии», опубликованием которой надеялись поднять престиж колонии и авторитет ее руководителей — залог необходимого веса в предполагаемых переговорах с купцами, членами Совета Новой Англии и королевскими чиновниками.

«Энн» ушел, оставив колонистам очень немного припасов. «Литл Джеймс» приступил к ловле рыбы, но, как выяснилось, не для плимутцев! Дополнительная неприятность к проблеме пропитания, которая, казалось, была разрешена хозяйственной реформой. Старые колонисты с большим неудовольствием думали о том, что им придется выделить немалую часть своих запасов из будущего урожая вновь прибывшим. Последние, особенно «частники», в свою очередь не были расположены делиться со старожилами привезенными продуктами. Посовещавшись, решили, что до следующего урожая каждая из групп будет пользоваться тем, чем располагает.

«Частникам» выделили землю на тех же основаниях, что и старым колонистам, а также места в поселке для строительства домов. Им оказали необходимую помощь в первые дни устройства, освободили временно от значительной части общественных работ, но обязали выполнять все принятые ранее и все будущие законы и установления, регулирующие жизнь колонии. Опасаясь, что «частники» могут какими-либо самовольными действиями нарушить мир, установленный с соседними племенами, им временно запретили торговать с индейцами — до окончания их соглашения с купцами. Но дело, как можно полагать, заключалось не только в стремлении поддержать мир с индейцами. Так пресекалась возможность конкуренции в важнейшей отрасли хозяйства — мехоторговле. Уэссагассет был ликвидирован не для того, чтобы держать соперников у себя в доме и чтобы дать возможность купцам расколоть поселение на независимые, а то и враждебные группировки. На каждого «частника»-мужчину (старше 16 лет) возложили повинность — для «поддержания управления» и «обеспечения общественных должностей» сдавать в общий склад по 1 бушелю маиса (или что-нибудь равноценное). Кроме прочего, это было, несомненно, дополнительным средством подчинения «частников» местной власти. Перечисленные условия совместного проживания были закреплены специальным соглашением (Б, 158).

Пока новички устраивались, подошло время уборки урожая. «И результат их индивидуальной работы на полях стал очевиден: все так или иначе сумели обеспечить себя на год, а наиболее способные и работящие имели излишки и могли продавать кое-что другим, так что больше они уже не испытывали с этого времени общей нужды или голода» (Б, 157).

Обращает на себя внимание слово «общей». Оно означало: с отходом от общего хозяйства и появлением частных владений не стало «общего голода» или «общей сытости», пусть относительной. Колонисты вступили в новую фазу отношений, когда кто-то мог продавать излишки, а кто-то вынужден был голодать, лишенный помощи, не имея средств на покупку необходимого. То была почва для углубления социального неравенства, пока еще не ставшая тучной. Ведь все, кроме сервентов, пользовались равными правами на землю, если не считать уже сделанных исключений. Однако число возможных работников в той или иной семье, качество земли на отдельных участках, наличие инвентаря и т. п. служили удобрению почвы, на которой взрастало социальное неравенство. Все это, однако, еще не очень бросалось в глаза. Первый урожай прежде всего обезопасил наконец поселенцев от голода.

Не обходилось, правда, без неприятностей. Как упоминалось, в сентябре появился правитель Новой Англии. То был Роберт Горджес, сын главы Совета Новой Англии Фердинандо Горджеса. Приезд правителя автоматически лишал Новый Плимут его самостоятельности. Брэдфорд становился всего-навсего ассистентом Горджеса в пределах поселка пилигримов, причем временным — до утверждения или смещения советом по рекомендации правителя. Однако, не найдя для себя достойного поля деятельности, Горджес, «разобрав» дело Уэстона, покинул Новую Англию. Небольшое число привезенных им колонистов, оставленных в Уэссагассете, частью разбрелись, частью перебрались в Виргинию или на родину, частью осели в Плимуте.

Едва успокоились после отъезда Горджеса, вспыхнул пожар. Его удалось погасить, но причиненный им вред был очень ощутителен. В марте 1624 г. во время бури затонул «Литл Джеймс». Тем не менее общее положение колонии внушало в то время оптимистические надежды. Это нашло отражение в труде Джона Смита, где под заголовком «1624. Нынешнее состояние Нового Плимута» говорилось: «В Новом Плимуте около 180 жителей, некоторое количество крупного рогатого скота и коз, много свиней и домашней птицы; 32 жилых дома, 7 из которых сгорели во время пожара прошлой зимой, а также на 5 тысяч фунтов остального имущества и товаров; город занимает территорию в полмили в окружности… Они построили солеварню и коптильню, что позволяет им запасать пойманную рыбу. В нынешнем году нагрузили корабль в 180 тонн…»[519].

Упомянутые Смитом солеварня и коптильня строились на месте основанной пилигримами рыболовецкой фактории на мысе Энн — крайней северной точке Массачусетской бухты, довольно далеко от Плимута[520]. Мастер, руководивший строительством, оказался неквалифицированным, а к тому же, оставленный без присмотра, по небрежности почти дотла сжег коптильню. В 1623 г. недалеко от мыса Энн обосновались 30 англичан из Дорчестера.

Смит не знал, что увеличение числа поселенцев, а следовательно административных и хозяйственных забот губернатора колонии, вызвало необходимость выделить последнему несколько постоянных помощников. Общее собрание избрало пять человек (позже станет семь), которых называли «ассистентами» (assistants). Губернатор и ассистенты составляли «магистрат» (magistracy). Среди ассистентов оказался уже исполнявший подобную должность Исаак Эллертон, который неофициально считался как бы заместителем Брэдфорда. Остальными ассистентами, по предположениям американских ученых, были Стэндиш, Уинслоу, Гопкинс и Ричард Уоррен.

Смит еще не знал о реформе 1623 г., или она ему не представлялась достойной внимания. Даже Брэдфорд считал, что после нее все пойдет «по ранее установленному порядку». Он ошибался. Общее хозяйство, в котором уже была пробита значительная брешь, испытало новый удар. Несколько старых колонистов, имея перед глазами пример «частников», захотели получить большую самостоятельность в ведении своего хозяйства, меньше участвовать в общественных работах, прежде всего связанных с выполнением обязательств перед лондонскими компаньонами. Они требовали полного выделения. «Частники» поддерживали и стимулировали их, стремясь таким образом расшатать не устраивавший их жесткий порядок жизни в колонии, твердую власть Брэдфорда, ликвидировать преимущественное влияние лейденцев.

За интригами «частников», кроме сказанного, скрывалось подозреваемое губернатором и, судя по ряду признаков, действительное намерение лондонских купцов изменить характер предприятия. В это намерение входило, как видно, лишить колонию ее фактической самостоятельности. А так как поселенцы могли теперь обеспечить себя самым необходимым, то купцы полагали, что с них можно и нужно требовать двойных усилий по производству товаров, которыми бы покрывались долги колонии и от продажи которых наконец могла быть получена прибыль.

Магистрат после некоторых колебаний удовлетворил требования «фракционеров» при обязательстве выполнения ими условий соглашения, ранее заключенного с «частниками». Дополнительно на желавших выделиться возложили повинность сдавать в общий склад половину доходов, превышавших норму, которую магистрат сочтет разумной для прокормления той или иной семьи. Чтобы «фракционеры» не уклонились от выполнения обязательств, лежавших на всех колонистах по договору с купцами, им предписали оставаться в Плимуте до момента распределения дивидендов (Б, 166).

Начинание не получило развития. Новые «частники» теряли поддержку «общины», а без нее не обходились и старые «частники». Купцы ничем не помогали старым, а уж тем более новым «частникам», которые не были с ними связаны. Собственного инвентаря у последних не имелось или почти не имелось. Их поступок не одобрял губернатор, ассистенты, церковь. Как можно предположить, на них оказывалось и давление, что было легко осуществить, ограничивая пользование общими пастбищами, делянками и другими угодьями, сельскохозяйственными орудиями и необходимыми инструментами, находившимися на складе.

Губернатор, его ассистенты, а также их единомышленники, которые были сторонниками реформы предшествовавшего года, не могли в тот момент не оказывать сопротивления созданию совершенно независимого индивидуального хозяйства колонистов. Это грозило — с ликвидацией круговой поруки и взаимных обязательств — разрушить компанейское предприятие, а следовательно, создать огромные трудности в выполнении условий договора с купцами, при сборе средств для возвращения им долга, при дальнейшем строительстве поселка. Это грозило ослабить обороноспособность колонии, власть губернатора и преимущественное влияние сепаратистов. Что связывало бы хозяйственную, политическую и религиозную инициативу экономически независимых и обеспечивавших себя пропитанием колонистов? В конечном счете ограничения, наложенные на «фракционеров», неодобрение их поступка магистратом и церковью сделали свое дело. «Фракционеры» отказались от полученного права.

Во всем этом важнейшую роль играло то обстоятельство, что колонисты были только компаньонами во владении землей колонии, при этом компаньонами материально и юридически зависимыми, не располагавшими правом на раздел земли, а тем более на долгосрочное владение ею в каком бы то ни было размере до истечения срока договора с купцами. С последними, пользуясь отдаленностью колонии от метрополии, можно было в какой-то мере не считаться, но зримо нарушить условия договора, да еще в вопросе, связанном с королевскими прерогативами на верховное владение землей, означало поставить под удар само существование колонии, во всяком случае ее правовую основу, и без того не очень прочную. Более того, при любой официальной тяжбе неизбежно любой представитель власти спросил бы себя: не идет ли самоуправство колонистов от их «еретических» религиозных убеждений, не следует ли положить конец крамоле? Этот вопрос никогда не снимался, он только временно утратил остроту.

Иначе говоря, после реформы 1623 г. тенденция к образованию частновладельческого хозяйства колонистов развивалась. Лидеры колонии не признали желания «фракционеров» противоестественным и удовлетворили его. Однако обстоятельства, внешние и внутренние, требовали большой осмотрительности при движении туда, куда уже влекла инерция наметившегося развития.

Если «фракционеры» забежали несколько вперед, то остальные колонисты во всяком случае не собирались двигаться назад. Они «обратились к губернатору с просьбой продлить владение земельными участками; при этом уже имевшимися, и более чем на один год: в ином случае, тот, кто обработал свой участок лучше (ценой больших усилий), вынужден будет передать его другому, который воспользуется плодами его труда, а сам отдаст землю плохо подготовленную и поэтому менее выгодную» (Б, 175). Подобные просьбы стали, вероятно, особенно частыми и настойчивыми, когда подошло время подготовки к весенним полевым работам.

Вместе с заботой о закреплении земельных наделов появились и другие, прежде отсутствовавшие. Теперь каждый располагал тем количеством семян для посева, которые сумел сберечь от своей доли прошлого урожая. Те, у кого оказались излишки, сохраненные до весны, мог с выгодой продать их. Так расширился путь к частной торговле, которая прежде носила случайный характер, ограничивалась куплей-продажей вещей, привезенных еще из Англии или Голландии. После реформы главным предметом торговли становилось зерно, произведенное на месте. Оно даже стало играть роль денег, которых у большинства колонистов было совсем немного, а то и вовсе не было. «А если они и были, то им предпочитали зерно» (Б, 175). Меха, приобретаемые у индейцев, шли на оплату внешнего долга колонии.

Индивидуальное землевладение и расширение внутренней торговли, а также с самого начала существовавшее имущественное неравенство создавали условия для обогащения, первое время весьма относительного, главных руководителей колонии и ее наиболее влиятельных лиц. Ведь в их руках находились дополнительные возможности — деньги, сервенты и власть, которые позволяли использовать землю с большей эффективностью, а следовательно, получить излишки, идущие на продажу, приносящую прибыль.

При этом кто-то покупал по необходимости и на последнее, а кто-то при той же или даже большей нужде оказывался не в состоянии купить что бы то ни было.

Заинтересованность основной массы колонистов в закреплении результатов реформы 1623 г. и, вероятно, уже достаточно ощущаемые и сознаваемые выгоды от нее имущих и влиятельных колонистов обусловили тот факт, что весной 1624 г. «после тщательного рассмотрения» участки, розданные ранее и выделенные новым колонистам, были закреплены за их владельцами. Но только по акру земли на члена семьи и только до истечения семилетнего срока (Б, 175).

Сохранение прежних ограничений в размере землепользования и ограничение сроков владения объяснялось, кроме причин, указанных ранее, еще одной. Если вместе с крушением первоначальной системы хозяйства идеи, которые в свое время внушал колонистам Роберт Кашмен, уже не могли считаться «истинными», это не означало, что опыт их жизни и их вера не оставили у них осознанного или неосознанного страха перед крупной земельной собственностью. В их представлении такая собственность связывалась со всем тем злом, которое они испытали от ее владельцев в Англии. Примечателен в этом отношении комментарий Брэдфорда. Изложение ограничительных условий закрепленной реформы он сопроводил словами: «Введенное ими условие часто заставляло меня думать о том, что я читал у Плиния о начинаниях первых римлян времен Ромула: тогда каждый довольствовался двумя акрами земли, более чего он получить не мог… Считалось высокой наградой получить от народа Рима в собственные руки пинту зерна. Спустя долгое время самый большой надел, предоставляемый в награду военачальнику, одержавшему победу над их врагами, по размерам своим был не больше того, какой мог быть обработан за один день. Его переставали считать хорошим человеком и считали даже опасным, если он не удовлетворялся семью акрами земли» (Б, 175–176).

Заметим, что слова Брэдфорда написаны им не в 1624 г., а позже (уже упоминалось, что «История» была начата в 1630 г.), т. е. когда процесс имущественной дифференциации продвинулся много дальше, чем в описываемое время. Даже тогда губернатор рассуждал еще о вреде крупной земельной собственности. А в то время он становился уже достаточно крупным землевладельцем. Объяснение этому будет дано, когда наш рассказ подойдет к 30-м годам. Во всяком случае нельзя, как это делал Осгуд, утверждать, что с 1624 г. земля была передана колонистам «навечно»[521]. Утверждение Осгуда можно считать справедливым только в том случае, если иметь в виду не всех колонистов и не конкретный факт, относящийся к рассматриваемому моменту, а конечный результат процесса, начатого реформой 1623–1624 гг.

«Решили продолжать дело», — писал о купцах-компаньонах Джон Смит. Действительно, в марте 1624 г. Новый Плимут вновь встречал «Чарити», груженный припасами и доставивший колонистам небольшое стадо домашних животных. Вернулся Уинслоу с известием о получении патента на мыс Энн[522], где, как упоминалось, плимутцы пытались основать рыболовецкую факторию.

Добрые вести сопровождались обескураживающими. Казначей компании Джеймс Шэрли, на чье имя был оформлен прошлогодний патент на колонию, сообщал: число компаньонов резко сократилось; с уходивших с большим трудом удалось собрать 50 ф. ст.; купцы категорически отказываются субсидировать перевозку «святых» из Лейдена. Все это подтверждал Робинсон в том же письме, в котором он упрекал плимутцев за убийство индейцев Уэссагассета (Б, 167–168, 173–174). Оставшиеся в деле компаньоны обрушивали на колонистов бесчисленные обвинения. «Как говорят некоторые», писали они, хозяйство в Плимуте ведется нерадиво, люди работают плохо. Это и объясняет царящие в поселке разброд и общее неустройство, а также убыточность дела. Магистрат лживыми отчетами и фантастическими сообщениями вводит всех в заблуждение (Б, 166–175).

Не дожидаясь, когда «Чарити» будет готов к отплытию, Брэдфорд сел за составление ответов. Он отверг почти все обвинения, а ответственность за немногие признанные им упущения возложил на лондонцев. В частности, соглашаясь с тем, что дети в колонии почти не обучаются грамоте, он объяснял это отсутствием человека, который мог бы стать учителем, а главное — отсутствием средств на содержание такового. Проблема, легко разрешимая для радетелей об образовании колонистов, намекал губернатор.

На упрек, будто в колонии часты случаи воровства, Брэдфорд отвечал: «Если бы Лондон был свободен от этого порока, то мы бы не были обеспокоены им и подавно» (Б, 171). Дикие звери, действительно, водятся в здешних лесах, но это наименьшее из зол колонии, с которым она легко справляется. Питьевой воды более чем достаточно. Что касается угрозы со стороны голландцев, то «они придут сюда и заселят здешние места, если этого не сделаем мы или другие англичане, убегая отсюда домой и оставляя все им. Они скорее заслуживают похвалы, чем порицания» (Б, 172). Чтобы окончательно доказать необоснованность обвинений, выдвигавшихся против колонии и ее обитателей, Брэдфорд завершал свои возражения, остановившись на том обвинении, которое давало ему наибольший простор для иронии, даже сарказма: «Слишком деликатны и неспособны создавать новые колонии и поселки те, кто не может устоять перед москитами; пусть такие остаются дома — по крайней мере до тех пор, пока не станут москитоустойчивыми» (Б, 172).

Ответы Брэдфорда и его ирония не были оружием слабости, увиливающей от ответственности. То было оружие убежденности и веры в свою правоту. Поэтому он писал, что в Лондоне не в состоянии судить о положении, нуждах и добросовестности колонистов, питаясь слухами и преследуя только корыстные цели; Новый Плимут нуждается в помощи, с благодарностью ее принимает, продолжает выполнять лежащие на нем обязательства: но не следует, однако, забывать, что Плимут выстоял в самое трудное время и теперь уже выстоит наверняка, имея на это достаточно сил и пользуясь преимуществами реформированного хозяйства.

В письмах, доставленных «Чарити», затрагивался вопрос, особенно чувствительный для губернатора, вопрос о царивших якобы в колонии религиозных распрях. Если судить по «Истории» самого Брэдфорда, то можно считать, что укор неоправдан. С рассказа о путешествии «Мэйфлауэр» и до рассказа о вторичном прибытии «Чарити» в ней почти ничего не говорится о вопросах веры или спорах из-за веры. Исключение составляют ссылки автора на Священное писание в общем плане; сожаления об отсутствии Робинсона и других «святых», оставшихся в Лейдене; упоминание об инциденте, случившемся в рождественский день 1621 г. Кроме неизбежных ссылок на Библию и уже известных пам исключений, было еще одно: вскользь брошенные замечания о приезде с Робертом Горджесом суперинтенданта церквей всей Новой Англии Уильяма Моррелла. Однако суперинтендант, поселившись в Уэссагассете, никак не проявил себя в этом качестве, ни разу не показал бумаг, удостоверявших его должность, «он только упомянул о них в разговоре перед отъездом» (Б, 163). Не найдя в Новой Англии никаких других церквей, кроме плимутской, сколько-нибудь значительной паствы (дорчестерцы?) и другого занятия, кроме сочинения латинских стихов[523], он, пробыв в Америке год, покинул ее. В отношении суперинтенданта настораживает одна фраза «Истории». Говоря об отсутствии его намерений утвердиться в своей должности, Брэдфорд замечал: «Кажется, он считал это бесполезным». Считал или вынужден был считать?

Во всяком случае Брэдфорд, отвечая на обвинения купцов, утверждал: «…С момента нашего приезда у нас здесь не было никаких религиозных разногласий или оппозиции, выражавшейся (насколько нам известно) в частных разговорах или публично» (Б, 170). Можно предположить, что, излагая предшествующую историю колонии, Брэдфорд специально избегал касаться имевшихся в тот период религиозных разногласий, а теперь, защищая себя и «святых», кривил душой. Но нельзя, разумеется, также не учитывать того, что враги сепаратистов-«раскольников» могли сгущать тона. Даже людям нейтральным или сочувствовавшим многое в церковном быту плимутцев могло казаться достойным порицания. У них все еще не было специального церковного помещения (первую церковь построили в 1648 г.). У них все еще не было священника. Брюстер, не имея сана и не будучи пастором, совершал таинства. Он сам сомневался в своем праве на это. Плимутцы не по своей вине отступали от правил. Но блюстители «истинных» церквей и веры обычно считаются только с тем, что должно быть, а не с тем, насколько то или иное возможно.

Брюстер, чтобы разрешить свои сомнения и запастись доводами на случай враждебного вмешательства в дела плимутской церкви со стороны властей метрополии, обратился за разъяснениями к Робинсону. Как раз с «Чарити» ему пришел ответ: «Я считаю неправомерным, — писал лейденский пастор, — чтобы Вы, будучи старейшиной-управителем …препятствовали тем, кто призван осуществлять церковное и духовное руководство и кому надлежит осуществлять таинства, исполняя свои обязанности. Если даже считать исполнение Вами этих обязанностей правомерным, то исполнение их Вами при наличии священника вызвало бы известное неудобство. Прибудет ли к Вам какой-нибудь ученый муж или нет, я не знаю; если прибудет: Consilium сареге in arena» (Б, 174)[524].

Робинсон, это очевидно, предполагал, что в Плимуте может появиться священник, вероятно, даже знал что-нибудь определенное. Исходя из этого он отвечал Брюстеру. И поступил верно. Священник прибыл на «Чарити». «Мы надеемся, — писал Кашмен, — что он очень честный человек, хотя далеко не самый известный или чем-либо выдающийся. Избирая его для исполнения обязанностей, действуйте, как вы считаете нужным и удобным; он знает, что не является для вас каким-либо начальником, хотя, привыкнув к своей прежней роли, он может и забыть об этом. М-р Уинслоу и я позволили ему ехать, чтобы удовлетворить желание некоторых здесь, в Англии, и мы не видим в этом вреда, если не считать большого числа его детей» (Б, 168–169). То был Джон Лайфорд.

«Когда он впервые сошел на берег, он приветствовал их с таким уважением и покорностью, какие редко приходится видеть, и вызвал у них чувство неловкости своими поклонами и раболепием, и он стал бы целовать их руки, если бы они разрешили ему это сделать; он лил слезы, славя Бога, который привел его видеть их лица, восхищаясь тем, что они сделали в столь трудных условиях и т. д., как будто он был сама любовь и самый скромный человек в мире» (Б, 178). Наблюдая все это, памятуя о наставлении Робинсона и учитывая, что «некоторые в Англии» могут серьезно ополчиться против местной церкви, если Лайфорд будет встречен в штыки, губернатор и остальные члены магистрата приняли его достаточно радушно, во всяком случае внешне.

Священник, который, насколько можно судить, принадлежал к англиканской церкви, не примкнул к местным англиканам, вел себя очень лояльно в отношении сепаратистов, выказывал максимум уважения к Брэдфорду, сумев расположить его в свою пользу. По прошествии некоторого времени священник заявил о желании стать членом конгрегации. Подумав и подождав немного, ему ответили согласием, и он принял вероучение сепаратистов.

«Чарити» еще не отбыл в Англию, еще лежал в столе у Брэдфорда отчет о делах колонии, в котором губернатор отводил возведенные на нее обвинения, в частности о религиозных разногласиях, как эти разногласия возникли (или приобрели размеры, которые наконец стали зримы). Они возникли из-за оппозиции главенству сепаратистской церкви, «выражавшейся в частных разговорах или публичных высказываниях».

Началось с того, что Лайфорд, к удивлению «святых», стал часто встречаться с англиканами. Особенно подружился он с неофициальным руководителем «частников» Джоном Олдэмом, который недавно сам выражал желание вступить в конгрегацию. Теперь оба они старались объединить всех не входивших в нее колонистов. С какого-то момента Лайфорд стал выступать открыто в роли англиканского священника. Он позволил себе при крещении ребенка осенить его крестным знамением. А все, связанное со знаком креста, символом мучений Иисуса, было для сепаратистов ненавистно и оскорбительно. Им бросили вызов.

Сила врагов конгрегационалистской церкви могла многократно возрасти при опоре на официальные власти в Англии. Предвидя намерение Лайфорда получить оттуда поддержку, губернатор установил за ним тщательное наблюдение. Когда «Чарити», вернувшись с неудачного рыбного промысла, готовился к отплытию на родину, Брэдфорду стало известно, что священник и Олдэм отнесли капитану более 20 писем. Уступив просьбам губернатора, его друг капитан Уильям Пирс разрешил тому познакомиться с их содержанием.

Авторы писем сообщали своим адресатам: засилье сепаратистов в колонии совершенно нестерпимо; остальные третируются, и только отсутствие поблизости другого освоенного места удерживает их в Плимуте; при их отъезде колония станет цитаделью сепаратизма; продукты распределяются пристрастно, права «частников» ущемляются. В качестве ближайших мер по исправлению положения Лайфорд и Олдэм рекомендовали ни в коем случае не допускать приезда в Новый Плимут Робинсона и остальных лейденцев, что сильно укрепило бы конгрегацию; добиваться снятия Стэндиша, который «подобен глупому ребенку», с поста капитана; выбрать место для нового поселения, а пока обеспечить расширение прав «частников» (Б, 183–187).

Иначе говоря, в лице Лайфорда и Олдэма выступила как бы религиозная и политическая оппозиция существовавшему порядку, чтобы его разрушить, а с ним и самою колонию, начавшуюся Соглашением на «Мэйфлауэр». Поэтому не только вскрыли и прочли письма, но и с некоторых сняли копии, а часть оставили себе в качестве вещественных доказательств (в Англию отправили копии). Все делалось втайне. Когда «Чарити» ушел, Лайфорд и Олдэм, считая, что они обеспечили себе мощную поддержку и конечную победу, стали вести себя вызывающе. Магистрат со своей стороны ждал предлога, чтобы свести с ними счеты.

По рассказу Брэдфорда, Олдэм однажды отказался стоять на сторожевом посту. На все приказания Стэндиша он отвечал ругательствами и даже грозил ножом, ведя себя «как разъяренное животное». Его обезоружили, связали и посадили в карцер. Лайфорд, человек иного темперамента, хотя и не скрывал недовольства магистратом, старался не давать повода к открытому конфликту. Но за каждым его шагом следили и убедились, что он организует отдельную религиозную общину, враждебную конгрегации сепаратистов. Не только организует, но и сумел тайно провести «собственное отдельное собрание». Магистрат решил, что «как раз наступило время (чтобы предотвратить развитие зла) призвать их к ответу» (Б, 181).

Губернатор созвал всех жителей поселка и в их присутствии обвинил Лайфорда и Олдэма в нарушении мирной жизни колонии, в заговоре против ее «гражданских и церковных порядков, что было особенно предосудительно, так как оба они и все прочие знают, что старожилы прибыли сюда, чтобы обрести свободу совести и свободу следовать предписаниям Бога, ради чего они рисковали жизнью и испытали многие лишения» (Б, 181–182). Далее Брэдфорд напомнил, что священник со своей многочисленной семьей жил, получая все из общего склада, а следовательно за счет тех, против кого замышлял зло, проявив лицемерие и неблагодарность, надругавшись над оказанным доверием. Олдэм — сообщник Лайфорда по заговору, задуманному еще в Англии.

Обвиняемые все отрицали. Им предъявили перехваченные письма Олдэма. Он грозил привлечь членов магистрата к суровой ответственности за вскрытие чужой корреспонденции. Он надеялся, что его единомышленники «перейдут на его сторону и открыто восстанут. Но он обманулся в своих ожиданиях, так как ни один человек не открыл рта, и все хранили молчание, пораженные несправедливостью затеянного заговора» (Б, 182–183). Губернатор объяснил, что магистрат действовал вынужденно, ради спасения колонии, которую могла погубить клевета ее врагов. В подтверждение письма Олдэма были прочитаны.

Лайфорд, понимая, что он в западне, молчал. Огласили и его письма. «Все его друзья были озадачены и не находили, что сказать» (Б, 183). Священник пытался оправдать себя. Он утверждал, что его письма основываются на данных, сообщенных ему колонистами. Названные им лица отказались подтвердить это. Брэдфорд вновь взял слово. Чтобы окончательно выбить у Лайфорда почву под ногами и продемонстрировать беспристрастность обвинения, губернатор подчеркнул, что осуждению подлежит не приверженность обвиняемого к другому вероисповеданию, а то, что, имея намерение стать в колонии англиканским священником, он скрыл это, не дав «членам магистрата и братьям» обсудить вопрос и принять какое-нибудь решение, действовал предательски и во вред колонии. Лайфорд больше не отрицал своей вины. Он сам горячо осудил свое поведение. «И все это он выразил с такой силой убежденности, с какой это можно сделать с помощью слов и слез» (Б, 188).

Собрание постановило изгнать провинившихся из колонии: Олдэма — сейчас же; Лайфорда, как раскаявшегося, — через шесть месяцев (с возможностью полного прощения, если он докажет свое раскаяние примерным поведением). Олдэм обосновался в Нантаскете (южная часть Массачусетской бухты), куда позже перебралась и его семья, которой временно разрешили остаться в Плимуте. С Олдэмом в Нантаскете поселились и несколько его товарищей. Весной 1625 г. Олдэм без разрешения вернулся в Новый Плимут. По словам Брэдфорда, он вел себя вызывающе, всячески оскорблял пилигримов, никак не сдерживая «свой буйный нрав». Даже «чужаки», которые приехали с ним, «были пристыжены его бесчинством и упрекали его» (Б, 195). Кончилось тем, что, помяв ему бока, Олдэма с помощью вооруженной охраны силой усадили в лодку и заставили покинуть колонию.

Лайфорд за это время добился прощения. Его вновь приняли в члены церкви, ему даже разрешили «учить», т. е. объяснять верующим священные тексты. Однако через месяц-два вновь было перехвачено его письмо в Англию. Он передал его по секрету моряку из команды уходящего на родину «Литл Джеймс», который после многих трудов был поднят со дна и отремонтирован.

Лайфорд повторял все свои прежние обвинения, утверждал, что колонисты «со слезами на глазах» жаловались ему на притеснения со стороны сепаратистов, что он сам был наказан за исполнение своего священнического долга, что размер его содержания менялся произвольно «уже 10 раз» (Б, 189–190). Лайфорда осудила даже его собственная жена, дополнив обвинения против него сообщением о его супружеской неверности. Осужденный вновь, он, несмотря на зимнее время, вынужден был немедленно выбираться из Плимута и направился к Олдэму. Его семья временно осталась в поселке.

Рассказывая обо всем случившемся, Брэдфорд, нужно отдать ему справедливость, довольно подробно излагает содержание писем Лайфорда, в которых тот критикует сепаратистов, а одно из них приводит полностью. Как видно, Лайфорд представлялся губернатору настолько дискредитированным, что для читателя «Истории», как ему казалось, нелепость обвинений такого человека должна являться самоочевидной, а вина перед колонией не подлежащей сомнению.

Новый Плимут, однако, был не просто английской колонией, но «Новым Ханааном», где решающим влиянием пользовались сепаратисты. Поэтому у нас есть основания подозревать Брэдфорда в пристрастности. Вернемся к моменту, когда Лайфорд сошел с «Чарити».

Прибытие в Новый Плимут англиканского священника, особенно при отсутствии у «святых» своего пастора, не могло не показаться им подозрительным. В этом, кроме прочих признаков, усматривалось недоброжелательство лондонских компаньонов теперь в кровном для «святых» деле — вопросах веры. Нежелание купцов доставить в Америку Робинсона и остальных лейденцев раньше объяснялось прежде всего финансовыми сложностями. Теперь это предстало в ином свете. Доносы уехавших из колонии? Старания «некоторых в Англии»? Страх перед чем-то купцов? Неизвестно, как на подобные вопросы отвечал губернатору Уинслоу, согласившийся привезти священника в Новый Плимут. Вполне, однако, вероятно, что он рассказал о явном тогда намерении короля сблизиться с Испанией, о роспуске парламента, пытавшегося воспрепятствовать замышляемому браку принца Карла на испанской инфанте[525]. Пахло «папизмом».

Поведение Лайфорда в первые дни его пребывания в колонии несколько успокоило опасения, возникшие в связи с появлением среди них священника-несепаратиста. Чтобы гарантировать лояльность священника, его явно обхаживали, приняли в среду местной элиты. Он стал почти непременным участником совещаний магистрата. С ним советовался Брэдфорд. Принятие Лайфорда в конгрегацию как бы окончательно обезвреживало его и делало своим. Но доля сомнения оставалась. Священника, ставшего очевидным кандидатом в пасторы, избирать на этот пост не спешили.

Для чего приехал и чего хотел Лайфорд? Имеющиеся данные не позволяют точно установить мотивы его поведения. Он мог иметь задание, проникнув в конгрегацию, разрушить ее. Он мог сводить счеты, обидевшись на то, что его не избирают пастором, или на то, что ему выделяют недостаточное содержание. Он мог разочароваться в сепаратистском вероучении. Мог быть просто неуживчивым. Могло быть всего понемногу. Так или иначе, едва обнаружилось, что он изменяет плимутской церкви, восстанавливает и объединяет против нее англикан, Лайфорд превратился для конгрегации, для «Нового Ханаана», который «святыми» отождествлялся с Новым Плимутом, в опасного противника, куда более опасного, чем торговый конкурент Уэстон. Он стал для конгрегации и магистрата противником существовавшего режима.

Режим этот допускал присутствие в поселке англикан и пуритан[526]. С ними «святые» вынуждены были мириться с самого начала — с «Мэйфлауэр». «Чужаки», потом «частники». Колония не могла пренебречь рабочими руками. Она не могла пренебречь дипломатией веротерпимости перед лицом официальной Англии, тем более ожидая оттуда утверждения своих прав. «Святые» не могли взять численностью — только влиянием и организованностью. Оба эти фактора и позволили создать существующий режим, в основе которого лежало преобладающее влияние «святых» в лице их руководителей. Именно эти руководители осуществляли власть в колонии. Официально — через губернатора и магистрат, в котором бывшие «чужаки» (Стэндиш, Уоррен, Гопкинс)[527] были главными соратниками Брэдфорда и Брюстера. Неофициально — через членов церкви, которые поддерживали своих руководителей словом и делом. Сила режима возрастала за счет слабости возможного сопротивления англикан, о чем уже говорилось. Кроме того, их исподволь, конечно, разобщали, используя религиозную начитанность и авторитет влиятельных «святых». Кого-то обращали в свою веру убеждением. Кто-то склонялся К ней, ища выгоды. Кто-то поддавался давлению. Кто-то затаился. Деятельность Лайфорда, независимо от его личных мотивов, объединяла недовольных, вселяла надежду на возрождение «своей», «истинной» веры в колонии.

Чарлз Эндрюс определил «дело Лайфорда» как проявление религиозной нетерпимости (здесь он следовал за первым обвинителем пилигримов — автором «Нового Ханаана») и вместе с незаконным вскрытием писем как «неблаговидный эпизод» в истории Нового Плимута[528]. Действительно, не будь религиозной нетерпимости, хоть в самой малой мере, хоть глубоко подспудной, а с нею и политических ограничений, пусть почти незаметных или формально законных, Лайфорду вряд ли бы удалось получить даже ограниченную и временную поддержку.

Итак, мы столкнулись с важным, прискорбным и поучительным явлением: неспособностью людей, бежавших от религиозных преследований на родине, ради свободы совести эмигрировавших за океан, проявить истинную веротерпимость, защитить не только свою свободу совести. Убеждение в собственной «святости», «истинности» только своей веры, своего «служения Богу», своего понимания «слова Бога» — ортодоксия и догматизм — вечные противники настоящей свободы совести, веротерпимости, духовного равноправия, а в конечном счете — политической и гражданской свободы.

Определение Эндрюса все же страдает излишней категоричностью. В Новом Плимуте изучаемого нами момента религиозная нетерпимость скрывалась. Не только внешне — и от самих себя. Она не вылилась в религиозные преследования[529]. Преследование за веру считалось предосудительным. Недаром Брэдфорд в обвинительной речи убеждал слушателей, что Лайфорда порицают не за веру, а за вред, наносимый колонии. И осудили его не как иноверца, а как «низкого человека и врага колонии». Иначе говоря, религиозная нетерпимость в Плимуте была терпимой.

Руководители сепаратистов и колонии заботились о ее благополучии и проводили свою политику в форме, отличавшейся от той, к которой прибегали Лайфорд и Олдэм. Поэтому даже незаконное вскрытие ими писем не уронило их достоинства и не лишило их доверия большинства колонистов. И веришь БрэдфорДу, когда ой пишет, что история с Лайфордом имела «обратный эффект»: люди, которые прежде чуждались конгрегации сепаратистов, «потянулись к церкви и присоединились к ней». Тут, вероятно, сыграла свою роль и та общечеловеческая черта, которая влечет в стан победителей, чтобы разделить с ними плоды победы или избежать их гнева. В данном случае этой победой было утверждение главенства сепаратистов и власти их руководителей над колонией.

Стэндиш, человек крутой, чуть не довел «дело Лайфорда» до очередной «ликвидации». На знакомом нам «Чарити» он приплыл проведать место плимутской рыболовецкой фактории и увидел, что рядом осела группа Олдэма — Лайфорда. Она перебралась туда из Нантаскета, где было совсем пустынно. На мысе Энн уже прочно обосновались упоминавшиеся дорчестерцы и руководил ими бывший «частник» Роджер Конант, покинувший Новый Плимут в связи с «делом Лайфорда». Стэндиш тут же решил изгнать «мятежников», а заодно и дорчестерцев. Неизбежное столкновение предотвратило вмешательство капитана корабля Уильяма Пирса. Изгнанникам разрешили остаться при условии их участия в строительстве фактории[530]. Когда плимутский магистрат узнал о случившемся, чтобы избежать возможные осложнения, решили основать другую факторию — много севернее, на р. Кеннебек (в районе неудавшейся колонии Джорджа Попэма на р. Сагадахок).

До поездки Стэндиша к мысу Энн «Чарити» прибыл в Новый Плимут вместе с «Литл Джеймс» весной 1625 г., доставив небольшой запас продовольствия и снаряжения, а также несколько домашних животных. Вернулся домой уезжавший Уинслоу. Из его рассказа и привезенной им корреспонденции сделалось очевидным, что лондонское отделение компании «развалилось и большая часть членов полностью отказалась от колонии, не желая ни поставлять для нее припасы, ни заботиться о ее жителях» (Б, 201). Предлогом послужили письма Лайфорда. При этом купцы делали вид, что пилигримы ввели их в заблуждение относительно своих религиозных взглядов. Они же вовсе не собираются наводнять колонию «сектантами», а следовательно, перевозить туда Робинсона и его паству из Лейдена.

Немногие из купцов (Шэрли и еще трое), которые остались в деле, в своем письме не касались религиозных вопросов. Они выражали уверенность, что пилигримы как раз те люди, которые создадут колонию «в тех отдаленных странах, где все другие терпят неудачу и возвращаются на родину» (Б, 204). Но они не одобрили хозяйственную реформу: в ущерб возможным доходам компании от коллективного контролируемого труда она дает простор «личным целям и намерениям». Колония же должна стать доходной, «чтобы вы не потеряли своей жизни, а мы своих денег» (Б, 203). Только ее доходность удержит компаньонов, позволит собрать новые средства, отправить в Плимут необходимые продукты и товары, покрыть растущий долг. Купцы исчисляли его в 1400 ф. ст.! Это не помешало им установить на товары, отправленные в колонию (не в общий склад, а для продажи отдельным поселенцам), такие высокие цены, которые оказались не по карману большинству плимутцев (Б, 205).

Отвечая тем, кто упрекал плимутцев в «сектантстве», Брэдфорд утверждал, что плимутская церковь построена на принципах кальвинизма (купцы были пуританами), но «в соответствии с нашим пониманием»: «Апостол Павел не во всем мог скрупулезно следовать Христу, тем не менее он последователь Христа, и все христиане или церкви мира должны быть последователями Христа в меру своих сил и возможностей. Могут заблуждаться французы, можем заблуждаться мы, как и другие церкви, что, несомненно, и случается. Истинным и высшим критерием поэтому является только следование непогрешимому слову Божьему и Евангелию Христа…» (Б, 202).

Убеждение? Демагогия? Дипломатия? И то, и другое, и третье.

Понимая, что никакая переписка, да еще замедленная из-за огромного расстояния, не способна разрешить возникшие проблемы, магистрат постановил направить в Лондон для переговоров нового полномочного представителя колонии. Выбор пал на Стэндиша. Он отплыл на «Чарити». Закончив рыбный промысел, корабль этот вместе со своим обычным спутником «Литл Джеймс» покидал Плимут, увозя товары, добытые и произведенные его обитателями.

После взбудоражившего всех «дела Лайфорда» и отбытия кораблей жизнь колонии вошла в обычное русло. С нетерпением и надеждой ожидали нового урожая. Он удался. Часть зерна смогли выделить для продажи. Погрузили его на два имевшихся бота, которые под командованием Уинслоу ушли к р. Кеннебек. Поднявшись вверх по ее течению, обменяли зерно у индейцев на 700 ф. различных мехов (Б, 208).

Пришел 1626 г. В начале апреля вернулся Стэндиш. Миссия его окончилась неудачно: в Англии свирепствовала чума, деловая жизнь замерла, Совет Новой Англии не функционировал, связь с компаньонами наладить почти не удалось.

Компаньоны укрывались не только от чумы, но и от Стэндиша. Они боялись просьб о помощи, ничего не ждали от колонии. Их достигло известие, что «Литл Джеймс» попал в руки пиратов. «Чарити», который должен был с выгодой продать груз вяленой рыбы в Испании, неожиданно появился в Англии: его привел сюда слух о возможной войне с Францией. С большим трудом Стэндишу удалось получить у компаньонов 150 ф. ст. под огромные проценты (50%). На полученные деньги капитан приобрел самые необходимые вещи и с ними вернулся в Новый Плимут. Он привез туда весть о смерти Кашмена, Робинсона и нескольких других лейденцев.

Обсудив полученные сведения, магистрат решил возможно скорее направить в Лондон своего нового представителя. Для этой роли избрали Исаака Эллертона. Как и Стэндиш, он должен был добиваться пересмотра договора с купцами. Ему предписали действовать со всей решительностью. Полагали, что в крайнем случае колония сможет теперь прокормить себя, а в обмен на возможные излишки зерна приобретать ценную пушнину. Пока Эллертон находился в Лондоне, пилигримы вновь собрали хороший урожай, расширили торговлю с индейцами, совершили выгодный обмен товарами с зашедшим в Плимут французским кораблем. Их торговая активность стала даже наносить ущерб небольшим английским поселениям и факториям, которые возникли на побережье Новой Англии за истекшее время: индейцы, нуждаясь в зерне, предпочитали сбывать свои товары пилигримам, требуя за них большее количество товаров, чем то, которое могли предоставить им другие англичане.

Расширение торговых связей имело свою отрицательную сторону. Некоторые плимутцы стали продавать заготовленные бревна и доски, а также съестные припасы за пределы колонии. Специалисты (кузнецы, сапожники, столяры и т. д.), позарившись на хороший заработок, отправлялись обслуживать другие поселения. То были товары и люди, необходимые самому Новому Плимуту. Магистрат еще в марте 1626 г. ввел ограничительные меры[531]. Но даже отмеченная отрицательная сторона новых черт жизни колонии тем не менее являлась признаком несомненного экономического прогресса колонии.

_{Колония Новый Плимут. 1620–1640}

Весной 1627 г. вернулся Эллертон. «Не без хлопот и волнений» 15 сентября предшествующего года ему удалось заключить с купцами соглашение, по которому те отказывались от своих прав на колонию: 42 бывших лондонских компаньона уступали их на условии выплаты поселенцами 1800 ф. ст. Выплата должна была производиться ежегодно начиная с 1628 г. долями по 200 ф. ст. (Б, 214–215). Если учесть, что купцы к тому времени вложили, по их данным, 7 тыс. ф. ст., то при всех возможных поправках они могли считать себя великодушными. В общем-то они просто развязались с делом, которое не принесло и не обещало принести никаких доходов.

В Новом Плимуте «соглашение было принято с радостью и одобрением всеми колонистами», хотя сумма в 1800 ф. ст. означала долг почти в 100 ф. на каждого поселенца. Большинство из них не могли представить такую сумму даже в рассрочку. Тогда восемь наиболее влиятельных и состоятельных колонистов (the cheefe of the Place) — У. Брадфорд, У. Брюстер, Джон Хауленд, Джон Элден, Томас Принс, М. Стэндиш, И. Эллертон, Э. Уинслоу, «идя на большой риск», сложились «в пользу остальных». Чтобы эти остальные были в состоянии вернуть со временем заплаченную за них сумму, решили провести новое распределение земли, продуктами которой и должен был возмещаться долг (Б, 217–218)[532]. Постановили разделить также все имущество колонии.

Под общим управлением и в общем фонде оставались промыслы, внешняя торговля, угодья (пастбища, лесные засеки, места рыбной ловли и т. д.). Каждый свободный колонист, независимо от времени его обоснования в Плимуте[533], мог иметь одну долю от распределяемых земли и имущества. Если он имел семью, то получал еще одну долю на каждого ее члена при условии выполнения обязательств, с которыми было связано приобретение каждой доли. Доля включала 20 акров земли, живность (одну корову, две козы, несколько свиней и определенное число домашней птицы — на каждых шесть основных дольщиков), прежний приусадебный участок и остальное имущество из общего фонда, после оценки разделенное поровну.

Дома оставались за их прежними владельцами, но с условием, что имевшие лучший дом уступали часть полученного имущества или оплачивали каким-либо другим способом разницу тому, кто жил в худшем доме. Исключение сделали для губернатора и еще для четырех-пяти «особых людей» (spetiall men), оставив им дома, в которых они прежде жили, не оценивая их, в награду за несение общественных обязанностей и заслуги перед колонией, которые в принципе материально не вознаграждались.

Доли распределялись по жребию. Те, кто получал более освоенную землю и ближе к поселку, были обязаны предоставить одному-двум соседям, чьи наделы были менее удобными, на четыре года участок на своей земле под посев зерновых, чтобы эти соседи не оказались в бедственном положении. Сервенты в число дольщиков не включались. Земля и имущество могли оказаться собственностью сервентов только в том случае, если они получали их от хозяина или от магистрата (разумеется, по истечении срока контракта) при признании этих сервентов достойными членами сообщества.

Основные дольщики (одинокие мужчины или главы семей), участвуя в выплате общей суммы выкупа, стали именоваться «покупателями» (purchasers, иногда associais). Их было 50–60 человек[534].

В целях сохранения связей с родиной, получения оттуда запасов продовольствия и снаряжения, для упорядоченного поступления от поселенцев их долга и облегчения взятых на себя материальных тягот магистрат разработал проект еще одного соглашения (июль 1627 г.).

По этому соглашению (Б, 227–228) восемь упомянутых колонистов и, как позже определилось, четыре лондонских купца (Джеймс Шэрли, Джон Бэчемп, Ричард Эндрюс, Тимоти Хэтерли) брали на себя обязательство выплатить все лежащие на колонии долги, исчисляемые в 2400 ф. ст. (упомянутые 1800 и 600, определенные как долг собственно колонии). За это указанные лица — «предприниматели» (undertakers) получали право распоряжаться флотом колонии (пиннаса, шлюпки), наличным и поступающим впредь содержимым ее общего склада (меха, рыба, лесоматериалы и т. д.), а также право в течение шести лет считая с сентября 1627 г. вести торговлю продуктами колонии в свою пользу. Каждый из «покупателей» обязан был передавать в их пользу в течение тех же шести лет ежегодно по 3 бушеля зерна или по 6 ф. табака[535] в зависимости от желания «предпринимателей». Последние со своей стороны обязывались в течение того же срока тратить ежегодно по 50 ф. ст. на одежду и обувь, которые предполагалось доставлять в колонию и здесь обменивать на зерно, определив его стоимость в 6 шилл. за бушель. По истечении шести лет «покупатели» становились равноправными участниками торгового предприятия, основанного на использовании общего фонда.

Заключение колонистами соглашений 1626–1627 гг. является подтверждением тех выводов, которые уже делались в связи с рассмотрением реформы 1623–1624 гг. В Новом Плимуте развивалось имущественное и социальное неравенство. Без этого заключение соглашений, а тем более их реализация, требовавшая немалых средств, были бы невозможны. Как раз те, кто за истекшие три-четыре года постепенно и постоянно укреплял свои руководящие позиции, занятые ими с основания колонии и определявшиеся их имущественным состоянием, административным положением и религиозным влиянием, стали главными «предпринимателями».

Возможности, открывавшиеся для частной инициативы с 1623 г., позволили и другим выдвинуться вперед. Так, Джон Элден, бывший наемный специалист, смог обзавестись состоянием: он стал вначале «покупателем», а потом и «предпринимателем». Такой же путь проделал бывший каретный мастер, «чужак», прибывший на «Форчун», Томас Принс, выгодно женившийся на дочери Брюстера (Пэшэнс), а также освободившийся сервент Карвера Джон Хауленд, получивший от хозяина солидное наследство. Однако подобный взлет, особенно для сервента, был исключением. Из бывших сервентов еще только Эдварду Дотею (служил у Гопкинса, подписал Соглашение на «Мэйфлауэр») удалось стать «покупателем». Положение тех немногих сервентов, которые еще были связаны контрактом, оставалось без изменений[536].

А. С. Самойло утверждает, что плимутцы с первых лет основания колонии и до 1627 г. предпринимали многочисленные шаги «для ликвидации зависимости от Совета Новой Англии, в том числе от обязательства платить феодальную ренту. В 1627 г., незадолго до установленного патентом срока уплаты куит-ренты, — пишет он, — восемь представителей колонии выкупили у Совета Новой Англии за 1800 ф. ст. все права на землю и другую собственность Плимута. Этой сделкой были ликвидированы и права Совета на взимание ренты»[537]. Утверждение по крайней мере спорное.

Можно предположить, что вопрос о квит-ренте играл определенную роль в расчетах колонистов, но далеко не определяющую. Пример Виргинии говорил о том, что это зло, от которого можно увильнуть. Правда, в соглашении 1627 г. о квит-ренте не говорится. Но оно заключалось не с Советом Новой Англии и не у него выкупались права. Более того, именно с выкупом этих прав у бывших компаньонов колонисты из косвенной зависимости от Совета Новой Англии переходили в прямую зависимость, что предполагало вероятность каких-то обязательств по отношению к нему, в том числе выплату квит-ренты, как обычно практиковалось[538]. Выполнение подобных обязательств было нежелательным, но только Совет Новой Англии мог закрепить права плимутцев на колонию и ее землю. Прежние патенты определяли их весьма расплывчато. О «ликвидации прав совета» не могло идти и речи. Во всяком случае начинать нужно было с утверждения своих прав через Совет Новой Англии, что, как мы увидим, плимутцы и делали, весьма вероятно сопровождая это хлопотами об официальной отмене квит-ренты, которую все равно не платили (ни ранее, ни в тот момент, ни позже). Однако это происходило уже после 1627 г.