В июне 1633 г. голландцы купили у племени пекотов участок земли вдоль берега Коннектикута, ниже того места, где уже начали работы для основания своей фактории плимутцы. Чтобы закрепиться в новом владении, голландцы построили небольшой форт, скорее блокгауз, «Добрая надежда» и установили в нем два орудия. Когда к форту однажды приблизился двигавшийся вверх по реке отряд англичан, голландцы заявили им, что прохода дальше нет.

Пилигримы, узнав об этом, не сразу решили, что следует предпринять. Земля, на которой высились стены «Доброй надежды», примыкали к Новым Нидерландам, а от Нового Плимута лежала далеко и добираться туда нужно было в обход по морю, а далее — по Коннектикуту, устье которого голландцы могли легко блокировать. Но были и все основания отстаивать свое право на факторию. Во-первых, работы уже начаты. Во-вторых, те места сулили богатые возможности (меха, торговля коноплей, рыболовство). В-третьих, голландцы действовали в пределах территории, которую в Лондоне считали входившей в пределы английских владений.

Не полагаясь на собственные силы, пилигримы хотели заручиться поддержкой массачусетских пуритан. В середине июля Уинслоу и Брэдфорд отправились в их колонию. Насколько можно судить по дневнику губернатора Массачусетса, посланцы Плимута, ничего не сказав о своем конфликте с голландцами, пытались соблазнить пуритан выгодами торговли на р. Коннектикут и предлагали создать там общую английскую факторию. Однако пуритане считали те места негодными для заселения и очень отдаленными, реку — недостаточно проходимой, а живших там пекотов, многочисленных и воинственных, слишком опасными соседями[579].

Отказ пуритан, вероятно, огорчил плимутцев, но не обескуражил. Решили действовать сами. К месту будущей фактории послали пиннасу с военным отрядом, который возглавлял лейтенант Уильям Холмс. У «Доброй надежды» их остановили, повторив запрет. Плимутцы продолжали плыть. Из форта им грозили, но огня так и не открыли. Пройдя в назначенное место, люди Холмса построили там блокгауз. Когда осталось только завершить дело, возведя палисад, Холмс, поручив охрану фактории небольшому гарнизону, отбыл обратно.

Все это стало известно в Новом Амстердаме. Оттуда против англичан, засевших на Коннектикуте, направили по тем временам и местам значительное войско в 70 человек. Голландцы подошли к фактории «в боевом строю со знаменами, намереваясь атаковать ее, но, увидев, что она укреплена и что нападение на нее будет стоить крови, выслали парламентеров, а потом с миром удалились» (Б, 302). Вероятнее всего, они думали взять англичан на испуг, не имея намерения открывать военные действия. Голландцы не могли не понимать, что такой исход был чреват возможным столкновением со всеми английскими колониями в Северной Америке, а главное — заострил бы вопрос об их «незаконном» присутствии на «английской» территории. Так или иначе, плимутцы защитили свои интересы, а одновременно послужили своему королю.

Пока шел описанный спор, в Плимуте от какой-то болезни погибло более 20 человек, в том числе дьякон и лекарь пилигримов Фуллер. Эпидемия распространилась на соседние индейские деревни, а позже достигла Коннектикута. Брэдфорд рассказывает, что в это трудное время англичане из недавно построенной там фактории, преодолев первоначальный страх, чем могли, самоотверженно помогали погибавшим рядом людям, что «вызвало благодарную признательность всех индейцев, которые узнавали об этом» (Б, 313). Кроме эпидемии, плимутцам пришлось пережить налет саранчи, сильно повредившей их посевы. 1633 год порадовал, правда, успешной заготовкой мехов, что позволило разделаться со значительной частью долга колонии.

В 1634 г. плимутцы избрали нового губернатора. Им стал бывший «чужак», ловко устроивший свои дела, теперь, насколько можно судить, член конгрегации — упоминавшийся уже Томас Принс. Уинслоу понадобился для другой цели. Ему поручили еще раз поехать в Англию. На этот раз, чтобы пожаловаться на враждебные действия французов у Пенобскота и голландцев у Коннектикута.

В Лондоне Уинслоу выслушали и, казалось, хотели помочь. Но дело приняло совсем иной оборот, когда в него вмешался Лод, назначенный в 1633 г. архиепископом Кентерберийским, примасом англиканской церкви. Вопрос об инцидентах на границах далекой колонии отошел на задний план. Всплыл вопрос о правомерности присутствия нонконформистов в Новой Англии. Лод вознамерился направить туда англиканского священника с полномочиями епископа. Лода поддержал глава Совета Новой Англии Фернандо Горджес, который оспаривал права тамошних колонистов и был связан с Томасом Мортоном. Уинслоу вызвали к архиепископу и с пристрастием допросили. В результате плимутскую церковь признали крамольной, а Уинслоу как бывшего губернатора колонии, поощрявшего ее незаконную деятельность, препроводили в тюрьму, где он провел четыре месяца.

Уинслоу сидел в тюрьме, и о его жалобах забыли. Тем временем французы в 1635 г. окончательно уничтожили плимутскую факторию на Пенобскоте. Морская операция Стэндиша против них окончилась провалом. Французы, открыв жестокий огонь, не позволили англичанам, плывшим на двух кораблях, даже приблизиться к берегу. Из Плимута обратились за помощью в Массачусетс. Но как и в случае с «Доброй надеждой», на их призыв не откликнулись. Более того, пуритане установили с французами торговые отношения, а по утверждению Брэдфорда, даже продавали им оружие. «Таким образом, — жаловался Брэдфорд, в 1635 г. вновь ставший губернатором, — англичане фактически являются главными помощниками тамошних французов… Не удивительно, что эти французы укрепляются и наседают на англичан все больше и снабжают оружием индейцев… Легко себе представить, к чему это может привести…» (Б, 321–322).

Брэдфорд, затаив на массачусетсцев обиду, вероятно, сгущал краски. Вряд ли пуритане продавали французам оружие. Но они не были расположены помогать Плимуту. Весьма возможно, что пуритане считали для себя даже выгодней иметь соседями тех, кого позже можно было «на законном основании» прогнать с занятой территории, чем конкурентов-соотечественников, которые могли закрепить ее за собой «навечно». Плимут и Массачусетс уже конкурировали, торгуя с голландцами. Проведя разведку на Коннектикуте, некоторые пуритане собирались туда переселяться. На Кеннебеке между плимутцами и прибывшим туда торговать капитаном пиннасы из Массачусетса произошла стычка, в результате которой погиб капитан и один из плимутцев[580].

Предвидя дальнейшие осложнения, магистрат Нового Плимута решил отказаться от своих территориальных претензий на Коннектикуте в пользу пуритан: «Оказывать вооруженное сопротивление они не собирались (у них было достаточно забот на Кеннебеке) и считали неудобным и слишком тяжелым бременем жить в постоянной вражде со своими друзьями и братьями. Поэтому ради сохранения мира (хотя они были убеждены, что несут большую потерю) они сочли за лучшее уступить на возможно более выгодных условиях; дело завершилось заключением договора» (Б, 321). По этому договору плимутцы за отказ от своих прав получили от Массачусетса материальное вознаграждение. «Так разногласия были ликвидированы, но взаимное недоброжелательство существовало еще долго» (Б, 327).

Уинслоу, выпущенный из тюрьмы, вернулся домой, где узнал о том, что «друзья и братья» оказались чуть ли не опаснее иностранных обидчиков, на которых он ездил жаловаться в Лондон.

Так как в 1636 г. его вновь избрали губернатором, именно ему предстояло теперь оберегать границы колонии.

Если жизнь на границах Плимута стала беспокойной, то в их пределах она окончательно вливалась в уже определившееся русло в области хозяйственной, церковной и административной, утрачивала характер как бы социального эксперимента. Это отразилось и на «Истории» Брэдфорда. События, происходившие в Плимуте с середины 30-х годов, изображаются в ней значительно суше и с меньшей заинтересованностью, чем предшествующие. «Новый Ханаан» уходил все дальше от прежних мечтаний. Закреплялась жизнь новая, но не «ханаанская».

Плимутцы уже мало зависели от своих лондонских компаньонов. Оставаясь в деле, те не имели прежнего влияния. Когда выяснилось, что торговый агент колонии, «предприниматель» Джеймс Шэрли, взыскивая с нее долги, стремится увеличить свое личное состояние, его лишили всех полномочий. Подсчитав свои расходы на компаньонов, постановили: им выплачено «все, что необходимо, и даже более того» (Б, 344).

Уинслоу опять привез с собой из Лондона нового священника — Джона Нортона. «Им были довольны и его любили». Нортон пробыл в Плимуте всего несколько месяцев и в декабре 1635 г. уехал в Массачусетс, «где было много знающих и богатых людей и где у него имелись знакомые» (Б, 327). Как можно заключить по «Истории» Брэдфорда, Нортон искал более образованную компанию и более доходное место.

Губернатор пуританской колонии Джон Уинтроп, делая в дневнике записи, также отметил, что Нортоном в Плимуте были довольны, и добавлял: «…Он оставил их и приехал в Массачусетс, утверждая, что не мог сойтись с ними по духу»[581]. В те времена и в тех местах это скорее всего означало религиозные разногласия.

Плимутская церковь того времени, вероятно, более или менее спокойно терпела у себя священника с убеждениями пуританина-конгрегационалиста. Он же, очевидно, не пожелал терпеть даже ржавевший сепаратизм пилигримов. Напомним, что декабрь 1635 г. — как раз тот момент, когда из Массачусетса бежал Роджер Уильямс. Пуританские лидеры ни за что бы не приняли у себя сепаратиста. Нортон мог занять освободившееся место пастора, однако он покидает Плимут.

Ралф Смит отказался от своего поста «частично добровольно, считая его слишком обременительным, а частично по желанию и внушению других» (Б, 334). Известно, что, оставив кафедру, бывший пастор испытывал нужду. Делами конгрегации, пока «церковь искала другого, часто разочаровываясь в своих надеждах и желаниях» (Б, 334), руководил Брюстер. Не он ли стоял за отставкой Смита? Не поддался ли Смит влиянию соседей-пуритан? Во всяком случае в 1640 г. он перебрался к ним.

Плимутская церковь искала нового священника не слишком долго. В 1636 г. из Массачусетса к пилигримам приехал в роли, обратной роли Нортона, не сошедшийся с пуританами священник Джон Рейнор (Рейнер): «Способный и набожный человек, кроткого и скромного нрава, не отклонявшийся от истинной веры, безупречный в своей личной жизни и в общении с людьми…». По прошествии испытательного срока Рейнора избрали проповедником, а потом и пастором. «Плодами его трудов они пользовались долгие годы: с удовлетворением, в мире и в добром согласии» (Б, 335)[582].

Почти двадцатилетнее служение в плимутской церкви священника «кроткого и скромного» можно в определенной мере рассматривать как этап в развитии этой церкви. Из организующей силы возникшего режима она все больше превращалась в его подсобное орудие. При этом режиме господствовали плимутские «аристократы», главным образом в лице возглавляемого губернатором магистрата, члены которого фактически не сменялись.

Сепаратистская церковь Плимута, являясь единственной, не претендовала, однако, на то, чтобы стать узаконенной «государственной» церковью, а «государство» не объявляло неверие, или отступничество от поддерживаемой им веры, государственным преступлением. Тем не менее тенденция такая существовала. На одной из книг библиотеки Брэдфорда была обнаружена запись: «Имеет ли магистрат право вмешиваться в церковные дела?» Далее, после ссылок на авторитеты протестантизма, Брэдфорд отвечал: «Да, имеет, поддерживая религию»[583]. Как далеко это от истинного сепаратизма! Неизвестно, когда сделана приведенная запись. Судя по всему, не ранее середины 30-х годов. Весьма вероятно, она навеяна событиями, которые в 1635–1637 гг. происходили в Массачусетсе, где вопрос, поставленный Брэдфордом риторически, в ходе размышлений, был одним из острейших вопросов религиозной и политической борьбы. Может быть, запись сделана позже. Так или иначе, это свидетельствует об указанной тенденции. В Новом Плимуте изучаемого времени она не получила заметного развития. В Массачусетсе, где тенденция превратилась в реальную политику, колония стала заповедным полем «охоты на ведьм». Жестокой политикой религиозной нетерпимости массачусетские «аристократы» защищали свое господство, режим теократической олигархии.

Термин «государственность» взят нами в кавычки. Действительно, Новый Плимут являлся всего-навсего английской колонией, небольшой и не имевшей даже хартии. Все же употребление этого термина представляется уместным. Зависимость колонии, особенно ее внутренней жизни, от Англии во всех отношениях была номинальной. Рост колонии, стирая последние черты патриархальности в характере управления ею, потребовал определенного изменения формы управления, точнее говоря, — создания определенных форм управления, которые отвечали бы изменившимся условиям жизни поселенцев. В этих формах и проявились черты «государственности».

Новый Плимут — вначале крохотный поселок с одним бессменным губернатором; затем небольшой городок (за которым числилась обширная неосвоенная и практически неохраняемая территория), управляемый магистратом; потом административный центр, столица колонии, которая насчитывала около десятка поселений, вынужденная заботиться о границах возглавляемой территории.

Возникшие поселения, едва окрепнув, претендовали на право решать собственные дела самостоятельно и на право принимать какое-то участие в решении общих дел колонии, тем более их касающихся. Плимутский магистрат на удовлетворение этих претензий шел очень неохотно, поскольку всегда вникал во все мелочи жизни подвластных ему людей и регулировал ее по своему усмотрению. Но жители новых поселений были настойчивы. Молодые и недавно приехавшие не испытывали к членам магистрата того пиетета, который выработался у «старых колонистов». Выдвигая свои претензии, поселенцы обосновывали их теми же доводами, которыми первые пилигримы когда-то обосновывали свои собственные права на самостоятельность, апеллировали к Соглашению на «Мэйфлауэр», напоминали об увеличении числа церковных конгрегаций.

Так в Новом Плимуте возникла необходимость перейти от регулирования жизни колонистов путем личного вмешательства губернатора, решений магистрата и постановлений Общего собрания, которые почти механически санкционировали указанное вмешательство и решения, к установлению более четкой и общей правовой системы. Именно поэтому в октябре 1636 г. специальному комитету (восемь членов магистрата, четыре представителя от Плимута, два — от Даксбери, два — от Ситуэйта)[584] была поручена кодификация существовавших законов, приведение их в соответствие с требованиями текущего времени и выработка новых установлений, диктуемых жизнью. Рекомендации, предложенные комитетом, одобренные 15 ноября Общим собранием и зафиксированные в протоколах, получили потом название «Великие основы 1636 года» (The Great Fundamentals of 1636).

В американской историографии этот документ нередко называют, подчеркивая его значение, Декларацией прав, Биллем о правах. При этом Основы почему-то не публиковались в наиболее известных и распространенных сборниках документов по колониальной истории США. Даже в последней, едва ли не самой полной и лучшей публикации, осуществленной У. К. Кэйвенагом[585], Основы фигурируют без названия, приведены неполностью и произвольно разбиты на части, помещенные порознь, что затрудняет работу и мешает воссоздать «образ» источника.

Американские историки, упоминавшие Основы, цитируют из них не более нескольких фраз, часто без ссылки на источник, излагают их не во всем идентично[586]. У Морисона, в частности, документ модернизируется в соответствии с тезисом: «Основы были фактически конституцией колонии. Они были эквивалентны Биллю о правах и были первым Биллем о правах в Америке»[587]. Все это создавало для нас трудности в уяснении сути и деталей очень важного документа. Благодаря дружеской помощи профессоров Висконсинского университета (Милуоки) Рассела X. Бартли, к которому мы обратились за консультацией, и Кэрол Шамас, которая была столь любезной, что прислала нам ксерокопию документа, проблема была разрешена. Мы пользуемся случаем выразить своим американским коллегам глубокую признательность за благожелательное содействие[588].

В «Великих основах», после изложения обстоятельств, связанных с созданием комитета, а также упоминания о Соглашении на «Мэйфлауэр» и о патенте 1630 г., говорилось: «…Мы, являясь свободнорожденными подданными Английского государства и располагая поэтому всеми привилегиями, которые им принадлежат, мы прежде всего считаем правильным провозгласить — в соответствии с упомянутыми привилегиями указанных подданных, — что никакой закон или ордонанс не может быть принят нами или кем-либо другим в отношении нас иначе, как в соответствии с признанными свободами Английского королевства» (р. 6).

Таким образом, как и в Соглашении на «Мэйфлауэр», в Основах подтверждалась лояльность колонистов Англии и королю, их «верноподданность». И более четко — в той части Основ, где излагается текст присяги губернатора, ассистентов, других должностных лиц и фрименов. Каждая присяга неизменно начиналась словами об «истинной преданности нашему суверенному государю королю Карлу, его наследникам и преемникам». Административную и судебную системы колонии Основы ориентировали на то, чтобы та и другая системы возможно больше соответствовали нормам метрополии. Администраторы и судьи должны были действовать «от имени Его Величества короля Англии».

В то же время предварительная ссылка на Соглашение 1620 г. и на «патент Уорвика», а также настойчивое напоминание о привилегиях и свободах английских подданных являлось не чем иным, как подтверждением права на самоуправление. Более того, в присяге губернатора говорилось о его обязанности, заботясь о благе колонии, «сопротивляться всему, что будет признано противоречащим этому благу». После этих слов следовало: «Да поможет вам Бог, Бог истинный и карающий отступление от истины» (р. 8). Это также было не чем иным, как подтверждением и утверждением права на самоуправление и более того, на избранное вероисповедание[589].

Если вспомнить Лейденское соглашение 1617 г., то можно увидеть, как изложенные там правовые посылки обрели форму закона. Однако, что касалось вероисповедания, плимутцы все же не чувствовали свое положение прочным в правовом отношении. Здесь не было ничего, подобного «патенту Уорвика», на что можно было бы опереться. Вероятно поэтому в одном из приложений к Основам, где речь шла совершенно о другом предмете, о правах на владение землей колоний, как бы между прочим говорилось: отправляясь в Америку, мы еще «не имели специального патента на указанную часть Новой Англии, а имели только общее разрешение и благоволение… Его Величества на свободное вероисповедание нашей веры и общественное богослужение, где бы мы ни оказались» (р. 20). Ни разрешения, ни благоволения не было!

Следует полагать, что обман при появлении документа в Лондоне не мог ускользнуть от внимания правительства и особенно от пристрастного внимания официальных церковных властей. Но пилигримы, как видно, чувствовали определенную уверенность в себе. Эту уверенность, кроме достигнутых ими успехов в колонизации, им придавала отдаленность от Англии, отдаленность, которая как бы увеличивалась с приближением страны к революции. У короля и англиканской церкви хватало забот по борьбе с крамолой в самой метрополии. Поэтому виргинцы позволили себе прогнать наместника короля и губернатора Харви. Поэтому плимутцам можно было отделаться выражением формального верноподданства и, скрываясь за ним, сказать желаемое — о свободе вероисповедания. Из осторожности — достаточно дипломатично. Осторожность эта вызывалась не только страхом перед королевским гневом.

Верноподданность — при утверждаемых явочным порядком правах на самостоятельность — была осознанной политикой со времен «Мэйфлауэр». Только от короля можно было получить долгожданную хартию и санкцию на утверждаемые Основами права (в той или иной форме), на худой конец — их молчаливое допущение. Политическая зависимость от Англии и ее помощь были необходимы на случай посягательств со стороны иностранцев. Нахождение в составе английских владений делало неоспоримыми права хозяев на законтрактованных ими сервентов. Метрополия была по необходимости терпима к своеволию колонии. Все это создавало между Англией и Новым Плимутом отношения взаимосвязанности, при которых первая сохраняла правовой суверенитет над колонией, а вторая, признавая его, — свою самостоятельность.

В общих чертах «Великие основы» подтверждали и вводили следующие правовые нормы.

Высшая законодательная власть признавалась за фрименами всей колонии (body of freemen, whole body of this Comonweale, freemen of this Corporation). Законы и налоги могли вводиться только с их одобрения. Участие фрименов в голосовании было обязательным, и неявка на собрания по неуважительной причине каралась штрафом. Так как созыв всех фрименов ко времени составления Основ стал из-за отдаленности друг от друга возникших поселений очень затруднительным, то вводился институт «законным образом созванных представителей» — депутатов от «городов»: четыре депутата от Плимута и по два — от Даксбери и Ситуэйта (позже и от других поселков, ставших «городами»). Губернатор и семь его ассистентов (избирались в Плимуте), а также депутаты составляли Общее собрание (Generali Court), которое являлось законодательным органом колонии[590]. Все члены собрания избирались на один год, будь они депутатами или должностными лицами. Избирались также на один год секретарь собрания, казначей, следователь и констебли. Имелась должность посыльного магистрата[591].

В силу традиции, влияния «отцов» колонии и господствующего в ней положения Плимута вся власть в колонии практически сосредоточивалась в руках плимутского магистрата, или, как он еще именовался, Собрания ассистентов (Court of assistants), в котором губернатор имел два голоса. Депутаты от поселков привлекались к обсуждению возникавших вопросов только тогда, когда эти вопросы касались местных интересов этих поселков. Насколько можно судить по имеющимся данным, институт депутатов начал действовать не ранее 1639 г.

Плимутский магистрат упорно не хотел выпускать из своих рук такую, например, функцию, как наделение землей, хотя после введения Основ она должна была перейти в ведение Общего собрания. Он сохранял за собой право выдавать лицензии на строительство, открытие и заведение мельниц, кузниц, таверн, рыболовецких и охотничьих угодий. Любая сделка, касающаяся земли и стоявших на ней построек, должна была объявляться заранее губернатору или одному из ассистентов, а также регистрироваться в специальной книге (с выплатой заинтересованными сторонами определенной суммы). Регистрировалась в магистрате и продажа скота. Магистрат распределял наделы в 1 акр, некогда выданные по реформе 1623–1624 гг. и оставшиеся в пределах городской черты Плимута, но хозяева которых перебрались в другое место (там им предоставлялся такой же надел взамен оставленного). Магистрат имел право конфискации в пользу колонии земель, которые не возделывались их хозяевами, «ибо земля дается для пропитания, пользования ею и блага сообщества». Все эти многочисленные права давали магистрату возможность не только контролировать важнейшие экономические стороны жизни колонистов, но и оказывать на колонистов влияние или давление угрозой принятия неблагоприятного для них решения.

Плимутский магистрат являлся высшей судебной инстанцией[592]. Его решения считались правомочными при наличии на заседании суда губернатора и большинства ассистентов. Мелкие проступки и имущественные тяжбы (до 40 ш.) решал губернатор в присутствии двух ассистентов. Согласно Основам серьезные дела следовало слушать в присутствии присяжных, назначаемых губернатором и ассистентами из числа «достойных подданных Его Величества», избираемых в поселках (без участия сервентов).

Судопроизводство и уголовные законы должны были, насколько возможно, походить на «судопроизводство и законы Англии». Предписывалось беспристрастное отношение к подсудимому, независимо от его общественного и имущественного положения. Человек мог быть лишен жизни, членов тела, свободы, доброго имени и имущества только по приговору суда и в законном порядке, а осужден — только при наличии неопровержимых улик или при показаниях не менее двух свидетелей. Смертная казнь назначалась в исключительных случаях, которыми считались измена и мятеж, преднамеренное убийство, колдовство, преднамеренный поджог корабельных верфей, половые извращения. Строго наказывались внебрачные связи (особенно строго — измена женщин). Моральные провинности поменьше (пьянство, безделье, сквернословие и т. д.) влекли за собой, как правило, телесные наказания или штрафы. Молодые женились только с разрешения родителей и при согласии магистрата.

В Основах предусматривалось возведение специальных сооружений, где должны были производиться телесные наказания (например, площадки и столбы для бичевания). Вводилась шкала материального возмещения убытков, нанесенных потравой, неосмотрительным или жестоким обращением с чужими животными, разрушением изгородей и т. д.

В судебно-правовых установлениях отражался довольно сложный комплекс компонентов, включавший английские традиционные представления о правах личности, элементы зарождавшегося буржуазного правосознания и религиозные моральные нормы, заимствованные из Библии.

Наличие верховной судебной власти в руках магистрата давало ему дополнительные к перечисленным возможности поддержания своей власти и влияния, которое распространялось и на Общее собрание, делая магистрат в значительной мере если не законодательным органом, то органом законодательной инициативы, а когда ему было нужно, — сдерживания такой инициативы.

В «Великих основах» получили узаконенную форму социальные различия, существовавшие в колонии. Как мы помним, Соглашение на «Мэйфлауэр» подписали собственно колонисты, нанятые на время работники-специалисты, а также несколько сервентов, допущенных к подписанию документа, несмотря на то что по английским законам они фактически были неправомочны. Иначе говоря, обстоятельства привели в определенный момент как бы к уравнению прав путешественников в осуществлении проявленной инициативы, а также в отношении законов, «которые в то или иное время будут считаться наиболее подходящими и соответствующими благу колонии…». Это уравнение в правах было фиктивным, о чем уже говорилось и что подтверждает изложенная история Плимута, где после подписания соглашения на «Мейфлауэр» сервенты оставались столь же бесправными, как и в Англии и Виргинии.

В Основах бесправие сервентов подчеркивалось резко и недвусмысленно. Указывалось, что выборы в колонии «должны осуществляться только фрименами в соответствии с прежним обычаем» (р. 7), что «все законы и ордонансы колонии, а также основные административные правила утверждаются только фрименами и никем другим…» (р. 11). Сервент в отличие от фримена не приносил присяги, что также являлось показателем его неправомочности.

Чтобы дать более полное представление о правовом статуте колонистов, в дополнение к сказанному сделаем небольшое отступление для ознакомления с термином «фримен».

Буквальный перевод английского слова «freeman» — «свободный человек». Однако как социальный термин он имеет специфическое значение, которое изменялось в ходе английской истории и порой определяется с трудом. Мы не намерены выявить все связанные с ним понятия, да и не в силах, так как это является задачей весьма трудной даже для специалистов по истории Англии[593]. Для нас достаточно сказать, что термин в его социальном значении возник на базе гильдейских, торговых и ремесленных привилегий, которые слились постепенно с муниципальными правами городов.

Первоначально фримены — горожане, освобожденные от ряда феодальных повинностей, которые участвовали в сборе средств, передаваемых королевским властям единовременно, взамен периодически взимаемых феодальных повинностей. Тогда фрименами могли быть только состоятельные люди, занимавшиеся в первую очередь торговлей или ремеслом. С развитием института «ливрейных компаний» (со строгим разделением на мастеров, подчиненных им подмастерьев и учеников), а также городского муниципального управления фримены — это горожане, которые в силу своего благополучного материального положения и места на иерархической гильдейской лестнице (мастера, реже подмастерья) имели право голоса при избрании членов правления гильдии (компании, корпорации) и при избрании городских властей. Иначе говоря, то были люди, пользовавшиеся привилегиями в правовом и податном отношениях, составлявшие сравнительно небольшую часть членов гильдий и горожан. При этом система выборов и занятия постов, а также ряд традиций приводили к тому, что большинство должностей делались не только пожизненными, но и наследственными.

В изучаемое время развивавшиеся буржуазные отношения и соответствовавшие им взгляды проникли в рассматриваемую нами сферу. Часть горожан, особенно члены вновь создаваемых торговых и ремесленных объединений, где в большей или меньшей степени присутствовали буржуазные начала, всеми силами старались пробиться в органы муниципального управления. Без этого они были лишены возможности принимать участие в решении интересовавших их вопросов, защищать свои коммерческие и гражданские интересы. Естественно, они настаивали на расширительном толковании термина «фримен» для приобретения соответствовавших ему традиционных прав. Но то было не только время развития буржуазных отношений, но и предреволюционное время. Многие в Англии тогда вели борьбу против всяких привилегий, связанных со строем сословной монархии и феодальной регламентацией. В сознании этих людей, особенно из низших слоев общества, все чаще стала возникать мысль о том, что привилегии фрименов — по сути дела права всех английских подданных, которых они незаконно лишены. Так термин «фримен» приблизился к буквальному понятию «свободный человек», а также — «полноправный человек».

Если вспомнить Соглашение на «Мэйфлауэр», то можно сказать, что пилигримы действовали тогда как фримены в последнем из указанных значений. Но себя они фрименами по-настоящему не считали, привыкнув, как видно, видеть во фрименах людей, чье общественное положение было выше их собственного положения беженцев и эмигрантов.

В Англии никто из них, вероятно, к числу традиционных фрименов не принадлежал. Многие из них, напомним еще раз, были сельские жители, к тому же небогатые. В Лейдене права и привилегии гражданства получили очень немногие. Некоторые пассажиры «Мэйфлауэр» были компаньонами осуществляемого колонизационного предприятия, но компаньонами зависимыми, практически в решении общих дел предприятия голоса не имевшие. Они привлекли к подписанию документа, которым определялись контуры общественной жизни колонии, сервентов.

Поэтому термина «фримен» нет в Соглашении на «Мэйфлауэр», хотя термин, казалось бы, был уместен там, где говорилось о намерении ввести самоуправление. Термин «фримен» не используется Брэдфордом при изложении реформы 1623–1624 гг., хотя правовое разделение между свободными колонистами и сервентами там отчетливо выражено. Чтобы в официальной терминологии пилигримов появилось слово «фримен», понадобилось не только разделение колонистов на свободных и сервентов в правовом отношении, но и разделение колонистов в имущественном отношении, которое существовало и прежде, однако получило материальную базу в самой колонии после земельной реформы.

Впервые термин «фримен» мы встречаем там, где Брэдфорд рассказывает о мерах, принятых в связи с заключением Соглашения 1627 г.: «single free теп» (Б, 217). В самом соглашении, что примечательно, этого термина нет, там употребляются термины «колонисты», «компаньоны». У Брэдфорда слова «single free теп» стоят в прямой связи со словом «покупатели», а их, как мы помним, было не более 60 человек. Иначе говоря, в среде пилигримов термин «фримен» приобретал опять традиционный смысл и прилагался к людям, которые были наделены особыми обязанностями, правами и привилегиями. В условиях Нового Плимута, где феодально-сословные перегородки отсутствовали, этими правами было участие в голосовании, обязанностями — выполнение условий Соглашения 1627 г., а привилегией — имущественное положение, обусловленное прежде всего владением землей. Как и во многих других чертах жизни плимутцев, так и в эволюции для них значения термина «фримен» сказывалось имущественное расслоение в их среде.

В «Великих основах» термин «фримен» выступает как совершенно официальный и означает «полноправный колонист» в отличие от неполноправного или бесправного, «имущий колонист» в отличие от неимущего. Гражданская суть термина «фримен» иногда подменяется или сплетается с имущественной. При этом обнаруживается стремление законодателей — фрименов-«покупателей» — укрепить свое имущественное положение.

Основы предусматривали выделение «покупателям», имевшим малое количество земли или плохую землю, «столько земли и в тех местах, сколько и где они это сочтут удобным для себя и своих наследников» (р. 16)[594]. После этого остальная земля колонии должна была поступить «в ведение правительства, состоящего из членов магистрата и фрименов корпорации». «…Город Плимут, т. е. «покупатели» и фримены, — говорилось далее, — имеют полную свободу распоряжаться принадлежащей им землей как им заблагорассудится и как угодно использовать ее для своего наибольшего удобства и выгоды с условием, что это не будет противоречить законам правительства» (р. 18). Землю можно было покупать, продавать, дарить, обменивать, закладывать, сдавать в аренду, а также производить «другие операции по передаче имущества». Иначе говоря, предоставлялся широкий простор для частной инициативы (и дальнейшего развития социального неравенства).

Основы, вероятно отражая в какой-то мере христианскую идею благотворительности, а главным образом заботу законодателей-фрименов о самих себе, стремились не допустить окончательного разорения наследника умершего землевладельца: «Если умирает человек, чьи долги превышают стоимость его имущества и скота, а этот человек когда-то в течение своей жизни купил себе землю… то такая земля должна быть продана для удовлетворения претензий кредиторов; но если этот человек владел землей, достаточной только для его (ее) собственного прокормления и прокормления его (ее) семьи, то такая земля остается пережившим его (ее) наследникам и конфискация ее кредиторами не допускается» (р. 15). Согласно Основам жена в случае смерти мужа при любых условиях наследовала ⅓ находившихся в его владении земли и имущества (р. 13).

В связи с вопросом о правах землевладения представляет большой интерес упоминавшееся выше приложение к Основам (р. 20–24). Оно называлось «Образец, долженствующий быть помещенным перед протоколами различных пожалований, дарованных всем и каждому из королевских подданных, населяющих территорию, находящуюся под управлением правительства Нового Плимута». То было краткое изложение истории и правовых основ земледержания в колонии.

Первая цель, которую преследовали составители документа, — устранить индейцев как претендентов на уже занятые колонистами земли (вспомним «Трактат» Роджера Уильямса). Поэтому в документе утверждалось, что земли, прилегавшие к поселку Новый Плимут, основанному на месте оставленной индейцами деревни, добровольно уступлены колонистам вождем Массасойтом, а другие земли куплены ими у других индейских вождей. При этом размеры полученной и купленной земли не указывались, что создавало впечатление, будто у индейцев выкуплена уже вся земля колонии. Это впечатление усиливалось тем, что далее все излагалось таким образом, будто индейцы к владению землей колонии больше не имеют никакого отношения.

Наоборот, в документе неоднократно упоминались обязательства колонии по отношению к королю, от которого она «держала» землю и которому поэтому должна была неукоснительно отчислять пятину от добытых золота и серебра, как и Совету Новой Англии, выдавшему патент на территорию колонии Брэдфорду и его компаньонам. Однако при этом настойчиво подчеркивалось, что земледержание основано на нормах свободного и обычного сокеджа, а не рыцарского держания; что патент 1630 г. предоставлял колонии право самой определять порядок распределения земли. Далее кратко излагалось содержание Соглашения 1627 г., которое, полагали составители документа, освободило плимутцев от совладельцев колонии. В заключение делался вывод: вся территория Нового Плимута в конечном счете получена Брэдфордом и его компаньонами, а также их наследниками «в вечную собственность с абсолютным правом использования и получения выгоды», включая, кроме прочего, ввоз сервентов, заселение, торговлю, охоту, рыболовство, а также исключительное право на торговлю с индейцами, проживавшими на территории колонии.

Земли, выделенные в соответствии с изложенными правовыми основами, «какому-либо лицу или лицам, чье имя или имена будут внесены в протоколы с указанием размеров земли и всех связанных с этим привилегий, будут считаться принадлежащими этому лицу или лицам или их наследникам и их доверенным лицам соответственно навечно» (р. 23). Все пожалования следовало регистрировать в специальных книгах, а губернатору Нового Плимута впредь выдавать «копии пожалований, заверенные главной правительственной печатью» (р. 24).

К «Образцу» прилагалась «Форма удостоверения частного (pticular) держания земли на территории Нового Плимута» (р. 24): «Да будет сим всем известно, что такой-то участок земли, определяемый такими-то границами и исчисляемый в такое-то число акров, был пожалован такому-то лицу, и это пожалование подтверждено У. Брэдфордом и его компаньонами… и является достаточным удостоверением того, что данное лицо, его наследники и его доверенные лица являются вечными владельцами вышеуказанного участка…». Далее следовало напоминание условий держания и обязательств колонии, а следовательно, и каждого колониста, владевшего землей, перед королем и Советом Новой Англии.

Подводя итог изложению документов, дополнявших Основы, можно сделать вывод, что формально земля колонии находилась в рамках феодального держания. В пределах свободного и обычного сокеджа это держание было достаточно свободным, так как связанное с ним конкретное обязательство являлось чисто условным: за отсутствием в колонии золота и серебра, за невозможностью королевским властям контролировать их возможную добычу. Вероятно поэтому так смело и многократно говорилось во всех документах о пятине. Этим лишний раз делали верноподданнический поклон, добиваясь достижения нужных целей, ничего при этом не теряя. Квит-рента нигде не упоминалась ни единым словом. Полученная колонистом земля практически становилась его частным владением, где крылись зачатки будущего фермерского хозяйства, при котором по сути дела крестьянское хозяйство плимутцев, направленное прежде всего на обеспечение собственного существования, превратится для части колонистов в хозяйство, направленное на продажу произведенных продуктов и получение от нее выручки. Тенденция к такой эволюции имелась в обществе поселенцев Нового Плимута с его основания. Сама эволюция началась с реформы 1623–1624 гг., эволюция в буржуазном направлении.

Ко времени составления Основ в колонии сформировалась новая категория поселенцев, которые, являясь свободными, в то же время не были фрименами. Их называли «обитатели» (inhabitants). Они приносили специальную присягу «проживающего в колонии», которая накладывала на них обязательство подчиняться ее властям (р. 9). Если это были люди, недавно прибывшие в Новый Плимут, то по прошествии годичного испытательного срока их в ограниченной мере допускали к участию в общественной жизни. Они, в частности, согласно Основам могли входить в число присяжных. Состав «обитателей» был неоднородным. Ими могли быть совершеннолетние члены семьи фримена (мужчины, не имевшие собственного хозяйства), бывшие сервенты, наемные специалисты, «новые колонисты». Среди них более высокое положение занимали налогоплательщики, которых было немного и которые появились не сразу[595]. В 1633 г. фрименов насчитывалось 54, а налогоплательщиков — 35. Переход из категории «обитателей» в категорию фрименов был сложен и постепенно затруднялся[596].

Ниже всех на общественной лестнице стояли сервенты. В Новом Плимуте их было немного. К моменту составления Основ — 50–60 человек. «Белый раб» Плимута принципиально ничем не отличался от «белого раба» Виргинии. Факты, собранные в архивах Ричардом Б. Моррисом и относящиеся к 1638–1667 гг., говорят о том, что судебная практика плимутского магистрата обеспечивала прежде всего интересы хозяев[597]. Сервентов за проступки, как правило, наказывали отработками и бичеванием, если речь не шла о серьезных уголовных преступлениях, за которые сервентов наказывали строже хозяев. Сервенты-женщины могли выходить замуж только с разрешения хозяев (магистрат мог вмешаться, если злая воля хозяев была совершенно очевидна). Практиковалась сдача сервентов в наем. Уже за пределами изучаемого нами периода (1658 г.) в Плимуте было принято решение о создании исправительного дома: для бродяг, лентяев, непокорных детей, а также сервентов, плохо работавших и грубивших своим хозяевам. Для хозяев, плохо обращавшихся со своими сервентами, нахождение в исправительном доме, разумеется, не предусматривалось.

Магистрат иногда вступался в защиту сервейта, которого хозяин истязал или явно морил голодом. Но заступничество сводилось главным образом к назиданиям. Исключение составляли случаи убийства сервентов или обращение с ними, приводившее к смерти. Известен случай (1655 г.), когда хозяин, замучивший сервента, был приговорен к клеймению руки и конфискации имущества[598]. Вместе с исполнением правосудия (не очень сурового в сравнении с тяжестью преступления) здесь, вероятно, демонстрировалась забота магистрата об институте сервентов вообще, тем более что сервентов в колонии было мало. Забота, сходная с той, которая в известных пределах ограничивала даже неограниченную власть рабовладельцев над жизнью их рабов. Сервент — рабочие руки, столь необходимые колонии, важнейшее средство обогащения.

С развитием в Плимуте частного хозяйства и увеличением заинтересованности хозяев в эксплуатации сервентов не только возрастала строгость в отношении последних, но, как и в Виргинии, хозяева всеми способами старались продлить срок контракта или под любым предлогом задержать сервента у себя. Не случайно наказания сервентов сводились главным образом к отработкам. Но срок контракта рано или поздно истекал. Для тех, кто, освободившись от кабалы, не покидал колонию, главным вопросом становился вопрос о получении земли. Он разрешался для сервентов трудно.

По договору пилигримов с купцами мужчина, отправлявшийся в Америку «со своей женой и детьми или сервентами», должен был получить там «на каждого из них, если им исполнилось 16 лет», одну долю из подлежащих разделу (через семь лет) прибылей, имущества и земли колонии. «На каждого из них» отнюдь не значило каждому из них. Это мы знаем по Виргинии. Специфика общества пилигримов, особенно «святых» перед путешествием на «Мэйфлауэр», дает право предположить, что некоторые хозяева могли обещать своим сервентам участок земли. Такое обещание могло быть включено в контракт. Реформа 1623–1624 гг. была проведена, когда до истечения срока контрактов оставалось еще много времени. Ни о каком наделении сервентов землей поэтому тогда не шло и речи. Соглашение 1627 г. было заключено, когда срок некоторых контрактов истек или подходил к концу. Однако сервенты могли тогда рассчитывать только на благоволение своих хозяев, которые при желании, как это видно из «Истории» Брэдфорда, могли выделить своим сервентам какое-то имущество или участок земли при условии, если магистрат считал их достойными членами колонии. Хозяева не отличались щедростью. По существу известен единственный достоверный факт благодеяния — завещание, по которому упоминавшийся Джон Хауленд наследовал имущественные права своего хозяина.

В 1634 г., когда поселок Плимут стал достаточно многолюдным, а колония расширялась и для заселения обживаемых мест требовались люди, магистрат постановил: «В случае, когда хозяева по истечении срока контракта обязаны передать своим сервентам участки земли, то эти участки следует выделять в Ситуэйте или в другом подходящем месте, где это определяется необходимостью»[599]. Иначе говоря, наделение шло из общественного фонда.

Такая практика длилась недолго. Развивавшаяся торговля зерном, табаком и другими продуктами земли, особенно прибыльная торговля с соседними колониями, разжигала земельные аппетиты, повышала цены на землю. С 1630 по 1635 г. эти цены выросли больше чем в 2,5 раза[600]. Для хозяев стали привлекательными и отдаленные земли.

«Великие основы», во-первых, ограничили право наделения сервентов землей — «только 5 акров», а во-вторых, ввели правило, по которому хозяева, обязанные предоставить сервенту эти 5 акров, «должны выделять их впредь из своей собственной земли, так как колония (Governm^t) свободна от такого обязательства» (р. 18). В случае если хозяин все же решился бы предоставить сервенту земельный участок, то необходимыми условиями для этого были истечение срока контракта и санкция магистрата, определявшего, достоин ли сервент получить землю, можно ли выделить ему ее в данном месте. И еще одно: в состоянии ли он хозяйствовать, т. е. снабдил ли его бывший хозяин необходимыми средствами и инвентарем добровольно или в оплату использованного труда (р. 17). Если этого почему-либо не случилось, бывший сервент должен был заработать необходимые средства, нанявшись к какому-нибудь другому хозяину.

В 1639 г. Общее собрание ввело постановление, гласившее: «Сервент, прибывший из Англии или какого-либо другого места, чтобы служить какому-либо хозяину, не может быть отпущен на свободу и быть предоставлен самому себе, пока не отслужит всего срока этому хозяину или какому-нибудь другому, даже если он может откупиться; за исключением того случая, когда он уже является домовладельцем или главой семьи или обладает средствами и качествами, достаточными, чтобы быть таковым»[601].

Какова была судьба тех сервентов, которых отпускали без земли?

Они становились «наемными работниками» (hired hands). Эта категория работников появилась в Плимуте, как мы помним, с первых дней его основания. Но то были специалисты, и размер оплаты их труда оговаривался еще в Англии. Все они, кроме Джона Элдена, погибли или через год жизни в колонии покинули ее. Элден стал полноправным, даже весьма влиятельным поселенцем. В последующие годы специалистов прибывало очень немного. Сервенты же, отпущенные без земли, чаще всего особых знаний или навыков труда не имели. Они становились тем, кто именовался просто «работник» (labourer) и что по значению напоминает русское «батрак».

В Плимуте, где сервентов было немного и где часть из них землю все-таки получала, работников насчитывалось совсем мало. Спрос же на них соответственно был велик: дополнительные рабочие руки при обработке поля или строительстве дома в тогдашних условиях — огромное подспорье и преимущество. Это, однако, не означало льготного положения работников. Магистрат, преследуя имущественные интересы своих членов и других «аристократов», периодически устанавливал максимум допустимого заработка работников. Так как заинтересованные в найме порой готовы были обойти запрет и платить выше «максимума», то в случае обнаружения этого «излишек» заработка отбирался. Одно из постановлений Общего собрания гласило: «Те, кто требует чрезвычайно высокой оплаты, а именно 3 шиллинга за рабочий день, должны явиться (в магистрат. — Л. С.) если еще не вернули взятое»[602]. В 1638 г. максимум составлял 18 пенс. (12 — со столом).

В 1639 г. под предлогом борьбы с бродяжничеством и леностью Общее собрание предписало местным властям поселков «осуществлять надзор над всеми лицами, женатыми и холостыми, проживающими в пределах их управления, которые не имеют достаточных средств для собственного обеспечения… и требовать от них отчета об их образе жизни»[603]. Типичная полицейская мера, к которой власть предержащие прибегают для учета рабочих рук и пресечения какого-либо сговора тех, кто подвергается эксплуатации, в целях обеспечения хозяев дешевой рабочей силой и поддержания существующего порядка.

Из частных установлений, вводимых «Великими основами», следует упомянуть единую систему мер и весов, определяемую Общим собранием; право магистрата в случае необходимости призывать для несения военной службы любого мужчину и приобретать необходимое число лошадей; материальное обеспечение ставших инвалидами во время войны до конца их жизни; предоставление только Общему собранию права объявления войны и заключения мира, исключая случай, когда созыв собрания невозможен из-за непосредственной военной угрозы; наказ провести перепись; введение определенной шкалы оплаты за исполнение всевозможных официальных поручений и т. д. (обмер земли, регистрация документов, оповещение о свадьбе, приведение в исполнение наказаний и т. п.).

Важно подчеркнуть, что «Великие основы» формально не ограничивали и не расширяли гражданских прав в зависимости от вероисповедания поселенцев. В Основах вообще нет статьи, определявшей вероисповедание (намек на это сделан только в цитировавшемся документе, где говорилось о благоволении короля «нашей вере»). Однако при официальной, скорее необъявленной, веротерпимости установившаяся традиция и позиция «отцов» колонии делали члена сепаратистской церкви гражданином, заслуживавшим большего доверия, большего покровительства, а следовательно, располагавшим известными привилегиями, хотя и негласными.

Здесь требуется несколько дополнительных замечаний, относящихся к правилам приема в конгрегацию. В первые годы существования колонии стать членом сепаратистской церкви было нетрудно. От неофита требовалось прежде всего следовать «истинным» религиозным правилам и наставлениям, соблюдать ковенант. В остальном конгрегация не проявляла большой разборчивости и как бы брала на себя моральное и духовное совершенствование «брата во Христе». Ко времени составления Основ, т. е. ко времени развившегося социального неравенства, в члены церкви стали принимать людей, уже проявивших до этого свое благочестие, естественно в рамках сепаратистских требований[604].

Степень благочестия при установившихся в колонии порядках определялась руководителями церкви и неофициально — магистратом. Понятие «благочестия» в этих условиях не могло в какой-то мере не подменяться понятием «благонравия», которое не могло не отождествляться с лояльностью существовавшему режиму. Кальвинистская идея о том, что материальное благополучие — косвенное свидетельство правильно избранного «призвания» и «служения Богу», своего рода признак «святости», потускневшая в ранних общественно-религиозных схемах сепаратистов Скруби, Лейдена и первых лет «Нового Ханаана», не могла не высветиться вновь и не становиться все отчетливей по мере роста имущественного расслоения колонистов. В понятие «благонравия» поэтому в той или иной мере проникало представление о материальном благополучии.

«Великие основы» предоставили магистрату законное право устанавливать дни отдыха и религиозных церемоний, ранее осуществлявшееся им явочным порядком. Если и ранее в поведении колонистов более или менее дипломатично пресекалось все то, что не отвечало религиозной морали сепаратистской церкви, то теперь каждый колонист был еще обязан присутствовать на богослужениях. Нарушители подвергались осуждению и разного рода наказаниям. Иначе говоря, тенденция к превращению сепаратизма в государственную религию развивалась. Мы не знаем, много ли осталось в Плимуте к рассматриваемому времени тех, кто открыто придерживался, например, англиканского вероисповедания. Насколько можно судить, очень мало, может быть, никого.

Отсутствие в Основах специальной статьи о вероисповедании оценивалось нами ранее как факт, в какой-то мере доказывающий веротерпимость. Но именно отсутствие специальной статьи, говорящей об этом, могло служить религиозной нетерпимости. В 1645 г. Общему собранию была представлена петиция, авторы которой настаивали на введении законодательства, запрещавшего дискриминацию по религиозному признаку и связанную с этим гражданскую дискриминацию[605]. Собрание отклонило требование. И то и другое говорит о многом.

Ознакомившись с «Великими основами» и некоторыми имеющими к ним отношение штрихами общественной жизни Нового Плимута, перейдем к изложению событий, которые последовали после 1636 г.

Создание единой системы административно-правовых норм не было единственной заботой плимутцев. Со все возраставшим беспокойством наблюдали они за быстрым усилением соседней пуританской колонии. Та явно претендовала на главенствующее положение в Новой Англии и распространяла свое влияние в глубь материка. Поэтому, когда массачусетсцы, занявшие место пилигримов на р. Коннектикут, натолкнулись на сопротивление племени пекотов, в Плимуте втайне радовались. Весной 1637 г. между массачусетсцами и пекотами начались вооруженные стычки. Лидеры пуритан обратились к соседям с просьбой принять участие в карательной экспедиции против индейцев.

Брэдфорд, которого тогда вновь избрали губернатором, дал понять своим ответом, что плимутцы спешить с этим не собираются, что это «не их война». Он воспользовался случаем напомнить, как пуритане вытеснили пилигримов с Коннектикута, как реагировали они на просьбу Плимута помочь выдворить французов из Пенобскота, как в Массачусетсе однажды оскорбили приехавшего туда Стэндиша и прочие обиды. Брэдфорд считал, что пуритане своей агрессивностью сами Спровоцировали пекотов на военные действия. Он обещал оказать помощь, если на это даст согласие Общее собрание (Б, 335–336).

Начались военные действия. Плимутский магистрат набрал отряд в 50 человек, «но когда они уже готовы были выступить (вместе с подкреплениями из Массачусетса)[606], они получили приказ остановиться, так как враг был уже побежден, и в них не было нужды» (Б, 338).

То, что в американской историографии называется «пекотской войной», на деле было безжалостным избиением индейцев, застигнутых врасплох в одной из их деревень. «…Огонь сжигал тетиву и делал их луки бесполезными. Те, кто избежал смерти от огня, пали под мечами… Это было страшное зрелище: видеть их горящими в огне, огонь, гасимый потоками крови; нестерпимо было вдыхать ужасное зловонье…» Так рассказывает «История» Брэдфорда (Б, 339). Было убито 600–700 индейцев. Оставшихся пекотов добили позже. Когда-то воинственное и сильное племя исчезло с лица земли. Плимутцы в общем с удовлетворением восприняли победу соотечественников «над гордым и наглым врагом» (Б, 339). Индейцы, по их мнению, заслуживали наказания, и церемониться с ними не следовало. Но плимутцы не жалели, что обошлось без их участия. Кроме прочего, это освобождало их от обвинения в невиданном для Новой Англии кровопролитии. Лучше было не вызывать на себя лишние упреки в жестокости. Сепаратистов английские власти не любили и могли из всего сделать предлог для нападок. Не забыли, вероятно, плимутцы и отповеди Робинсона. Так или иначе, в деле с пекотами пилигримы умыли руки[607]. В их интересах было даже противопоставить свое миролюбие агрессивности пуритан, которая пугала не только индейцев. Поэтому Брэдфорд не упустил случая описать кровавый «подвиг» соседей.

В 1638 г. губернатором колонии стал еще раз Томас Принс. В этом году плимутцы чуть сами не оказались втянутыми в войну с индейцами. То были наррагансеты, чьи земли лежали между владениями Массасойта и бывшими владениями разгромленных пекотов. Поводом к конфликту послужила смерть индейца от руки колониста Артура Пича.

Юный колонист решил отправиться на поиски лучшей судьбы в Новые Нидерланды. Он уговорил последовать за собой трех сервентов, которые «сбежали ночью от своих хозяев» (Б, 344). По дороге беглецы встретили индейца-наррагансета, который шел торговать в пуританскую колонию. Его пригласили к костру. Здесь Пич напал на него и тяжело ранил. Полагая, что индеец убит, англичане забрали его товары и меховую одежду, а сами пошли дальше. Когда они удалились, индеец сумел доползти до лагеря соплеменников. Он рассказал им о случившемся и вскоре умер. Индейцы догнали преступников и взяли в плен, кроме одного, которому удалось бежать. Пленников доставили в Плимут и потребовали, чтобы англичане их наказали. При этом наррагансеты заявили, что теперь они понимают справедливость действий пекотов, которые в свое время предлагали им заключить союз для совместной борьбы против чужеземцев.

Решимость наррагапсетов не оставлять преступление безнаказанным — вплоть до открытия военных действий — заставила членов магистрата задуматься. Это племя славилось многочисленностью, силой и мужеством своих воинов. Срочно вызвали к себе Роджера Уильямса, зная о его дружбе с наррагансетами, и поручили ему заверить индейцев в том, что виновные предстанут перед судом, и позвать представителей племени присутствовать на нем. Приглашение на суд послали и в Массачусетс. Оттуда пришел холодный отказ, который давал понять, что плимутцам не простили их медлительности в сборах на «пекотскую войну».

Суд состоялся. Все трое обвиняемых были приговорены к смерти. Приговор привели в исполнение в присутствии индейцев. Заканчивая рассказ об этом событии, Брэдфорд заметил, что справедливое наказание преступников «принесло наррагансетам и всей стране большое удовлетворение. Но факт смертной казни опечалил плимутцев, ибо это была у них вторая казнь, и обе — за предумышленное убийство» (Б, 346).

Замечание Брэдфорда не исчерпывает значения события. Предложение о военном союзе, сделанное пекотами наррагансетам, а также использование этого факта последними для нажима на плимутцев являлось признаком того, что часть индейцев стала яснее сознавать опасность для себя вторжения на их землю «бледнолицых»[608]. Согласие же плимутцев на суд и суровый приговор — признак еще не изжитого страха перед войной с сильной конфедерацией наррагансетов, отсутствия уверенности в помощь соседей-англичан.

Описанное событие примечательно и еще одной чертой. Артур Пич, судя по имеющимся данным, скорее всего искал в Новых Нидерландах легкой жизни и острых ощущений. Трое его спутников-сервентов — свободу от кабалы. Не потому ли так легко пожертвовал ими магистрат? Ведь одновременно наказывался побег от хозяев. И не знаменательно ли появление в набожном Плимуте ищущего приключений юноши, готового на ограбление, убийство и преступный сговор?[609] А строительство в том же году первой тюрьмы в колонии? Эллертон — Биллингтон — Пич.

Приблизительно в то же время, когда состоялся суд над Ничем, произошло землетрясение. Оно не было очень сильным и длилось недолго, но суеверным людям оно казалось «немилостью Неба». Долгие годы после землетрясения они считали, что именно оно на несколько лет снизило урожайность их полей.

Закончив рассказ о случившемся в 1638 г., Брэдфорд следующий раздел «Истории» озаглавил: «Год от рождества Христова 1639 и год от рождества Христова 1640». Отступление от принятой ранее системы изложения по отдельным годам автор объяснял: «Я объединяю два этих года, так как все шло обычным чередом и не произошло ничего особенного, о чем стоило бы говорить» (Б, 349). Отчасти Брэдфорд был прав. Его вновь избрали губернатором и надолго (до 1657 г. с единственным перерывом в 1644 г.). Продолжался раздел земли. К 1639 г. ее получили пять переселенческих групп, основавших новые поселки, и 130 отдельных лиц (участками по нескольку акров) — фримены-«покупатели» и недавно прибывшие колонисты. Большой надел в 3 кв. мили в районе Ситуэйта был предоставлен лондонским компаньонам Шэрли, Бэчемпу, Эндрюсу и Хэтерли[610].

Наиболее примечательным событием 1639 г. был территориальный спор с Массачусетсом, колонисты которого основали севернее Ситуэйта поселок Хингем. Жители поселков, вначале добрые соседи, через некоторое время затеяли тяжбу из-за размеров своих владений, претендуя на одни и те же выгоны и лесные угодья. Магистрат Массачусетса выделил для разбора дела специальную комиссию. Ей поручили решить и более важный вопрос: о границах между двумя колониями. Комиссия пришла к заключению, что в соответствии с официальными документами граница эта должна проходить южнее Ситуэйта. Магистрат Плимута возражал: севернее Хингема. Спор длился год. Закончился он полюбовной сделкой: границу провели между названными поселками (Б, 351–352). Однако сам спор был дурным предзнаменованием: пуритане наступали и наседали.

В 1640 г. произошло событие, которое, вопреки оценке Брэдфорда, следует определить как достаточно необычное и особенное. Событие по-своему не менее важное, чем хозяйственная реформа 1623–1624 гг. или Соглашение 1627 г. Но из скромности или обиды Брэдфорд изложил его до пределов лаконично: «…Так как теперь число фрименов возросло, возникли различные поселки в различных частях колонии, такие, как Плимут, Даксбери, Ситуэйт, Тонтон, Сэндвич, Ярмут, Барнстейбл, Маршфилд, а чуть позже Сиконк, Рэхобот и Наусет, Общее собрание пожелало, чтобы Уильям Брэдфорд передал патент в руки этого собрания. Он охотно это сделал» (Б, 352–353).

Дело заключалось в следующем. До 1640 г. распределением земли фактически занимался магистрат, который действовал от имени «Брэдфорда и его компаньонов» или «покупателей». С увеличением числа поселков, а также числа фрименов, которые стали ими после 1636 г., т. е. не являлись «покупателями», произвол магистрата в жизненно важном вопросе стал казаться все более нетерпимым[611]. В то же время «Великие основы» давали право считать распределение земли прерогативой всех фрименов или Общего собрания. Если ранее губернатор и ассистенты, которые пользовались почти непререкаемым авторитетом «отцов» колонии, хранителей ее лучших традиций и праведников, более или менее легко отводили требования колонистов, то теперь они оказались бессильными. Общее собрание запретило магистрату заниматься распределением земли и решать земельные вопроса, выходящие за рамки частных и местных конфликтов и претензий. Оно также настояло на том, чтобы впредь владельцами всех земель колонии считались не «Брэдфорд и его компаньоны», как определялось в патенте 1630 г., не «покупатели и фримены», как значилось в «Великих основах», а просто «фримены».

Оппозиция фрименов магистрату, «аристократам» Плимута привела к заключению «Соглашения 1641 года». В нем говорилось: «…Уильям Брэдфорд и другие первые орудия Господа в начинании великого дела основания колонии, а также вскоре присоединившиеся к ним приложили огромные усилия для приобретения земель, привилегий и свобод, хлопоча о документах, расширении пожалований, осуществляя покупки и выплачивая долги, в силу чего патент записан на имя указанного Уильяма Брэдфорда, его наследников, компаньонов и доверенных лиц; отныне для лучшего управления этими землями (которые определены пожалованиями, или иначе — патентом) указанный Уильям Брэдфорд и упомянутые первые орудия, определяемые в официальных документах названием Покупатели или Старые колонисты …уступают эти земли в руки Общего собрания (of the whole courte), состоящего из фрименов колонии Новый Плимут, все свои права, полномочия, власть, привилегии, иммунитеты и свободы, дарованные им упомянутым патентом высокочтимого Совета Новой Англии» (Б, 353–354).

Брэдфорду и «покупателям» в награду за их заслуги перед колонией были предоставлены, не считая имевшихся у них индивидуальных наделов, в общее пользование на компанейских началах три больших земельных участка в десятки миль[612].

Соглашение о передаче прав было заключено 2 марта 1641 г. Но дело не считалось законченным, пока грозила опасность претензий со стороны лондонских компаньонов. Хотели послать в Лондон Уинслоу, но события, происходившие тогда в Англии, пугали плимутцев. Ни Уинслоу, ни кто-либо другой не хотел оказаться в тюрьме. В конечном счете договорились через посредников. 15 октября 1641 г. составили «Статьи соглашения», которые отправили в Лондон. В них компаньонам предлагали ликвидировать последние лежащие на обеих сторонах обязательства, принимая на себя выплату откупных сумм. Те согласились, полагая, что лучше получить что-нибудь, чем иметь дело с неконтролируемой и строптивой колонией. В 1642 г. ликвидация в принципе была завершена (Б, 354–362).

В промежуток времени между заключением Соглашения 1641 г. и принятием «Статей соглашения» в Плимут пришло письмо от Шэрли, который писал 18 мая 1641 г.: «Сейчас, слава Богу, времена здесь меняются, и я надеюсь увидеть многих из вас опять в родной стране, пользующихся той свободой и независимостью, какие предписывает слово Божье. Наши епископы никогда не были так близки к падению, как сейчас; Господь чудесным образом поразил их и обратил все их папские и макьявеллевские заговоры и проекты против них самих» (Б, 357–358). Таким в колонию пришло известие о начинавшихся в Англии революционных событиях. Как реагировали на это известие и на сами события плимутцы и другие английские поселенцы в Америке, тема специального исследования.

* * *

Рассказ о первом двадцатилетии Нового Плимута мы закончим словами Брэдфорда, которыми он подводил итог усилиям пилигримов по возведению «Нового Ханаана»: «Удивительно видеть и наблюдать, как развиваются и прорываются здесь злые силы — в стране, где, казалось бы, все противостоит этому, где за ними тщательно следят и где, когда их распознают, то сурово наказывают, суровее, чем где бы то ни было… Однако все это не смогло помешать появлению многих грехов… Это поистине может удивлять и внушать нам страх при созерцании нашей испорченной природы… Может быть, Дьявол особенно ожесточен против местных церквей и верующих, тем больше, чем с большим рвением они поддерживают в своей среде святость и чистоту… Может также быть (в этом я особенно убежден), что здесь зла не больше, чем в других местах, но здесь оно лучше видно и легче обнаруживается… ибо церкви пристально следят за своими прихожанами, а магистраты — за всеми делами, более внимательно, чем в других местах» (Б, 363–364). Через несколько страниц губернатор вновь сокрушается: «…Спустя 20 лет возникает вопрос: не стала ли большая часть колонистов хуже, чем раньше?» (Б, 368).

Брэдфорд пытается искать причину случившегося в том, что вместе с «праведными людьми» в Америку приехали сервенты, обладавшие отрицательными качествами; что на колонистов оказывали дурное влияние наезжавшие купцы, распространявшие болезнь стяжательства; что в Новую Англию стали проникать сектанты, которые «внушают народу недоверие к магистрату, священнослужителям, церквам и церковным порядкам» (Б, 365). Брэдфорд недоумевал: «Как произошло, что столько духовно слабых и столько испорченных людей так быстро наводнили эту страну?» (Б, 367). Брэдфорд находит ответ: «И за Христом следовали многие ради хлебов… И из древнего Египта с божьим народом, замешавшись в нем, вышли и другие» (Б, 368; От Иоанна, VI, 26; Исход, XII, 38). Будь «святые» одни, казалось Брэдфорду, быть в Америке «Новому Ханаану».

Содержание данной главы, можно надеяться, свидетельствует об ошибочности предположения автора «Истории».

«Святые» были ранними посланцами буржуазного мира из числа левых пуританских «сектантов», которых порождало разорение крестьян и ремесленников в предреволюционной Англии. Они хотели воздвигнуть «Новый Ханаан», но основали Новый… Плимут. Он, если не считать очень незначительных формальных черт, был свободен от стеснений, которые делали невозможной жизнь «святых» на родине, — от старого общественного строя и связанного с ним гонения на сепаратистскую «ересь». Не сознавая этого, ощущая несоответствие реальной жизни со своими «ханаанскими» представлениями, перетолковывая эти представления в соответствии с происходившими изменениями, «святые» создавали новый строй — буржуазный. Не только «святые» — пилигримы, новоплимутцы.

Брэдфорд — один из главных, можно сказать, главный строитель Нового Плимута. Его сомнения и переживания — сомнения и переживания тех, чья мечта, осуществляемая на практике, приносила неожиданные результаты. Но при всех душевных сомнениях и переживаниях он творил как раз то, что отвечало его социальной миссии создания на новой земле зачатков буржуазных отношений. «Новый Ханаан» был тем, без чего ему и другим «святым», может быть, не хватило бы духа покинуть Англию и Голландию, без чего им было бы много труднее организовать управление, проложившее путь от «Нового Ханаана» к Новому Плимуту.

Сепаратизм пилигримов в силу его первоначальной окрашенности тонами «крестьянско-плебейской ереси» явился тем, что дало возможность Новому Плимуту обойтись без жесткости и жестокости, которые сразу обнаружились в церковной и социальной политике массачусетских пуритан, начавших возводить свой «Ханаан», опираясь на «Образец христианского милосердия», гласивший: «Всемогущий Бог, в своей святости и мудрости, так определил условия человеческого существования, чтобы во все времена кто-то был беден, а кто-то богат, кто-то стоял выше и имел власть и достоинство, а другие — ниже и находились в подчинении»[613].

Новый Плимут, двигаясь далее по пути буржуазного развития, взял для себя тот же «образец христианского милосердия», пошел вслед за пуританами Массачусетса, пошел вместе с ними.