Корабль стоял у берега. Подписали Соглашение. Избрали губернатора. Однако сойти на землю в этот день пассажирам «Мэйфлауэр» так и не удалось. Бот, привезенный для нужд колонии, оказался неисправным. Его спешно чинили. Мысль о том, что они не коснутся берега, представлялась невероятной. Кроме того, требовалось топливо для камбуза и обогрева отсыревших помещений корабля. Завтра — воскресенье (протестантская «Суббота»), «день Бога», предназначенный только для духовных забот. Решили, воспользовавшись корабельной шлюпкой, отправить хотя бы разведчиков. Отобрали 16 «хорошо вооруженных людей» (Б, 98). Их возглавил Майлз Стэндиш — «капитан» пилигримов, ветеран войны в Голландии против испанцев[467]. Разведчики долго бродили по дюнам и лесу. Никого не встретили. Вернулись с наступлением темноты, принеся с собой хворост и съедобные ракушки.

Следующий день, 12 ноября, посвятили богослужению; 13-го на той же корабельной шлюпке перевезли наконец на берег всех пассажиров, способных двигаться. Отбуксировали туда и бот для дальнейшего ремонта. Опять собирали хворост и ракушки. Женщины стирали, дети резвились. Ожидая, когда будет починен бот, в тех же занятиях провели еще день, омраченный сообщением плотников, что окончание их работы задерживается. Бот требовался не только для сообщения с землей. На нем предполагали отправиться на поиски места, подходящего для основания колонии. Моряки торопили с высадкой, боясь, что наступившая зима затруднит их возвращение на родину. Оставался единственный выход — пешая экспедиция.

15 ноября она вышла в поход: прежний отряд Стэндиша («у каждого его мушкет, меч и латы») и трое влиятельных пассажиров — Уильям Брэдфорд, Стэфен Гопкинс и Эдвард Тилли — «для советов и наставлений»[468]. В первый день пути издали заметили пять-шесть индейцев с собакой, которые скрылись в зарослях. Пытались догнать их, заблудились. Ночевали в лесу. Утром вышли на расчищенное место, которое оказалось заброшенным маисовым полем. За ним обнаружили несколько захоронений, остатки разрушенных туземных жилищ, брошенную утварь. Порывшись, к своей радости, нашли медный корабельный котел и несколько корзин с зерном и початками маиса.

«…Мы поставили вокруг часовых, а двое или трое выкапывали зерно. При этом нас занимала мысль, что же делать с этим зерном и с этим котлом. После длительного обсуждения мы решили взять котел и столько зерна, сколько мы сможем унести с собой… Мы взяли все початки, а очищенным зерном наполнили котел с таким расчетом, чтобы два человека могли нести его на палке, а кроме того, каждый набил зерном свои карманы; остальное мы закопали, ибо, тяжело вооруженные, не могли нести больше», — записано в «Журнале» пилигримов[469], о котором будет рассказано далее.

Двинулись в обратный путь к кораблю. Миновали разрушенный палисад и остатки бывшего форта, вероятно сооруженных когда-то европейцами. Пересекли реку, которую видели еще с моря. Переночевав в лесу, утром пришли к своим.

Когда бот наконец был исправлен, к брошенной индейской деревне выслали новую экспедицию (около 30 человек). Как узнали об этом позже, жители деревни оставили ее из-за распространившейся среди них смертельной болезни, занесенной экипажем какого-то европейского корабля. Кроме зерна, на этот раз нашли еще запас бобов. «Зерно и бобы они унесли, предполагая за все заплатить индейцам при встрече с кем-нибудь из них (как спустя шесть месяцев они и сделали к полному удовольствию индейцев)» (Б, 100). Место, где удалось столь неожиданно и удачно поживиться, назвали «Корнхилл» (Маисовый холм). Некоторые предлагали здесь обосноваться. Отговорил моряк Роберт Коффин (Коппин), уже побывавший у мыса Код и утверждавший, что дальше по берегу места более подходящие для поселения. Он, как выяснилось, был прав. Но не встреться им Корнхилл, не встреться он до снега, который бы все скрыл от глаз, «они могли бы умереть с голоду, так как не имели своих семян, у них не было никакой возможности (как показало будущее) где-нибудь достать их до нового урожая» (Б, 100).

6 декабря, переждав непогоду и выслушав многочисленные ругательства и угрозы моряков, рвавшихся домой, отправили в разведку еще один отряд. Шли на боте. «Было очень холодно, и морские брызги, замерзая на их одежде, делали их похожими на стеклянные фигуры» (Б, 101). Сойдя с бота, продолжали путь по берегу. Видели группу индейцев. К вечеру второго дня выбрали удобное место для ночлега и огородили его сваленными деревьями. «Будучи очень уставшими, они расположились на отдых. Но около полуночи услышали ужасный и громкий вой, одновременно часовой закричал: «К оружию! К оружию!» Они вскочили с оружием в руках и сделали несколько выстрелов из мушкетов, после чего наступила тишина. Решили, что это была стая волков или других диких зверей; один из моряков сказал им, что он часто слышал подобные звуки на Ньюфаундленде» (Б, 101). Остались там же до утра. Когда сели завтракать, вновь услышали знакомый устрашающий вой, несколько изменившийся. В то же время увидели одного из своих, бежавшего от бота с криком: «Индейцы!» В следующий момент полетели стрелы. Все побежали к боту. Достигнув его, начали отстреливаться. Индейцы отступили. Англичане преследовали их до опушки леса. «Они не испугались индейцев и не проявили малодушия», — записал в своей «Истории» Брэдфорд (Б, 102–103).

Приведенные слова летописца пилигримов заслуживают внимания. В отличие от подавляющего большинства других европейцев, приезжавших в Америку, среди пассажиров «Мэйфлауэр» почти никто, если исключить Стэндиша, не держал до этого в руках боевого оружия. Вероятно поэтому их пули так и не задели краснокожего воина, который в описываемом случае продолжал стрелять в них из лука, когда его товарищи уже скрылись в лесу. Индейцы, по представлениям, сложившимся к тому времени в Англии, казались пилигримам опасными и жестокими врагами. Может быть страх перед ними в большей мере, чем добропорядочность, заставил их подумать о необходимости расплатиться за продукты и вещи, унесенные из Корнхилла. Совершенное индейцами нападение должно было укрепить тревожные представления и страхи. Таким образом, слова Брэдфорда не просто констатация мужества, но мужества, преодолевшего страх, мужества людей, входивших в новую жизнь, во всем отличавшуюся от прежней.

Отбив нападение, поплыли дальше. Когда стало смеркаться, пошел мокрый снег, сгущавший темноту. Налетевший шквал сорвал парус, сломал мачту и едва не перевернул судно. К счастью, от берега было недалеко. Пристали с большим трудом. Наступила морозная ночь. Мокрая одежда обледенела. Развести костер не решались, опасаясь индейцев. Без сна, не выпуская из рук оружия, сидели у пары чуть тлевших поленьев. Утром (9 декабря) обнаружили, что находятся на острове[470], расположенном в бухте, которая показалась удобной для стоянки кораблей. Весь этот и следующий день посвятили ее осмотру.

11 декабря сошли на берег материка. Здесь протекало несколько ручьев с хорошей питьевой водой, которые пересекали заброшенные, как в Корнхилле, маисовые поля. Дальше простирались леса. Место понравилось. «По крайней мере оно было лучшим из тех, что они видели, а время года и их тогдашние насущные нужды заставляли довольствоваться тем, что казалось хотя бы подходящим» (Б, 104). (День первой высадки пилигримов на месте будущего Нового Плимута, прежде индейская деревня Патуксет, считается в США праздничным и носит название «День праотцов», или «День отцов-пилигримов»: Forefathers Day.)[471]

С радостным сообщением вернулись на «Мэйфлауэр». 16-го корабль пересек бухту, образуемую мысом Код, и вошел в соседнюю, меньшую, но более закрытую, в ту, что облюбовали разведчики. Началась разгрузка, поиски площадки для строительства первого здания — общего жилья и одновременно склада. Выбрали место на возвышенности в южной части бухты (ныне Плимутская скала). К постройке дома приступили 25-го, тем положив начало городу Новый Плимут.

Существует немало предположений относительно того, почему было избрано именно это название. Согласно одному из них, пилигримы дали его в память своего отплытия в Америку из Плимута. Более вероятным, однако, представляется предположен ние издателя «Истории» Брэдфорда — У. Т. Дэвиса. Он напоминает, что место, где обосновались пассажиры «Мэйфлауэр», было названо «Плимутом» на карте Новой Англии Джона Смита (Б, 112, сноска 2). Это название, как и другие, повторяющие английские, дал в свое время будущий король, а тогда принц Карл, которому капитан Смит посвятил свой труд. Добавить «Новый» теперь, когда появилось реальное поселение, было необходимо для отличия его от одноименного английского города[472].

Стояла зима, а потому пилигримы продолжали ютиться на корабле. Еще недостроенный «общий дом» загорелся, и его с трудом спасли. «Серьезные первоначальные трудности вызвали недовольство и ропот среди одних, мятежные речи и недостойное поведение — со стороны других; но все это вскоре было погашено и преодолено мудростью и терпением, а также справедливостью и равным ко всем отношением губернатора и лучшей части людей, которые тесно сплотились и играли решающую роль. Самым печальным и горестным было то, что в течение двух-трех месяцев половина людей погибла, особенно в январе и феврале, из-за суровой зимы, отсутствия жилищ и других удобств, из-за цинги и других болезней, которые явились результатом долгого путешествия и трудных условий, в которых они оказались; иногда в указанные месяцы умирало по два-три человека ежедневно; из ста с лишним человек осталось едва пятьдесят[473], из которых в самые тяжелые моменты здоровыми оказывались не более шести или семи и которые, да будут они помянуты добрым словом[474], не считаясь с собственными страданиями, со временем дня и ночи, рискуя собственным здоровьем и не жалея сил, рубили для других дрова, разжигали огонь, готовили им пищу, стелили им постели, стирали их отвратительно грязную одежду, одевали и раздевали их; одним словом, делали всю необходимую работу…» (Б, 107–108).

В это время индейцы показывались редко, только издали. Однажды они унесли оставленные без присмотра инструменты. 16 марта 1621 г. произошло удивительное событие. Индеец, шедший навстречу колонистам, заговорил по-английски. На ломаном языке, но по-английски! Выяснилось, что он из тех мест, куда приходили английские корабли для ловли рыбы. Звали его Самосет. Он рассказал, что недалеко от Нового Плимута живет индеец по имени Сканто, говорящий на языке бледнолицых гораздо лучше него[475]. Англичане пожаловались гостю на совершенную у них кражу.

Через несколько дней Самосет привел с собой группу индейцев, вернувших поселенцам похищенные у них инструменты. Это послужило началом к установлению добрососедских отношений. 22 марта лагерь пилигримов посетил вождь конфедерации вампаноагов Массасойт («Желтое перо») в сопровождении «свиты». В качестве переводчика выступал Сканто. Очевидец вспоминал: «Все, что здешний король считает нужным, получает восторженное одобрение его подданных; пока он сидел рядом с губернатором, он дрожал от страха. Физически он очень сильный человек, цветущего возраста, ловкий, с серьезным выражением лица, немногословный. Своим одеянием ои мало, почти совсем, не отличается от остальных индейцев — только нитью белых костяных бус на шее…»[476].

Англичане остались довольны встречей. Их радовал, вероятно, страх Массасойта, если этот страх не выдумка автора цитируемых строк. Они не могли не понимать, однако, проходящую силу страха, скорее всего вызванного необычайностью обстановки. Они помнили, что находятся в окружении индейских племен, не слишком еще были уверены в себе. Поэтому англичане предложили Массасойту заключить с ними договор о мире. Видя дружеский прием, радуясь полученным подаркам, вождь согласился[477].

Договор гласил (Б, 111):

1. Массасойт и его соплеменники не будут нападать на колонистов и не будут наносить им никакого материального ущерба.

2. В случае нарушения условий Первой статьи вождь выдаст виновных властям Плимута для соответствующего наказания.

3. В случае пропажи какой-либо вещи у колонистов или у индейцев стороны примут меры к их нахождению и возвращению хозяевам.

4. При неспровоцированном нападении какого-либо противника на поселенцев или соплеменников Массасойта обе договаривающиеся стороны обязуются прийти на помощь друг другу.

5. Вождь оповестит о настоящем договоре соседние племена конфедерации и убедит их не нарушать покой колонистов, а также заключить с ними аналогичный договор.

6. Перед вступлением на территорию поселения индейцы будут оставлять свое оружие за его пределами.

Договор не был абсолютно равноправным, накладывая на индейцев большие обязательства (ст. 1, 2, 6-я), чем на европейцев. Со временем это даст себя знать — с увеличением числа колонистов, с их более свободным передвижением по стране. Но следует отдать должное пилигримам: к своим непосредственным соседям они относились достаточно лояльно, вначале — из осторожности, позже — не видя в них опасности. Поэтому договор, заключенный в 1621 г., просуществовал более полувека.

В описываемый момент этот договор отдалял, по крайней мере на какой-то срок, опасность нападения, отразить которое малочисленным, голодным, больным и не построившим укреплений англичанам было бы очень трудно. Тогда же в лице Сканто они обрели своего ангела-хранителя. Он остался жить с ними, и они по достоинству оценили его как «помощника, неожиданно посланного Богом для их благополучия» (Б, 111). Сканто стал их постоянным переводчиком, посредником и проводником. Он научил их сажать маис, ловить рыбу, охотиться и делать тысячу других дел, необходимых для жизни среди дикой природы.

21 марта 1621 г. «Мэйфлауэр» покинул последний задержавшийся на нем пассажир. 5 апреля корабль уплыл на родину. Колонисты могли полагаться теперь только на собственные силы. Они расчищали землю, ухаживали за посевами, строили дома, разводили огороды. К дому прилегал приусадебный участок (сад) размером в 8,25 фута по фронту и 49,5 фута в глубину на каждого приписанного к дому жильца (одинокие колонисты присоединялись к какой-нибудь семье)[478]. Кроме возведения дома, что стало делом отдельной семьи, и периодической обработки приусадебных земельных участков ее отдельными членами, вся остальная жизнь колонии согласно договору, заключенному с лондонскими купцами, строилась, как в свое время в Виргинии, на коллективных началах: общий труд, общий склад, централизованное и равное распределение продуктов, инструментов и т. д.

Вскоре после ухода «Мэйфлауэр» умер Карвер. Общее собрание свободных колонистов (General court, Assembly, Generality) избрало новым губернатором Уильяма Брэдфорда. Он был нездоров. Поэтому избрали ему помощника, тоже из «святых», — Исаака (Айзека) Эллертона. Отдаленность от метрополии, немногочисленность колонистов и сплоченность лейденцев создавали условия, при которых губернатор, избранный из числа последних, пользовался большой властью и значительной свободой в учреждении общественных установлений. Одно из них ввели 12 мая 1621 г. В этот день состоялась первая женитьба. За отсутствием священника Брэдфорд совершил обряд, наблюдавшийся им в Голландии, т. е. скрепил гражданский брак, который утвердился в Новом Плимуте как постоянный институт.

Брэдфорд руководил Плимутом с перерывами (по одному году) до 1656 г. По словам Эндрюса, с которым можно согласиться, Брэдфорд правил «доброжелательно, но почти самодержавно»[479]. Общие собрания, особенно в первые годы, созывались редко и по инициативе самого губернатора. Его активно поддерживали У. Брюстер, С. Фуллер, И. Эллертон и Эдвард Уинслоу, а из «чужаков» — С. Гопкинс и М. Стэндиш, ставший верным соратником лейденцев, хотя, как упоминалось, есть некоторые основания считать его католиком. Все они, исключая Стэндиша, приехали в колонию со своими сервентами, т. е. были людьми относительно состоятельными, на чем в немалой степени основывался, как видно, их авторитет и что делало их горячими сторонниками «законного» порядка, ими вводимого.

В церковных делах лейденцы, тем более их руководители, пользовались несомненным преимущественным влиянием. У них уже была церковь, состоявшая из дисциплинированных прихожан, один из которых был губернатором колонии, а другой — его помощником. Это позволяло им так или иначе пресекать действия «чужаков», шедшие вразрез с моралью «святых». «Чужаки», оказавшиеся организационно и духовно слабее еще в дни путешествия на «Мэйфлауэр», потеряли к тому же Мартина (он умер зимой) — единственного, кто проявлял общественную активность. Без привычного духовного руководства со стороны священников далеко не все умевшие читать и писать «чужаки» не могли не пасовать перед знаниями Брюстера, перед религиозной убежденностью «святых». Все это привело к тому, что некоторые «чужаки» вступили в сепаратистскую церковь. Остальные, еще не сделав этого, сами или под скрытым давлением, посещали проходившие в ней богослужения и дискуссии, тем более что они порой как бы заменяли Общие собрания.

По правилам сепаратистской церкви пастор конгрегации избирался из дипломированных священников, окончивших университет, но принявших ковенант данной церкви. Это, кроме, может быть, дани традиции, объяснялось главным образом необходимостью толкования и обсуждения библейских текстов, составлявших одну из основ сепаратистского богослужения. Так как священника в Новом Плимуте не было, то пришлось, как и в вопросе о браке, отступить от правила. Обязанности священника исполнял старейшина Брюстер с помощью дьякона Фуллера. Кроме духовных функций, они осуществляли также назидательные, воспитательные и даже репрессивные. Для этого использовались как проповеди, так и личные беседы, как церковные предупреждения, так и церковные осуждения. Совмещение в лице Брэдфорда власти губернатора и авторитета одного из важнейших членов церкви укрепляли и эту власть, и церковь.

Только с отплытием «Мэйфлауэр» началось настоящее знакомство колонистов с окружающим их миром. До этого они все еще оставались как бы пассажирами корабля. Теперь, отвернувшись от моря, они решили разведать окружавшие леса, а заодно посетить своего союзника Массасойта. Для этого выделили Уинслоу и Гопкинса. Захватив подарки, 2 июля 1621 г. они отправились в поход, но вернулись. На пути им встречались пустеющие индейские деревни, где не было здоровых людей и где больные не успевали хоронить умерших: шла эпидемия. В то же время удачей обернулось исчезновение колониста Джона Биллингтона, потерявшегося в лесу. После долгих блужданий он нашел приют у индейцев того племени, чьи продовольственные запасы пилигримы унесли из Корнхилла. Индейцы привели Джона в Плимут. Здесь им возместили понесенный убыток, после чего с ними был заключен мирный договор.

В Плимуте поселился воин из племени Массасойта Хобомок — «сильный мужчина, уважаемый индейцами за свою храбрость и способности; он был предан англичанам и верен им до самой смерти» (Б, 119). Пилигримы получили второго проводника и переводчика; это расширило их возможности исследования страны.

Лесные встречи не всегда оканчивались благополучно. Однажды колонисты получили известие о том, что на союзных с ними индейцев напали наррагансеты, обитавшие в значительном отдалении от Плимута, на юго-запад от него. Для выяснения послали Сканто и Хобомока. Их перехватили по дороге воины одного из племен конфедерации Массасойта. Вождь этого племени Корбитант — противник дружбы с англичанами — обвинил гонцов в измене. Хобомок сумел вырваться и бежал в Плимут. Он сообщил, что Сканто грозит гибель. Собрали военный совет, который постановил отправить к Корбитанту Стэндиша во главе отряда из 14 человек, чтобы освободить Сканто. В случае, если проводник убит, предписывалось обезглавить зачинщика конфликта.

14 августа отряд пустился в путь. Корбитанта в предполагаемом месте не оказалось. Сканто был жив и невредим. Без жертв, однако, не обошлось. К деревне подошли ночью. Окружив ее, запретили кому-либо покидать жилища. Несколько воинов попытались бежать. По ним стреляли и троих ранили.

В сентябре группа плимутцев посетила на боте Массачусетскую бухту, носившую это название по имени обитавших по ее берегам индейцев. Там впервые выменяли на свои товары бобровые шкурки и меховую одежду.

Наступило «бабье лето» (по-американски — «индейское»). Собрали первый урожай с общего поля. Маис, посаженный под руководством Сканто, уродился хорошо, европейские культуры (пшеница, горох) — плохо. Этому не приходилось удивляться: далеко не все умели заниматься земледелием, недостаточно подготовили почву. Как бы то ни было, урожай собрали, норма муки в рационе увеличилась. Решили устроить «День благодарения». Он состоялся в октябре 1621 г.[480] Пригласили Массасойта и других гостей. Индейцы принесли с собой пять оленьих туш. Обедали, состязались в стрельбе, танцевали. («День благодарения — национальный праздник США. С 1863 г. по решению президента Авраама Линкольна отмечается в последний четверг ноября.)

В один из ноябрьских дней[481] прибежал индеец и сообщил о приближении «большой крылатой пироги». В первый момент забеспокоились: не голландцы ли? Приготовились к защите. Тревога была напрасной: прибыл корабль из Англии — «Форчун», на борту которого находилось 12 «святых» (девять мужчин, две женщины, один ребенок) и 23 «чужака» (17 мужчин, две женщины, четверо детей).

Радость встречи была омрачена, когда выяснилось, что привезены самые мизерные запасы продовольствия и снаряжения. В сопроводительном письме учредитель компании Томас Уэстон сообщал, что не мог выполнить просьбу поселенцев, касавшуюся условий договора с купцами. То, что «Мэйфлауэр», пробыв в Америке так долго, вернулся без всякого груза на продажу, несказанно возмутило лондонских компаньонов. Заикнись он, Уэстон, о просьбе колонистов, купцы «не выделили бы и пенни» на снаряжение «Форчун». Сам Уэстон тоже не одобрял пилигримов: «То, что вы ничем не загрузили корабль, удивительно и в высшей степени неприятно. Я знаю, причиной этому было ваше трудное положение и болезни, но я полагаю, — в большей мере недостаток рассудительности, чем слабость рук. Было бы сделано гораздо больше, не трать вы четверти времени на рассуждения, споры и совещания — ну, да это прошлое», — заканчивал он свое внушение (Б, 122).

Прав ли был Уэстон, неизвестно. Во всяком случае пилигримам было ясно, что, невзирая ни на какие трудности, они должны приступить к заготовке груза для «Форчун», если не хотят потерять компаньонов и надежду на помощь с родины. Утешением служило известие о получении патента на занимаемую территорию.

Патент, утвержденный 1 июня 1621 г.[482], был выдан Советом Новой Англии на имя Джона Пирса и его компаньонов, «уже отправивших и собирающихся отправить на свой счет и своими заботами себя и других лиц в Новую Англию, а там основать и построить город, а также осуществить заселение для прогресса всей страны Новая Англия». В вознаграждение за эту деятельность и в поощрение ее совет жаловал Пирсу и его компаньонам (их наследникам или доверенным лицам) по 100 акров земли за каждого отправленного колониста или за собственный переезд в Америку за свой счет с правом использования ее богатств (недра, рыболовство, охота). Земля для заселения могла быть избрана в любом не занятом англичанами месте Новой Англии. Кроме индивидуальных наделов, 1500 акров земли предоставлялось на общие нужды поселенцев. После удачной колонизации ими полученной земли они могли ходатайствовать перед советом о получении дополнительных наделов в 50 акров. С каждых 100 акров следовало выплачивать совету «ежегодную ренту в 2 шиллинга», но только по истечении семилетнего владения. «Джону Пирсу, его компаньонам-предпринимателям и колонистам (Associais Vandertakers & Planters)[483] предоставлялось право на управление колонией[484]. На них же возлагалась обязанность оборонять колонию. Патент был выдан на семь лет.

Иначе говоря, пилигримы, оказавшиеся в Новой Англии случайно, получили право остаться на занятом месте. Их самоуправление санкционировалось. Колонисты-компаньоны могли рассчитывать на получение земли[485].

На «Форчун» в колонию приехал Роберт Кашмен, представитель пилигримов в Лондоне. Подтвердив слова Уэстона, он убеждал плимутцев, пугая голодной смертью, завершить оформление договора с купцами, который колонисты еще не подписали. Они не сделали этого, надеясь, что после их отъезда из Англии Уэстону и Кашмену удастся исключить из договора нежелательные для них обязательства. Поэтому даже сейчас они ответили Кашмену требованием отменить общее хозяйство колонии. Они утверждали, что оно неэффективно, нерационально и порождает безответственность при исполнении обязанностей. Кашмен умолял не поднимать этого вопроса в создавшихся условиях. Колонисты, как видно, упорствовали. Тогда посланец из Лондона прибег к аргументации, рассчитанной на специфику аудитории.

12 декабря 1621 г. Кашмен собрал пилигримов в «общем доме», где прочел им проповедь, отталкиваясь от слов Евангелия: «Никто не ищи своего, но каждый пользы другого» (Первое послание к коринфянам, X, 24). Он говорил: «Народ Израиля провел в Ханаане уже семь лет, когда землю распределили между коленами, и много больше, когда ее разделили между семьями; а почему хочешь ты иметь собственное владение? Потому что ты хочешь жить лучше твоего соседа и презираешь его за бедность? Но кто, спрашиваю я тебя, принес впервые такое разделение в мир? Разве то был не Сатана, которому не понравилось его равенство с его собратьями, и который хотел водрузить свой трон выше звезд?.. Если бы было разумнее и практичнее разделение на мое и твое, тогда бы и Бог, вероятно, предоставил бы тебе одни небеса, а соседу — другие». Использовал Кашмен и еще один довод: он сослался на письмо Робинсона, который обращался к лейденцам: «Братья, я надеюсь, что у меня нет необходимости убеждать вас подчиняться тем, кого Бог поставил над вами, в церкви и в сообществе… призывать вас к миру, который является гарантией совершенствования»[486].

Угрозы купцов, наставления Робинсона и доводы Кашмена сделали свое дело. Колонисты подписали договор, а следовательно и обязались сохранить общее хозяйство. О нем следует сказать особо.

Робертсон, писавший в XVIII в., рассуждал следующим образом: колонисты наивно полагали, что Священное писание содержит не только все духовное богатство, но и все нормы общественного бытия. «Под влиянием этих диких представлений колонисты Нового Плимута, имитируя первых христиан, объединили свое имущество и, подобно членам одной семьи, работали все сообща для общей пользы. Однако, хотя такое решение, может быть, выявляет искренность их веры, оно задержало прогресс колонии»[487]. Прошло время, и такое объяснение стало казаться недостаточным и неточным. В начале XX в. Эдвард Чаннинг указал на то, что общее хозяйство пилигримов — одно из условий договора с купцами: «В течение семи лет не должно было быть частной собственности на землю и вознаграждения специалистам за их труд. Все это время все произведенное шло в общий склад, откуда все снабжались питанием и одеждой, независимо от способностей или прилежания… Причина всех их несчастий почти полностью лежала в «равенстве условий»»[488].

Выводы, подобные приведенным, иногда их комбинация существуют в американской историографии и по сей день. Правда, с течением времени к ним все чаще стали прибавлять общие рассуждения на тему, хороша ли система общего, коллективного и коммунистического хозяйства в принципе.

Откуда взялось и на чем основывалось общее или коллективное хозяйство плимутской колонии? Из «диких» или «божественных» представлений пилигримов, вернее лейденцев? Несомненно, некоторые библейские представления «святых» помогали им в какой-то мере мириться с установленной системой, а их лидерам — убеждать не очень ей противиться. Насколько можно судить, именно «чужаки» подняли вопрос об ее отмене. Но систему общего хозяйства придумали не «святые», которые сами терпели ее только потому, что боялись порвать с купцами. Придумали ее и не купцы — их компаньоны. Это была уже практиковавшаяся система, в частности в Виргинии.

Цель системы, мы знаем, заключалась в том, чтобы с возможно меньшими издержками основать колонию и возможно скорее получить от нее прибыль. Это явствует из цитировавшегося ранее письма Уэстона. В Виргинии над ней не было того религиозного покрова, которым она была скрыта в Новом Плимуте. Но в последнем, используя терминологию Бэкона, «насаждение лесов» составляло большие трудности, чем в Виргинии. Компания, создававшая эту колонию, не шла по своим масштабам и возможностям нп в какое сравнение с Виргинской компанией. Что оставалось делать? Экономить средства за счет продовольствия, рабочих рук, снаряжения и интенсифицировать труд колонистов, направленный на производство товаров колонии, предназначенных на продажу. Этому и служил договор, подписать который вынуждали пилигримов. Однако отдаленность колонии не позволяла постоянно следить за их работой. Первые же успехи в земледелии могли сделать колонистов более независимыми. Поэтому следовало установить круговую поруку и самодосмотр. Всему этому и служила установленная система, которой с самого начала сопротивлялись колонисты и на которой настаивали купцы, хотя опыт Виргинии к этому времени уже выявил ее пороки.

Из сказанного, однако, отнюдь не следует, что коллективный труд нерационален и непроизводителен в принципе, как на примере Виргинии и Нового Плимута пытались утверждать Робертсон, Чаннинг и их последователи. В нашу задачу не входит опровержение подобных утверждений в общетеоретическом и общеисторическом планах. Напомним только, что некоторое время такой труд (и уравнительное распределение продуктов) являлся и для Виргинии, и для Нового Плимута в значительной мере необходимым. Непроизводительным и обременительным для колонистов он становился тогда, когда, в соответствии с сутью колониального коммерческого предприятия, должен был служить обеспечению корыстных интересов субсидировавших предприятие купцов. Как писал А. С. Самойло, «это была форма монополии кредиторов — организаторов на землю, продукцию и торговлю новой колонии, а также на труд колонистов, ничего общего не имевшая с коллективным хозяйством, принадлежащим самим производителям»[489]. Эта форма или система хозяйства, как мы знаем, в Виргинии рухнула. Какова будет ее судьба в Новом Плимуте, выяснится из дальнейшего рассказа. Сейчас обратим внимание лишь на то, что бреши в ней стали обнаруживаться очень скоро. В колонии сразу же началось строительство частных домов, к которым прилагались приусадебные участки. Первый же патент, утверждавший право на занятую территорию, гарантировал получение земли. Виргиния встала на этот путь только через семь лет своего существования и начала движение по нему гораздо мучительнее.

13 декабря 1621 г. «Форчун» покинул Новый Плимут, увозя заготовленные колонистами доски и две бочки выменянных у индейцев мехов. Колонисты полагали, что таким образом возвращают чуть ли не половину предоставленного им кредита. Брэдфорд отправил с уезжавшим Кашменом письмо, в котором объяснял, почему без груза ушел «Мэйфлауэр»: устройство на новом месте, да еще в зимнюю пору, смерть половины людей. Он добавлял: лейденцы «против ожиданий» (что означало — по вашей собственной вине) оказались в компании «с людьми дурных качеств, которые не только сами не хотят делать добра, но и развращают других, вредят им, и т. д.» (Б, 125). Трудно сказать, был ли губернатор справедлив к «чужакам».

Доставка в Англию продуктов колонии, письмо Брэдфорда и доброжелательный рассказ о поселенцах Кашмена могли бы, вероятно, смягчить взаимное недовольство пилигримов и их лондонских компаньонов. Но на пути домой «Форчун» захватили французы и дочиста ограбили корабль и команду, после чего отпустили восвояси. Прибытие «Форчун» в Лондон без груза вывело купцов из себя. Многие из них начали поговаривать о прекращении дела. Чтобы парировать упаднические настроения, чтобы привлечь внимание соотечественников к новому заморскому поселению, Кашмен в 1622 г. опубликовал «Рассказ (или Журнал) об английской колонии в Плимуте».

_{«Журнал английской колонии в Плимуте»}

«Журнал» — первый, судя по всему, печатный источник о жизни пилигримов в Америке. Поэтому необходимо, хотя бы кратко, рассказать о нем, так как наряду с «Историей» Брэдфорда он служит основой нашего (и всякого другого) повествования о пилигримах. «Журнал» открывается обращением «К читателю», в котором подчеркивается полезность для Англии новой колонии. После обращения, автором которого считают издателя книги, следовало «Полезное уведомление», представляющее собой текст проповеди Робинсона к отплывавшим в Америку лейденцам. Следом — еще одно обращение, на этот раз к «Весьма уважаемому другу». Оно было подписано инициалами «Р. К.», за которыми ученые с основанием видят Роберта Кашмена. Представитель пилигримов через своего неназванного или вымышленного друга развивал мысль, содержавшуюся в обращении к читателю, и подтверждал достоверность фактов, сообщаемых в «Журнале» «действующими лицами». Он просил не судить строго манеру письма этих лиц, «более знакомых с земледелием, чем с грамотой»[490].

Сам «Журнал» — дневник путешествия пилигримов по морю и летопись их жизни в Америке до 11 декабря 1621 г. Его авторами считаются Уильям Брэдфорд (Первая часть) и Эдвард Уинслоу (Вторая часть, повествующая главным образом об индейцах). В историческую литературу документ вошел также под названием «Рассказ Мортона» — по фамилии издателя книги[491].

Общий тон «Журнала» очень радужный, за чем, несомненно, скрывалось стремление сделать колонию привлекательной для соотечественников и возможных поселенцев, убедить лондонских компаньонов, что их затраты окупятся. Колония, говорилось в «Журнале», нуждается только в работоспособных людях. Необходимая ей сейчас помощь — временное явление начального этапа заселения.

Книга заканчивалась «Доводами и соображениями», автором которых считается также Кашмен. Доводы заимствовались из Священного писания и направлялись на то, чтобы убедить, что переезд в Америку не противоречит божественным заповедям, более того, санкционирован ими, ибо ведет в страну, где можно избавиться от бедности и нищеты, в которых прозябают многие англичане, и «путь куда лежит через море»[492].

Почти одновременно с «Журналом» сведения о колонии пилигримов появились в «Путешествиях в Новую Англию» Джона Смита. Там, в частности, приводилось письмо недавнего поселенца (прибыл туда на «Форчун»), бывшего виноторговца из Нориджа. Он писал:

«Дорогой кузен,

по прибытии в Новый Плимут, что в Новой Англии, мы нашли всех наших друзей и колонистов в добром здравии, хотя они и были ослаблены из-за отсутствия многих необходимых вещей и нехватки продовольствия; индейцы, живущие вокруг нас, миролюбивы и дружелюбны; страна очень приятная и удобная для жизни… Все мы свободные фригольдеры и не обременены рентой; все, что мы имеем, у нас учитывается и распределяется по сезонам. Здешние колонисты в основном очень религиозные и честные люди; слово Божье проповедуется нам проникновенно каждое Воскресенье (Sabbath). Для разумного умеренного человека здесь есть все необходимое. Я просил бы вас проявить заботу и отправить мою жену и детей сюда ко мне, где я хотел бы видеть всех моих друзей, живущих в Англии,

остаюсь Вашим любящим родственником Уильям Хилтон»[493].

Эдвард Уинслоу в письме «любимому и старому другу», отправленном в Англию тоже с «Форчун», рассказывал: «Бог соблаговолил внушить индейцам большой страх и любовь к нам… Сейчас среди индейцев царит мир, которого не было прежде… Мы ходим по лесу столь же спокойно и столь же безопасно, как на главных дорогах Англии. Мы принимаем их запросто в наших домах, а они дружески одаривают нас олениной»[494].

Прошло немного времени после ухода корабля, и колонистам пришлось отказаться от мысли, будто все индейцы испытывают к ним те чувства, о которых писал Уинслоу. От наррагансетов был прислан пучок стрел и змеиная шкура. Переводчики объяснили: это вызов на бой. Англичане не приняли вызова, но дали «решительный ответ» (Б, 125–126). В шкуру змеи они положили несколько пуль и отправили ее обратно, как бы говоря: мы ответим ударом на удар.

Происшедшее подтолкнуло колонистов принять меры для обороны поселения. Воздвигли палисад со сторожевыми башнями, окруживший жилые постройки и расчищенные участки земли. Все мужское население разделили на четыре военных отряда, закрепив за каждым из них место на случай тревоги.

«Однажды, в день, называемый Рождеством», новые поселенцы и часть старых отказались выполнить предписанную им работу, заявив, что работа в рождественский день противоречит их религиозным убеждениям. Губернатор не настаивал. Через некоторое время «чужаки» затеяли на улице игры, начали громко кричать и петь. «Тогда он подошел к ним и отобрал у них предметы, которыми они забавлялись, и сказал им, что его убеждениям противоречат производимый ими шум и игры. Если все это составляет атрибуты их религиозных убеждений, то пусть они занимаются этим в своих домах, так как улицы не для игр и развлечений. С этого времени ничего подобного не повторялось, во всяком случае открыто» (Б, 126–127).

Первый год существования Нового Плимута заканчивался. Пилигримы утвердились на американской земле, стали смелее в отношении индейцев, были лучше защищены от возможных врагов, приобрели много навыков, необходимых для жизни в девственной стране. «Святые» могли считать, что заложили фундамент «Нового Ханаана».