Корабль стоял у берега. Но пассажиры, истомленные долгим морским путешествием, не спешили сойти на долгожданную землю. Они совещались. Потом мужчины стали подходить по одному к столу, чтобы подписать лежавший на нем документ. То было знаменитое Соглашение на «Мэйфлауэр» от 11(21) ноября 1620 г.:
«Именем Господа, аминь.
Мы, нижеподписавшиеся, верноподданные нашего могущественного суверенного государя Якова, божьей милостью короля Великобритании, Франции и Ирландии, защитника веры и проч., предприняв во славу Божью — для распространения христианской веры и славы нашего короля и отечества — путешествие с целью основать колонию в северной части Виргинии, настоящим торжественно и взаимно перед лицом Бога объединяемся в гражданский политический организм для поддержания среди нас лучшего порядка и безопасности, а также для достижения вышеуказанных целей; а в силу этого мы создадим и введем такие справедливые и одинаковые для всех законы, ордонансы, акты, установления и административные учреждения, которые в то или иное время будут считаться наиболее подходящими и соответствующими всеобщему благу колонии и которым мы обещаем следовать и подчиняться. В свидетельство чего мы ставим наши имена,
мыс Код, 11 ноября… Anno Domini 1620» (Б, 107)[426].
Приведенный документ уже давно вызывает самые противоречивые оценки. Вернее, всеми исследователями он признан предусмотрительной договоренностью людей, прибывших в далекую страну, совсем недавно вошедшую во владения английской короны, и оказавшихся без официальных руководителей, а потому вынужденных организовать управление для создаваемой ими колонии. Еще в XVIII в. знаменитый автор «Истории Америки» Уильям Робертсон писал, что Соглашение и созданные на его основе общественные институты «опирались на обычные принципы человеческого благоразумия»[427]. Что это за принципы? Почему проявили благоразумие, которым не могли похвастаться поселенцы других колоний? Здесь начинаются расхождения.
Робертсон сформулировал упомянутые принципы следующим образом: «Привилегия выражать свои собственные мнения и привилегия управлять с помощью законов, составленных по собственному разумению». Робертсон добавлял, что эти привилегии служили пилигримам «утешением среди всех опасностей и трудностей, выпавших на их долю»[428]. Высокие принципы, вдохновляющие привилегии. Собственные мнения и разумения пассажиров «Мэйфлауэр», правда, были сильно ограничены узкими рамками религиозных представлений. Но шел всего только 1620 год.
Робертсон был историографом английского короля. Описываемое событие казалось ему примечательным, но не слишком важным для судеб Западного полушария. Когда вышло первое издание его «Истории Америки», английские колонисты выиграли битву при Саратоге (1777), а через шесть лет Англия признала независимость восставших колоний. Спустя четыре года конгресс их представителей утвердил конституцию Соединенных Штатов. С этого времени американцы все чаще стали задумываться над тем, где им следует искать истоки своей национальной гражданской истории. Одним из них, нередко главным, стали признавать Соглашение, заключенное на «Мэйфлауэр».
К концу XIX в., когда в США пышным цветом расцветали идеи экспансионизма и связанные с ними теории расового превосходства англосаксов, появилось подобное ответвление и в рассматриваемой нами области. Герберт Б. Адамс, например, выступил с работой «Германское происхождение новоанглийских городов»[429]. Он доказывал, что создание этих городов, в частности первого из них — Нового Плимута, не является результатом условий, отношений и мировоззрения той эпохи, хотя все эти факторы сыграли известную роль, но прежде всего и главным образом — результатом укоренившейся в людях саксонской общинной традиции. Но такая трактовка служила гораздо больше германскому экспансионизму, чем американскому, а потому не удержалась. Она являлась к тому же покушением на традицию американского народа, который чтит все, что связано с именем основателей Нового Плимута.
Во время празднования 300-летия со дня прибытия пилигримов в Америку на торжественном заседании в г. Провиденс профессор Джон Франклин Джеймсон, директор департамента историй в Институте Карнеги (Вашингтон), закончил свою речь патетическими словами: «Таким образом, мы собрались здесь отметить зачатки американского самоуправления, первое проявление в Новом Свете духа добровольного объединения, духа подчинения большинству, духа демократии, который с тех пор завоевал континент… Поистине не избранный ли мы народ? Я хочу, чтобы мы сделали всегдашней привычкой думать о своей собственной истории, как о священной истории»[430]. Эта точка зрения, правда, без столь ярко выраженных мессианских претензий, утвердилась и отстаивается по сей день.
Как проявление духа демократии Соглашение оценивалось не только в Соединенных Штатах. Противник бонапартистской диктатуры Наполеона III француз Эдуард Лабулэ приводил Соглашение на «Мэйфлауэр» в качестве одной из иллюстраций своей главной мысли в книге «История Соединенных Штатов»: «Если свобода не есть душевная потребность и ежедневная привычка каждого гражданина, то всякая, даже самая совершенная и либеральная конституция, — только опасная химера». «Духовный строй первых переселенцев был республиканским, и с самого начала их правительство стало республиканским», — писал он[431].
Поклонник конституционных установлений — русский дореволюционный историк П. Г. Мижуев подчеркивал «принципиальную важность» Соглашения как опыта государственного устройства на демократической основе, еще не известного в Европе 20-х годов XVII в. Участники этого опыта, замечал, правда, он, «были весьма далеки от мысли, что они делают что-либо, имеющее великое принципиальное значение: им казалось, что они удовлетворяют наиболее практическим образом свои ближайшие жизненные нужды и ничего более»[432]. «И все же их скромная высадка 11 ноября 1620 г. у мыса Код открывает новый раздел в истории английской политической практики и теории. Во владениях английской короны, хотя бы за 1000 миль от носителя короны, открыто складывается церковная организация, которая по законам страны подлежит суровому преследованию; самим фактом своего существования она подрывает позицию государственной церкви, даже самый принцип полновластия государства в религиозной жизни», — так дополнил мысль Мижуева профессор А. Н. Савин[433] в своих лекциях 1907–1910 гг., дважды изданных в советское время.
Много лет спустя Д. К. Уинслоу, потомок семьи, один из членов которой участвовал в составлении Соглашения, писал: «Является ли Соглашение, как утверждают некоторые, исходной точкой американских демократических свобод, еще можно спорить. Одно очевидно: хотя в нем выражено уважение к власти английского короля, оно составлено без какого-либо официального разрешения и создало «гражданский политический организм». Таким образом поселенцы присвоили себе в какой-то мере автономный статус еще до высадки на берег Новой Англии, и это раннее проявление независимости было впоследствии оценено их потомками; оно же лежало в основе большинства их столкновений с правительством метрополии вплоть до революции. Соглашение, несомненно, содержало в себе семя республиканизма»[434].
Рассматриваемый вопрос затрагивался и в советской историографии. «Пуританская колония заняла самостоятельное положение относительно метрополии», — отмечено в труде «Английская буржуазная революция XVII века»[435]. «Выдвинутая в Соглашении идея суверенитета народа отразила прогрессивное для того времени стремление к буржуазному конституционному правлению», — говорится в «Очерках новой и новейшей истории США»[436]. Сходными словами формулирует специалист в области изучения американских церквей А. А. Кислова и называет Соглашение «по существу конституцией» и «конституцией»[437]. А. Н. Чанышев в книге «Протестантизм» замечает, что, основав «первое жизнеспособное поселение» англичан в Америке, пассажиры «Мэйфлауэр» создали «зародыш будущих Соединенных Штатов»[438].
«Значение этого соглашения состоит в том, что в нем в зародышевой форме содержится идея о суверенитете народа, о праве самого народа устанавливать власть, государственное правление. Это соглашение было составлено под влиянием учений кальвинистов задолго до «общественного договора» Ж. Ж. Руссо и само могло повлиять на французского просветителя.
Но основатели Плимутской колонии, стремившиеся к капиталистической наживе, были далеки от признания подлинного суверенитета народа, от подлинной демократии, которая возможна только в обществе, где нет эксплуататоров и эксплуатируемых», — сделал вывод А. В. Ефимов в своем обобщающем труде по истории США.
Ефимов добавлял: «В пуританских колониях Новой Англии вскоре появились и кабальные слуги, и рабы-индейцы, и рабы-негры»[439]. А. С. Самойло конкретизировал: «Соглашение на «Майском цветке», заложившее, по общему признанию буржуазных историков, основы буржуазной американской демократии, имело целью подчинить недовольных своим положением кабальных слуг господствующей группе поселенцев»[440]. Мысль о том, что Соглашение имело целью связать поселенцев «обязательством подчиняться воле руководителей предприятия», содержится в «Очерках новой и новейшей истории США»[441].
Не определяя пока своего отношения к позиции цитируемых авторов, заметим, однако, по поводу слов Ефимова о кабальных слугах: кабальные слуги (сервенты) появились не «вскоре», а составляли часть пассажиров «Мэйфлауэр», как и пассажиров других кораблей, с которыми связано основание первых английских колоний в Северной Америке[442].
Некоторые американские историки отрицают «принципиальное значение» Соглашения[443]. Еще в начале века Эдвард Чаннинг утверждал: «Это соглашение ни в коем случае не было конституцией независимого государства, как порой говорят. Оно было как раз обратным — соглашением англичан, которые, оказавшись на английской земле без каких-либо полномочий на управление, договорились управлять собой до определения королевской воли. О независимости не было и мысли, а установленное таким образом правление было, согласно обычному праву, законным для подписавших соглашение. Давало ли это соглашение подписавшим его право управлять другими английскими подданными, представляется весьма сомнительным»[444]. В комментариях к «Документам американской истории», изданных Г. Коммейджером, указывается, что «соглашение составлялось не в качестве конституции, оно было распространением обычного церковного ковенанта на область гражданских отношений»[445]. Сходные суждения можно встретить у Джона Фиске, Джеймса Траслоу Адамса и Чарлза М. Эндрюса[446]. Дж. Ф. Уиллисон, как и А. С. Самойло, видел в Соглашении стремление влиятельных и имущих пассажиров «Мэйфлауэр» установить свою власть над остальными свободными пассажирами и закрепить ее по отношению к сервентам[447].
Американские ученые, которые определяют Соглашение как отправную точку развития демократии в своей стране, как зародыш американской конституции, объясняют возможность для этого документа стать такой точкой по-разному: «благоразумием» и «здравым смыслом» колонистов; присущей якобы только англосаксам способностью к самоуправлению[448], наличием такой же способности у членов сепаратистской церкви, к которым принадлежала часть пассажиров «Мэйфлауэр»[449], социальной однородностью колонистов[450]; буржуазным происхождением процессов, вызвавших колонизацию[451].
Противоречивость при оценке исторического значения Соглашения на «Мэйфлауэр», разнозначность его объяснений вызывалась эволюцией исторических воззрений, несходством общественных и научных взглядов. В значительной мере — сосредоточением в небольшом событии (в нем участвовали даже не все пассажиры корабля, оно произошло в полной изоляции от остального мира) элементов очень сложных и важных социальных явлений того времени. Это мешало исследователям (большинство из них, описывая длительные периоды американской истории, естественно, не могли уделить Соглашению на «Мэйфлауэр» много места) уяснить всю значимость события, а порой, наоборот, создавало возможность некоторым делать далеко идущие выводы.
Обратимся, однако, к самому документу. Выше, не считая опущенных подписей, он приведен полностью. Это представлялось необходимым, поскольку нередко авторы, отвлекаясь от текста самого Соглашения, давали увлечь себя своим логическим построением или слишком доверчиво воспринимали суждения других авторов. Кроме того, на русском языке документ цитируется только в немногих старых изданиях. К ним вряд ли обратится современный читатель. Архаичность языка, а иногда некоторая вольность перевода мешают вникнуть в суть дела. Вряд ли также многие обратят внимание на напечатанный петитом текст в конце книги В. Л. Паррингтона[452].
Упоминание «Бога» в первой же строке Соглашения, а также в последующих не следует рассматривать лишь как формальное подражание нормам тогдашнего официального языка. Среди пассажиров «Мэйфлауэр» находились «святые». Это могло наложить отпечаток как на форму, так и на содержание документа. Конгрегационализм и сепаратизм «святых» несли в себе демократические тенденции и идеи самоуправления. Эти тенденции должны были стимулироваться, а идея материализоваться в результате многолетней эмигрантской жизни, так как в Голландии им приходилось самим устраивать свои дела. Противостоя жизненным невзгодам и нападкам голландских кальвинистов, которые, как и английские пуритане, порицали их за сепаратизм, лейденцы, потеряв слабых и нестойких, духовно и организационно сплотились в своей церковной общине.
Все пассажиры «Мэйфлауэр» были знакомы с практикой английского муниципального самоуправления.
В те времена статут колонизационных предприятий, как мы знаем, утверждался королевской хартией (патентом), в которой указывались границы предоставляемой территории и принцип управления создаваемым поселением (акционерная компания, личное владение, владение, принадлежащее непосредственно короне). При отплытии «Мэйфлауэр» компаньоны предприятия — субсидировавшие его купцы и будущие колонисты такой хартии еще не имели. Они использовали патент лондонского купца Джона Пирса. Ему как пайщику Виргинской компании по этому патенту полагался участок земли в Америке. Сам Пирс туда не ехал. Но даже и в том случае, если бы он оказался в числе колонистов, купец не смог бы вводить там порядки по своему усмотрению. Он являлся только одним из акционеров предприятия, дела которого в соответствии с тогдашней практикой решались собранием пайщиков. В данном случае ими было значительное число будущих колонистов. Иначе говоря, они сами — в лице свободных колонистов (фрименов) — имели право решать вопросы, связанные с устройством поселения, на Общем собрании[453].
Это право, несмотря на их незначительное материальное участие в деле, обеспечивалось позицией купцов, не только взявших на себя основные расходы в предвидении будущих барышей, но и стремившихся, следуя своим религиозным симпатиям, облегчить сепаратистам достижение своих целей. Некоторая самостоятельность, достигнутая таким образом, а также надежда закрепить ее в стране, далекой от английских властей, являлись той приманкой, которая сделала из «святых» пилигримов «Нового Ханаана».
Пунктом назначения «Мэйфлауэр» считалось устье Гудзона. Власть Виргинской компании, в юрисдикцию которой должно было войти предполагаемое поселение, на этот район Виргинии фактически не распространялась и оспаривалась голландцами. По крайней мере на некоторое время это давало колонистам известную свободу рук и независимость от ортодоксальных англикан, осевших южнее. Есть и прямые указания на стремление к такой независимости. В то время права на Северную Виргинию, которую уже называли Новой Англией, переходили в другие руки. Только задержка с утверждением патента для ее нового хозяина — Совета Новой Англии помешала Пирсу и его компаньонам переменить патрона, к чему они готовились вплоть до отплытия «Мэйф лауэр».
По причинам, которые остаются невыясненными[454], корабль пристал к берегу у мыса Код — много севернее устья Гудзона, т. е. на территории, отходившей Совету Новой Англии. Официальные права он получил на нее еще до прибытия «Мэйфлауэр» в Америку (3 ноября 1620 г.)[455]. Иначе говоря, с патентом на землю, которой управляла Виргинская компания, колонисты оказались во владениях другого хозяина, еще не приступившего к управлению. Временное самоуправление делалось неизбежным.
В пути общее руководство, естественно, лежало на капитане Кристофере Джонсе. Так как Робинсон остался в Лейдене, старшим среди его людей считался Джон Карвер, который от их лица вел дела с купцами. Остальными пассажирами, набранными дополнительно в Англии, неофициально управлял Кристофер Мартин.
Что касается «святых», то кроме всех вышеуказанных обстоятельств, которые стимулировали или позволяли проявляться инициативе в деле самоуправления, они имели точные и конкретные распоряжения. Незадолго до отплытия «Мэйфлауэр» из Англии их духовный пастырь и фактический руководитель отправил им из Лейдена 27 июля 1620 г. напутственное письмо-проповедь (Б, 84–86). Робинсон наставлял их избегать всяких ссор и конфликтов с «чужаками», которых они получили в попутчики и компаньоны и с которыми они составят единое «гражданское сообщество». Он умолял их до прочного обоснования на американской земле «не расшатывать дом Бога», объединявший лейденцев, «ненужными новшествами». «Наконец, поскольку вы становитесь политическим организмом, осуществляющим гражданское самоуправление, и не имеете среди вас каких-либо особо выдающихся людей, из которых вы могли бы избрать правителя, проявите мудрость и благочестие, не только избирая для этой цели людей, проявляющих со всей очевидностью любовь и волю к достижению всеобщего блага, но и выказывая все необходимое уважение и подчинение их законному управлению; вы должны видеть в них не простую заурядность, а божественное указание к достижению всеобщего блага, чтобы не стать глупой толпой, которая больше уважает яркий наряд, чем добродетельный ум человека или чудесное предначертание Господа; вы ведь хорошо знаете, что образ божеской власти и авторитета, который воплощается в правителе, должен уважаться в ком бы то ни было».
Цитируемое письмо подтверждает и без того достаточно очевидный факт, что вопрос о самоуправлении обсуждался и был решен лейденцами еще до их отъезда из Голландии. Его решение совпадало с достижением основных преследуемых целей: свободы их вероисповедания и заведения собственного хозяйства, предпочтительно сходного с тем, каким они располагали или какое было для них привычным на родине. Первая цель осознавалась четко и определилась давно. Вторая определялась постепенно. Глубинный социально-экономический стимул, сделавший этих англичан эмигрантами, представал перед ними в религиозном обличии. И они отдавались своей вере бескорыстно, более того — жертвенно, потеряв из-за нее отчизну, родной очаг, все или значительную часть имущества.
Трудности эмиграции сделали экономический стимул если не осознанным, то весьма ощутимым, слитым с религиозным, почти равнозначным ему. «Святые» не могли достигнуть преследуемые цели в Англии, откуда вынуждены были бежать, где их считали преступниками, нарушившими церковные и государственные законы. В Голландии при наличии веротерпимости и личной свободы они тем не менее были чужестранцами, иноверцами, неустроенными и неполноправными гражданами (за некоторыми исключениями), нежелательными, маломощными и неумелыми конкурентами. Жизнь на чужбине не давала уверенности в прочном будущем, столь необходимой для приобретения специальности или занятия торговлей (большинство «святых», мы помним, прежде были сельскими жителями). Голландия вот-вот могла вступить в войну с Испанией. В Америке они искали «Новый Ханаан», со своей верой, своей землей, своим управлением.
Свой «Новый Ханаан». Но если вспомнить «7 статей», последнюю фразу из письма Робинсона и текст Соглашения, то нетрудно убедиться в том, что лейденцы (тем более «чужаки») не предполагали отвергать власть короля и объявлять о своей независимости. Именно желание вновь связать себя с родиной привело их в отдаленные, но английские владения, заставило отвергнуть предложение Новой Нидерландской компании. Они не искали государственной независимости, не подвергали сомнению Слезкин «образ божеской власти и авторитета», воплощенный в «божьей милостью» английском короле, который вольно или невольно являлся их защитником как владелец земли, где они собирались обосноваться. Всем пассажирам «Мэйфлауэр» не было выгоды рвать связи с лондонскими купцами, без помощи которых они не покинули бы Европу и на помощь которых рассчитывали в будущем. Америка сулила лейденцам достижение искомых целей без окончательного разрыва с Англией, без ослушания «чудесному предначертанию Господа».
Они прибыли в Америку; их корабль стоял у мыса Код. Что могло помешать исполнению задуманного? Нежелание «чужаков» согласиться на предлагаемую форму правления. Такая угроза была реальной.
Еще перед отплытием из Англии отношения между «святыми» и «чужаками» оказались испорченными. Последних купцы включили в состав экспедиции, желая увеличить число колонистов, труд которых должен был обеспечить доходность предприятия. Это разрушало замыслы лейденцев: «Новому Ханаану» приходилось начинать жизнь с религиозных распрей. Они возникли с первой встречи. «Чужаки» в большинстве своем принадлежали к англиканской церкви, некоторые, вероятно, были пуританами (к ним относят Кристофера Мартина), один, как предполагается, — католиком (Майлз Стэндиш). Все они считали лейденцев «раскольниками». Беззащитность сепаратистов, находившихся в Англии на полулегальном положении, давала их противникам возможность помыкать ими. Взаимная неприязнь питалась также финансовыми трудностями. Мартин, претендовавший на роль общего руководителя, вызывал у лейденцев раздражение своей кичливой грубостью при недобросовестном исполнении прямых обязанностей.
В море единоначалие капитана корабля, напутственные слова Робинсона своей пастве, а также опасности и невзгоды, равные для всех, могли притушить взаимное недовольство, даже сблизить некоторых, до того враждовавших. Если это и случилось, то тем не менее не обеспечило единства и мира. Уильям Брэдфорд, рассказывая о Соглашении на «Мэйфлауэр», объяснял, что его необходимость вызывалась «частично недовольством и мятежными речами, которые вели некоторые чужаки, а именно, что, когда они сойдут на берег, они будут вести себя, как захотят, из-за отсутствия какой-либо власти для управления ими, так как они имели патент для Виргинии, а не для Новой Англии, принадлежавшей другому хозяину, к которому Виргиния не имела никакого отношения. А частично потому, что заключенное ими самими такое соглашение… могло быть прочным как обусловленное патентом, а в некоторых отношениях еще и более прочным» (Б, 106).
К моменту подписания Соглашения на «Мэйфлауэр» находилось 103 пассажира[456]. «Святые» составляли немногим более трети — 41 человек (17 мужчин, 10 женщин, 14 детей; только трое — Брюстер с женой и Брэдфорд — были ветеранами Скруби). «Чужаков» было 40 (17 мужчин, 9 женщин, 14 детей)[457]. Остальные пассажиры не принадлежали к числу собственно поселенцев: пятеро специалистов (бочар и четыре моряка), нанятых для нужд всей колонии на ограниченное время и за определенную плату (hiered hands), и 17 сервентов (домашних слуг и законтрактованных работников). Восемнадцатый, У. Баттен, умер в пути.
Среди лейденцев «мятежников» не было (мятежные речи «вели некоторые чужаки»). Сомнительно, чтобы ими могли стать наемные специалисты. Они ехали за заработком, которого лишились бы при распаде колонии. Они не предполагали оставаться в ней больше года. Из 17 сервентов шестеро были подростки и одна женщина. Сервенты «святых», составлявшие большинство в в этой категории пассажиров (13), были обращены лейденцами в свою веру, по крайней мере нанимались из людей, сочувствовавших ей и собиравшихся по окончании срока контракта остаться в колонии. Таким образом, из сервентов потенциальными «мятежниками» наиболее вероятно считать только четырех, принадлежавших чужакам»[458]. При этом нельзя забывать, что люди, только что законтрактованные, еще не приступившие к ожидавшей их тяжелой работе, но уже получившие кров, питание и одежду, пусть плохие, имели не так уж много оснований для бурного возмущения. Они согласились на кабальные условия контрактов, надеясь через семь лет обрести свободу и обзавестись в Америке землей и хозяйством. В Англии они их не имели или лишились, за что такого рода людей там, как мы знаем, преследовали и наказывали. Вряд ли в этих условиях именно сервенты стали зачинщиками «мятежа», участие в котором грозило им впоследствии жестокими наказаниями и лишало всякой надежды вернуться в среду «добропорядочных» англичан, на что они рассчитывали, отправляясь за океан[459].
Возможное недовольство сервентов, будь то их положением, будь то обращением с ними хозяев, могло, разумеется, находить выход в «мятежных речах». Однако главными «мятежниками» следует скорее всего считать собственно «чужаков», в частности тех из них, которые владели сервентами. «Мятеж» направлялся против «святых». Вернее — против явной претензии их руководителей (Карвер, Брэдфорд, Брюстер) на главенство среди колонистов, против несомненного намерения этих руководителей осуществить свой план организации поселения.
Недовольство не вышло за пределы «мятежных речей». 41 человек[460] поставил под Соглашением свою подпись: 17 «святых», 17 «чужаков», три наемных специалиста и четыре сервента (двое — «чужака» Гопкинса и двое — «святых» Карвера и Уинслоу), как можно полагать, все мужчины, достигшие 21 года, который считался годом совершеннолетия[461]. Что же, кроме предположительного и весьма относительного большинства из общего числа мужчин (наемные специалисты, двое сервентов), помогло лейденцам одержать верх?
Они составляли организованную и духовно спаянную силу, твердо знали, чего хотели. Этого нельзя сказать о «чужаках». Претендовавший на лидерство Мартин дискредитировал себя. Руководители «святых», исполняя наставление Робинсона, привыкшие к пропаганде своих взглядов, проявлявшие «христианское милосердие» к заболевшим спутникам, поддерживаемые всей церковной общиной сепаратистов, относительно более образованные, не могли не пользоваться авторитетом. Он рос с падением престижа Мартина.
Все пассажиры «Мэйфлауэр», как упоминалось, были связаны с купцами. Капитан, несомненно, делал все возможное, чтобы привезти в Англию благоприятный отчет об основанной колонии, а не известие о разбежавшейся мятежной толпе. Далеко не все «чужаки», вложившие в предприятие свои, пусть небольшие, средства, как правило последние, имели мужество порвать с предприятием. У колонистов был с собой очень скромный запас продовольствия и снаряжения, которые до высадки на берег находились в руках капитана. Поселение в девственной стране можно было основать только общим трудом. Это предусматривал и договор, которым основывалось предприятие. Всем предстояло пользоваться из общих запасов. Один или даже несколько человек, решившие отделиться от остальных в незнакомой стране, при наступавшей зиме, возможном нападении индейцев, усталости от путешествия и недостатке припасов, шли бы на смертельный риск. На попечении многих были женщины и дети, составлявшие половину всех колонистов. «Здравый смысл» играл на руку лейденцам. К тому же они предложили заключить Соглашение, которое формально никого не ущемляло. К его подписанию привлекали даже сервентов.
«После этого, — как о само собой разумевшемся писал Брэдфорд, — они избрали, а скорее утвердили м-ра Джона Карвера (человека набожного и уважаемого ими) своим губернатором (governor) на текущий год» (Б, 107)[462].
Слова «скорее утвердили» подтверждают предположение, что «святые» заранее готовили почву для заключения Соглашения, текст которого, несомненно, составили их руководители, положив в основу письмо Робинсона. Избранием Карвера они закрепили свое преимущественное влияние среди пилигримов и осуществили план создания колонии с внутренним самоуправлением.
Ничто не говорит о том, что Соглашение имело исключительной целью «подчинить недовольных своим положением кабальных слуг господствующей группе поселенцев». Более того, против обыкновения тех лет и английской юридической практики сервентов призвали стать участниками утверждения чрезвычайно важного документа. Истина, как представляется, лежит глубже, чем хочет ее видеть автор приведенных строк. При всей конкретности и даже «случайности» этого документа, при том, что пилигримы, заключая его, «были весьма далеки от мысли, что они делают что-либо, имеющее великое принципиальное значение», при том, что они стремились лишь удовлетворить «свои ближайшие жизненные нужды и ничего более», Соглашение было очень емким. Оно включало «ближайшие нужды», цели, запланированные лейденцами ранее, а также те, которые диктовались объективными условиями общественной жизни, продуктом которых и участниками которой были все пилигримы. Часть этих общих целей могла осознаваться, могла представляться смутно, могла не осознаваться или восприниматься в искаженном виде, обусловленном мировоззрением данных людей.
«Святые» составляли независимую конгрегационалистскую церковь, стоявшую на левом фланге английской реформации. Но они находились достаточно далеко от той «ереси», о которой говорилось в цитировавшемся отрывке из «Крестьянской войны в Германии» Энгельса. Руководимые Робинсоном, лейденские сепаратисты по своим воззрениям стояли где-то между левым крылом полулегальных пуритан-нонконформистов и первыми броунистами, от которых они отмежевывались, считая их учение и поведение слишком решительными. «Робинсон преобразует страстный полемический броунизм в конгрегационализм», — заключал один из исследователей этого вопроса[463]. Робинсону приписывают происхождение термина «индепендент»[464].
Пока достаточно сказать, что «святые», несмотря на все испытанные лишения и гонения, были умеренными сепаратистами. В сознании «чужаков» не было и следов «еретических» идей. Те и другие считали подневольное положение сервентов вполне нормальным и, кто мог, имели их еще в Голландии и в Англии. Участие сервентов в подписании Соглашения не предполагало и не рассматривалось ни ими самими, ни их хозяевами как изменение существовавших между ними отношений. В ином случае это, несомненно, нашло бы какое-то отражение в документе, являясь мерой слишком значительной и радикальной, идущей вразрез с английскими законами. Наоборот, в документе словами о «верноподданности» английскому королю подтверждались автоматически владение сервентами, власть над ними, возможность их почти рабской эксплуатации, обязанность сервентов под страхом жестоких наказаний выполнять условия контрактов. Статус сервентов в колонии, как мы увидим, в принципе остался неизменным, повторяя английские и виргинские образцы. Обстановка колонии придавала уже наложенным краскам лишь специфические оттенки.
Сервентов призвали подписать соглашение не как равноправных колонистов и не для того, чтобы чем-то специально обременить их. Их связывали круговой порукой при учреждаемом самоуправлении, обязывали подчиняться будущим местным законам на время контракта и по истечении его действия. Ведь освободившись, слуги формально приобретали все права подданных английского короля наравне с другими колонистами, а следовательно, в каких-то случаях теоретически могли апеллировать к английским законам, если местные в чем-то с ними расходились, ущемляя чьи-то права. В то же время, что не менее важно, подписывая Соглашение, слуги как бы утверждали для себя и других слуг право по истечении срока контракта стать полноправными колонистами и пользоваться льготами местного законодательства. Другое дело, что ни английские, ни местные условия, что мы видели на примере Виргинии, почти не давали освободившимся сервентам возможности воспользоваться своими формальными правами.
Остается прокомментировать утверждения тех авторов, которые связывают Соглашение на «Мэйфлауэр» с особенностями американского государственного строя, установленного после завоевания независимости.
Начнем с упоминания о том, что основанная пилигримами колония не являлась — в наиболее употребительном смысле слова «пуританин» — пуританской колонией[465]. Она не была и «первым жизнеспособным поселением» англичан в Америке. Когда «Мэйфлауэр» подошел к мысу Код, виргинская колония существовала уже более 10 лет, и ей предстояло жить долго. Являлась ли основанная пилигримами колония (1620 г.) «зародышем» Соединенных Штатов? Да. Но им являлась и Виргиния (1606 г.), и более поздние Массачусетс (1629 г.), Мэриленд (1634 г.), и другие колонии.
Каждая из них находит в своей ранней истории что-то, что дает ей право считать себя таким «зародышем».
О специфических обстоятельствах, связанных с появлением Соглашения, уже говорилось. Они, кроме прочего, обусловили как подписание его сервентами, так и четко выраженное признание власти короля. Мы знаем, что характерной особенностью колонизации Виргинии было возникновение плантационного хозяйства. В каждой английской колонии, основанной в рассматриваемое время, имелись свои особенности развития. Но все эти колонии были порождены единым всеобъемлющим процессом — развитием в Англии буржуазных отношений. Занесенные на американскую землю, семена этих отношений, прорастая и давая всходы, обнаруживали указанные особенности, сохраняя свою первородную буржуазную основу.
Сделав эти предварительные замечания, можно подойти к решению вопроса о том, насколько Соглашение на «Мэйфлауэр» можно считать «зародышем» американской конституции. Их соединяет нить длиной более чем в 150 лет. Она нисколько не толще той, которая, будучи длиннее на год, связывает конституцию с Генеральной ассамблеей Виргинии или некоторыми другими установлениями раннего колониального периода в истории США. Соглашение на «Мэйфлауэр» и американскую конституцию, несмотря на их отдаленность друг от друга во времени, объединяет, как когда-то пилигримов и виргинцев, то, что оба явления порождены буржуазным развитием страны. Остальное зависело от степени этого развития и конкретных обстоятельств появления документов.
Если признать это, то отпадают многие трудности, возникавшие у тех, кто ищет чуть ли не буквального сходства в тексте документов, кто старается во что бы то ни стало найти четкую классовую направленность Соглашения, и у тех, кто пытается уклониться от констатации незримого присутствия такой направленности. В Соглашении на «Мэйфлауэр» и, как мы убедимся далее, в других важнейших установлениях и проявлениях общественной жизни первых английских колоний в Северной Америке содержались в зачаточном состоянии те классовые и иные противоречия, которые, обусловленные местом и временем, существуют в буржуазном обществе и влияют на степень его демократичности.
В Соглашении на «Мэйфлауэр» это нашло, в частности, выражение в подписании его частью сервентов при сохранении всех прав хозяев на владение этими сервентами. Преобразованные временем, те же противоречия проступили в американской конституции.
Почему же стало традицией выделять в качестве «зародыша» Соединенных Штатов прежде всего Соглашение на «Мэйфлауэр»? Не потому, что оно было первым общественным установлением колонистов. Но потому, что в Соглашении отражены складывавшиеся элементы прогрессивного для того времени буржуазного общества, еще, правда, далеко не ставшие для пилигримов «идеей суверенитета народа», «идеей о праве самого народа устанавливать власть, государственное управление», «идеей республиканизма и государственной независимости». Главным же образом под влиянием американской историографии. Целый ряд «случайностей», а точнее обстоятельств: определенный состав пассажиров «Мэйфлауэр», прибытие корабля к мысу Код и др. — придали заключенному Соглашению вид, наиболее подходящий для того, чтобы истолковать его как первый опыт «американской демократии»[466].
Как мы помним, не предполагавший о появлении такого термина Робертсон характеризовал Соглашение как «принципы человеческого благоразумия». После появления этого термина в зависимости от отношения к скрывавшемуся в нем содержанию авторы выводили из Соглашения или американские демократические институты, или узаконение эксплуатации трудящихся. На деле зачатки того и другого содержались в нем неразделимо и существовали не потому, что они были американскими, а потому, что были буржуазными, отражали, хотя еще далеко не полно, принципы новых буржуазных отношений.
Роль, которую исследователи, прежде всего американские, отводят Соглашению на «Мэйфлауэр» в формировании общественных институтов США, требовала хотя бы краткого историографического обзора. Но даже самый краткий обзор такого рода неизбежно приводит к необходимости делать выводы, которые выходят за ограниченные рамки определения условий происхождения и содержания данного исторического явления. Дальнейшее изложение материала покажет, однако, что выводы, сделанные в данной главе, базируются на всем объеме имеющихся в нашем распоряжении фактов по всем изучаемым колониям.