Не позднее 18 июня 1941 года Серов возвратился из Прибалтики в Москву. Весть о начале войны застала его на рабочем месте на Лубянке. С вечера 21 июня Серов домой не уходил, ему уже ночью стали поступать звонки из приграничных управлений НКГБ о неспокойной обстановке по ту сторону границы. Серов отправился доложить Меркулову. Оказалось, все уже собрались в кабинете Берии, который и объявил о нападении немцев[149].
Реализация мобилизационных планов на «особый период» по линии НКГБ предполагала проведение массовых арестов лиц, находившихся на оперативном учете. И аресты не заставили себя ждать. Тут же в Москве с 22 по 26 июня был арестован 881 человек. А в начале июля 1941 года нарком госбезопасности Меркулов сообщил Сталину, Молотову и Берии о том, что по стране за период с 22 июня по 2 июля «в результате операции по изъятию антисоветского элемента и лиц, ведущих пораженческую агитацию», арестовано (главным образом в местностях объявленных на военном положении) — 15 613 человек. Далее аресты шли по нарастающей. На 10 июля 1941 года арестованных стало уже 19 364 (из них в Москве — 1638)[150]. Основанием для ареста чаще всего являлись только накопленный госбезопасностью агентурный материал и сам факт нахождения данного лица на оперативном учете.
Телеграмма наркома госбезопасности СССР В.Н. Меркулова о порядке арестов. 26 июня 1941.
[ГДА СБУ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 518. Л. 197]
Неотвратимость беды ошеломляла. Население охватили паника и страх. Люди хлынули в магазины и сберкассы, образовались очереди. Не имея достоверной информации о положении на фронте, верили чему угодно. Органы НКГБ фиксировали настроения и отклики населения. Мнения порой высказывались весьма неожиданные. Так, в сообщении НКГБ № 2562/м от 29 июня 1941 года о настроениях интеллигенции Москвы приведены слова Свен-Кремлева И.Л.: «Нас всех считают такими дураками, что даже боятся сказать, что мы сами напали на немцев» и «Сталин поступил как Наполеон III, объявив войну совершенно не подготовившись и презирая массы». Свен-Кремлев заключал, что «нас разобьют за семь дней», и тут же в скобках после цитирования столь возмутительных его высказываний значилось — «арестован»[151].
Серов, как он пишет в воспоминаниях, стал рваться на фронт. Он просил доложить Сталину о своем желании и даже взялся тренироваться в метании гранат в пригородном лесу[152]. Но в Кремле его предназначение виделось иначе. Перво-наперво 3 июля Серова пригласили к Сталину, и с ним же верхушку командования ВВС и начальника Штаба истребительных батальонов Г.А. Петрова[153]. Речь шла об укреплении ВВС и борьбе с парашютными десантами немцев. А накануне, 2 июля, совместным приказом НКВД и НКГБ Абакумову и Серову поручалось координировать усилия по поимке «вражеских элементов, подающих световые сигналы самолетам противника»[154].
Г.А. Петров.
[РГАСПИ]
Решение Сталина ввести Серова в дела военно-воздушных сил может быть объяснено только одним обстоятельством. Накануне войны руководство ВВС оказалось в застенках НКГБ, т. е.в наркомате Серова. Следовательно, для наведения порядка в осиротевшем ведомстве нужен человек оттуда же. Ну, плюс еще и человек из партийной верхушки. Было принято решение организовать Военный совет при командующем ВВС Красной армии, и в его состав включили Булганина и Серова. Назначение проведено приказом Ставки Верховного главнокомандования № 00102 от 29 июля 1941 года[155]. Серов не понимал, чем ему предстоит заниматься в составе совета, на что Булганин философски ответил: «Хозяину виднее». Расторопный Булганин тут же добился выделения им с Серовым отдельных кабинетов с секретарем в Штабе ВВС[156]. Серов участвовал в подготовке налета советской бомбардировочной авиации на Берлин, и, кажется, на этом его «роман» с ВВС в августе 1941 года закончился. Его засыпали другими поручениями.
Восьмого сентября 1941 года по поручению члена ГКО Маленкова Серов вылетел в осажденный Ленинград для изучения обстановки и последующего доклада. Он остался удручен недостаточной высотой боевого духа защитников города и слабостью оборонительных укреплений. Разговор с Ворошиловым и Ждановым лишь усилил разочарование. По возвращении, изложив свои наблюдения Маленкову, Серов не услышал от него никаких комментариев. А через несколько дней — 14 сентября — Жуков сменил Ворошилова в должности командующего Ленинградским фронтом[157].
Через месяц после нападения Германии на СССР, 20 июля 1941 года, наркоматы внутренних дел и государственной безопасности были объединены в один Наркомат внутренних дел СССР. Серова 30 июля 1941 года назначили заместителем наркома внутренних дел СССР. Его начальником вновь стал Лаврентий Берия. С ним Серов работал в тесном контакте вплоть до декабря 1945 года, когда Берия оставил свой пост в НКВД. По представлению Берии 4 февраля 1943 года Серову присвоено специальное звание «комиссара госбезопасности 2 ранга», соответствовавшее генерал-полковнику в армии. При переводе после войны сотрудников НКВД и НКГБ на армейские звания 9 июля 1945 года Серов получил чин генерал-полковника. Берия высоко ценил Серова и при вторичном разделении НКВД в апреле 1943 года, когда НКГБ вновь выделился в самостоятельный наркомат, оставил его работать своим заместителем в НКВД.
В 1941 году часть аппарата НКВД была эвакуирована в Куйбышев и Свердловск, но Серов оставался в Москве. В наиболее острый момент, когда Москва могла быть захвачена стремительно наступавшими немецкими войсками, Серова 12 октября 1941 года назначили начальником охраны НКВД Московской зоны. В связи с приближением фронта к столице в его задачи входило «наведение жесткого порядка на тыловых участках». Согласно директивам Государственного комитета обороны (ГКО), Московская зона охраны НКВД была разбита на 7 секторов, отвечавших за «очистку зоны от всех сомнительных и подозрительных элементов, усиление борьбы с дезертирством, наведение порядка на дорогах». Однако в связи с пребыванием Серова в начале октября 1941 года в «спецкомандировке»[158] до его возвращения руководить охраной НКВД Московской зоны временно поручили другим заместителям наркома внутренних дел — В.Н. Меркулову и Б.З. Кобулову.
К этому же времени относится и еще одно правительственное поручение Серову, настолько тайное по своему характеру, что даже в тексте совершенно секретного решения не раскрывалась его суть. Оно продиктовано неуверенностью Сталина, что Москву удастся отстоять. Предстояло заминировать и взорвать транспортные и промышленные объекты Москвы и области, в их числе и Метрополитен им. Л.М. Кагановича[159]. Постановлением ГКО № 740сс от 8 октября 1941 года была создана «пятерка для проведения специальных мероприятий по предприятиям Москвы и Московской области» в составе И.А. Серова (руководитель) М.И. Журавлева, Г.М. Попова, Б.Н. Черноусова и Л.З. Котляра. Серов вспоминает, как «пришлось много поработать», завести взрывчатку, подвести шнуры[160]. Под гостиницу «Москва», по словам Серова, «были заложены тонны взрывчатки», «все сделали, как надо»[161]. Конечно, составлялись перечни заминированных объектов и схемы минирования[162]. По миновании угрозы городу взрывчатку надлежало извлечь. Видимо, при составлении схем что-то делалось второпях — как у нас водится. Не «как надо», а как всегда. И при реконструкции гостиницы по-лужковски — со сносом до основания в 2004 году — обнаружилась часть тех самых, заложенных еще в 1941 году, ящиков со взрывчаткой. Не крохи — 1160 килограммов тротила в фундаменте[163]. Хватило бы для обращения в руины и гостиницы, и зданий окрест. Вот так годами и жили постояльцы на «пороховой бочке». А в начале 1980-х точно такая же находка случилась в соседнем здании — в подвалах Госплана[164]. Шум не поднимали, берегли покой советских граждан.
Серов серьезно готовился партизанить. В случае оставления Москвы он по решению ЦК должен был уйти в подполье. Сталин предложил его в качестве «главного резидента», и Серов планировал отрастить бороду и работать шофером, подбирал себе помощников, «сколотив взвод толковых младших офицеров»[165].
По личному поручению Сталина Серов принял участие в организации торжественного заседания 6 ноября 1941 года на станции метро Маяковская, а на следующий день парада на Красной площади. Сталин распорядился сдвинуть начало парада на 8 утра и, опасаясь немецкой бомбежки, запретил радиотрансляцию. Утром 7 ноября испортившаяся погода успокоила Сталина, и он приказал Серову: «Надо дать радио с Красной площади, снег идет, бомбить не будут»[166].
Ираклий Тоидзе. «Выступление Сталина на Красной площади 7 ноября 1941 года».
[Из открытых источников]
В декабре 1941 года Серову, кроме прочего, поручили наблюдение за работой специальных лагерей по проверке и фильтрации бывших военнослужащих Красной армии, вышедших из окружения или побывавших в немецком плену. Тотальное недоверие к собственным гражданам вполне характерно для Сталина. Советская система постоянно воспроизводила барьеры и множила практики многоступенчатых проверок и фильтрации всех, кто побывал на «той стороне». Объяснить это можно присущей советской системе исключительной шпиономанией, граничащей с паранойей, прямо вытекающей из сталинской доктрины о «капиталистическом окружении» и особом коварстве «буржуазных разведок»[167]. В 1941 году границей стала линия фронта. И в полном соответствии со сталинскими установками были приняты меры по проверке всех побывавших за линией фронта в окружении. Во исполнение подписанного Сталиным постановления Государственного комитета обороны № 1069сс от 27 декабря 1941 года органы НКВД в декабре 1941 года организовали сеть «специальных лагерей», через которую надлежало пройти всем, кто вышел из-за линии фронта. Как указано в преамбуле данного постановления, «в целях выявления среди бывших военнослужащих Красной Армии, находившихся в плену и в окружении противника, изменников родине, шпионов и диверсантов»[168].
В скупых строчках официальной биографии Серова о периоде его военной работы говорится немного: «Во время Великой Отечественной войны находился на фронтах, где выполнял оперативные задания Государственного Комитета Обороны»[169]. Сам Серов в обращениях в ЦК с гордостью писал о своих выездах на фронт, но упоминал только военные эпизоды своей деятельности, совершенно не касаясь темы репрессий[170]. О том, какие у него задания были еще, мы знаем сегодня из опубликованных многочисленных документов о выселении по решению Сталина народов Калмыкии, Северного Кавказа и Крыма. Активную роль в этом играл Серов, выезжая на места и выполняя непосредственные указания члена ГКО и наркома внутренних дел Берии.
Первое такое задание относится к 1941 году. Тогда, 27 августа, приказом НКВД СССР Серов назначен начальником оперативной группы по выселению немцев из Саратовской и Сталинградской областей. Он выехал на место и за два дня «успешно» провел выселение: из Республики Немцев Поволжья депортировали 365,8 тысяч человек[171]. Дело для него было хорошо знакомым, и опыт имелся. Приказом НКВД СССР № 001353 от 22 сентября 1941 года Серову объявлена благодарность. За период с 3 по 20 сентября из Саратовской и Сталинградской областей выселено в Сибирь и Казахстан 438,7 тысяч советских немцев, а всего по стране к началу 1942 года на спецпоселении оказалось свыше миллиона немцев[172]. Серов же вместе с первыми секретарями Саратовского и Сталинградского обкомов ВКП(б) проводит дележку районов, оставшихся от упраздненной Республики Немцев Поволжья[173].
Серову довелось побывать и на фронте. В апреле 1942 года его направили в Крым. Прибыв, он сделал неутешительный вывод о Мехлисе — «глупец воображает себя полководцем»[174]. Серову было поручено руководить четырьмя пограничными полками, занятыми охраной тыла фронта. В пику оптимистичным донесениям Буденного и Мехлиса Серов первым сообщил в Ставку о захвате противником Киммерийского вала и прорыве противника на Керченский полуостров. Сталин послал телеграмму с проклятиями Мехлису, а Буденный разозлился до такой степени, что пригрозил Серову расстрелом[175]. Тем не менее все было кончено — немцы вышли к Керчи. Отход войск из Крыма носил панический характер. Увиденная картина потрясла Серова:
«Я уже с высоты видел столпотворение, куда двигались люди, пушки, обозы и т. д. Когда подошел ближе, моему ужасу не было конца. Все бойцы без винтовок — побросали, голодные, из-за [еды] дерутся, командиры ведут себя не лучше бойцов, никто никого не слушает. В общем, полная деморализация армии. Старших командиров, не говоря уже о генералах, не было». И та же картина на переправе на Большую землю — «катера брали силой»[176]. Сам Серов в последний момент сумел переправиться вместе с командованием войск НКВД по охране тыла Крымского фронта и в самом конце мая 1942 года вернулся в Москву[177].
В июне 1942 года Серов выехал в Узбекистан для проверки работы органов НКВД республики. О его визите вспомнил в своем заявлении 26 октября 1954 года бывший нарком внутренних дел Узбекистана Амаяк Кобулов, осужденный к расстрелу и дожидавшийся казни:
«В 1942 году на обследование НКВД Узбекистана прибыл зам. наркома внутренних дел СССР Серов. Мы поехали с ним в Бухару. Он в присутствии сотрудников избил до крови арестованного узбека, хотя в этом никакой надобности не было, ибо этот узбек до избиения признался, как немцы его завербовали и перебросили через линию фронта для распространения провокационных, пораженческих слухов»[178].
В начале июля 1942 года Серов переместился из Узбекистана в Туркмению, где в Ашхабаде провел совещание оперативных работников НКВД. В том же месяце был направлен в Архангельскую и Мурманскую области для оказания помощи в оперативной работе местным чекистам[179].
Пребывание Серова в Москве получилось недолгим. В августе 1942 года его отправили в Сталинград для организации порядка в тылу оборонявших город войск. В город Серов прибыл 18 августа и застал картину панического отступления[180]. Серов инструктировал командира дивизии НКВД и начальника областного управления НКВД, где выставить заградительные посты для задержания «неорганизованно отходящих с фронта» и как организовать оборону на подступах к городу[181]. Но через два дня Серова срочно перебросили на Кавказ. Здесь он участвует в обороне Клухорского и Марухского перевалов Кавказского хребта. В Тбилиси Серов прибыл 25 августа, откуда после совещания у Берии выехал поездом в Сухуми. Оказалось, что немцы уже «оседлали» Клухорский перевал. На следующий день он отправился на передний край. Спал в палатке в горах, питался сухарями и получал от Берии приказания организовать наступление и «выгнать немцев» с перевала[182]. Серов попытался, и это закончилось неудачей и большими потерями.
Берия вызвал его в свой особняк в Сухуми, вновь нажимал и требовал «наступать». Серов снова очутился на передовой и чуть не попал в плен к первой горнострелковой дивизии «Эдельвейс»[183]. Когда дело в Клухоре поправилось, его перебросили на Марухский перевал, там оказалось поспокойней, но оборона тоже была поставлена из рук вон плохо. Серов выбрал выжидательную тактику. Он надеялся — в конце сентября выпадет снег на перевалах, и немцы сами уйдут. Расчет не оправдался. В середине сентября полк дивизии «Эдельвейс» занял перевал и ушел сам лишь в январе 1943 года, когда выпал обильный снег[184].
Серов вновь вернулся на рубежи Клухорского перевала. Отсюда немцы могли напрямую выйти к Сухуми. В середине октября и здесь выпал снег, и немецкие войска отошли на перевал. Здесь Серов был контужен, попав под минометный огонь. И контузия имела весьма серьезные последствия: «систематически повторяются припадки с потерей сознания», как он писал в одном из своих обращений в ЦК[185]. А подробнее и в деталях об этом обстреле — в мемуарах[186]. Рассказ об обороне перевалов в воспоминаниях Серова идет деловито и буднично — лишь бы продержаться в ожидании снега, когда немец сам уйдет. Тогда как в заявлении в ЦК все выглядит прямо героически:
«Несмотря на кровопролитные бои с немцами, превосходящими по численности и хорошо подготовленными, мы сумели их остановить. Затем после двухмесячной подготовки сами перешли в наступление и выгнали их за перевалы»[187].
В середине октября 1942 года Серов вернулся с передовой в Тбилиси и оттуда направился на Мамисонский перевал. И тут оборонительные позиции были слабы, немцы могли бы легко их опрокинуть. От пленного офицера связи Серов узнал, что немецкого наступления не будет[188].
В конце октября Серова направили в Орджоникидзе (Владикавказ), на подступы к которому уже вышли немецкие войска. Здесь он организовал дивизию из работников НКВД, включая милицию и пожарную охрану, расставив подразделения вдоль Военно-Грузинской дороги. Выехал в Грозный, где тоже было неспокойно. В Орджоникидзе вернулся 6 ноября[189]. Город уже обстреливался.
Направление на Кавказ Серов получил непосредственно от Берии, без согласования с военным командованием. На допросе 5 августа 1953 года Берия пояснил, что чекистские работники им «были прикомандированы к командованию частей и для того, чтобы они были толкачами», и добавил: «Хорошо помню, что на Клухорском перевале был прикомандирован Серов»[190]. т. е.в их задачи входило наводить страх на военных, которым Берия не очень-то и доверял. Помимо чекистов из центра, Берия также прикрепил к каждому из 15 начальников обороны перевалов своих представителей — грузин, из числа местных партийных и чекистских начальников[191]. Как признавались потом военные командиры, «фактически мы были отстранены от руководства боевой деятельностью подчиненных нам войск»[192]. Пребывание Серова на фронте отмечено — 13 декабря 1942 года его наградили вторым орденом Ленина.
В октябре 1942 года Серова рассчитывали вызвать с Кавказа в Москву. Приказ НКВД СССР № 002387 от 29 октября 1942 года предписывал ему отправиться во главе оперативной группы «для оказания практической помощи» управлениям НКВД по Иркутской области и Красноярскому краю[193]. Но передумали. На фронте он в тот момент был нужнее. И следующим приказом НКВД СССР № 002410 от 2 ноября 1942 года командирование Серова отменили, а вместо него в Красноярск послали начальника отдела 1-го управления НКВД А.И. Лангфанга[194].
А.И. Лангфанг.
[РГАСПИ]
Из Орджоникидзе (Владикавказа) Серова отозвали внезапно. И 7 ноября 1942 года он прибыл в Москву. По дороге он терялся в догадках о причинах срочного вызова. А причиной послужило серьезное происшествие — 6 ноября стреляли в Микояна. И не где-нибудь, а прямо на Красной площади у Спасской башни какой-то солдат открыл огонь. Микоян находился в бронированной машине и не пострадал. Как пишет Серов, на следующий день после прилета в Москву его вызвал Меркулов и сообщил о произошедшем позавчера[195].
Сталин вызвал 8 ноября к 19 часам на «ближнюю» дачу Меркулова, Абакумова и Серова. Его ярости не было предела. Он ходил в столовой и курил, не поздоровавшись, тут же начал: «Вам известно о случае стрельбы по Микояну?» Меркулов ответил: «Да, т. Сталин, мы вместе ведем следствие с т. Абакумовым». Сталин распалился: «Что следствие, следствие, на черта мне нужно ваше следствие. Позор, не знаете, что у вас под носом делается». Обрушившись на Меркулова и Абакумова, Сталин пенял им на то, что они в армии не служили: «Ну вот что с них взять. Военного дела не знают», а затем обратившись к Серову: «И это называется начальник особого отдела Красной Армии»[196].
А.И. Микоян.
[Огонек. 1965]
У Сталина, числившего Серова военным, вдруг возникла совершенно неожиданная идея: «Так дальше не пойдет, надо начальником особого отдела военного. Война идет, мало ли что может быть, а тут гражданские люди». Посмотрев на Серова, он изрек: «Товарищ Серов, вам надо взять и руководить особыми отделами фронтов, вы человек военный и с этим делом успешно будете справляться». Серов промолчал. Его совсем не обрадовала эта перспектива. А Сталин, решив, что назначение уже состоялось, приказал Меркулову: «Соберите всех начальников особых отделов фронтов и все вместе проведите совещание, на котором укажите на серьезные недостатки в работе особых отделов и поставьте задачу в кратчайший срок устранить их, вы потом, т. Серов, мне доложите». Серов опять промолчал, а Сталин напутствовал: «Вы с этим не затягивайте. Идите и проводите»[197].
Можно представить смятение чувств Серова. Если раньше Абакумов был просто его врагом, то теперь стал врагом смертельным. Не простит этого унижения никогда. Начальников особых отделов через сутки собрали в Москве: «Совещание открыл Меркулов, он довольно подробно пересказал разговор с т. Сталиным. Абакумов сидел как оплеванный, а я тоже мрачный»[198]. После совещания к Серову стали обращаться начальники особых отделов с конкретными вопросами. Но он уклонился от обсуждения, сославшись на то, что приказа о его назначении нет.
Избранная Серовым выжидательная тактика дала результат. Меркулов не форсировал решение вопроса. Хотя трудно понять, каким образом Серову удалось избежать этого назначения. Возможно, Сталин остыл и передумал, решив — на фронте Серов нужнее. И, может быть, на эту мысль его натолкнул Берия, вновь затребовав к себе Серова на Кавказ. По крайней мере, Серов пишет, что в Москву он вернулся в январе 1943 года[199].
А Серов в ноябре 1942 года нажил себе еще одного врага. Косвенным образом разговор на сталинской даче 8 ноября задел Н.С. Власика. С точки зрения Сталина, стрелявший по машине Микояна солдат — это ротозейство и отсутствие надлежащего присмотра за личным составом не только со стороны особого отдела, это и провал в работе кремлевской охраны, призванной следить за обстановкой вокруг «вождей» и за их передвижениями. Приказом по НКВД СССР 19 ноября 1942 года Власик был снят с должности начальника отдела охраны (1-го отдела НКВД), а вместо него по совместительству назначили первого заместителя наркома внутренних дел Меркулова. Власика же определили в первые заместители начальника отдела охраны.
В феврале 1943 года Серов командирован в Сталинград. Там он руководит приемом в лагеря военнопленных солдат и офицеров капитулировавших войск. Накануне поездки, 4 февраля, Серова и начальника Главного управления по делам военнопленных и интернированных Сопруненко принял Сталин[200]. Через несколько дней находящемуся в Сталинграде Серову 8 февраля Берия направил приказ НКВД № 00251 об организации Сталинградского управления лагерей для военнопленных, в котором ему поручалось утвердить структуру и штаты нового управления и расстановку по штатам присланных туда 240 работников[201].
С.Р. Мильштейн.
[РГАСПИ]
По решению Государственного комитета обороны № 3551сс от 11 июня 1943 года Серов был командирован вместе с начальником Транспортного управления НКГБ С.Р. Мильштейном проверять аэропорты, их техническое состояние и персонал по воздушной трассе Москва — Красноярск — Уэлькаль. При этом Серов получил и разрешение на вылеты в заграничные города Ном и Фербенкс.
В августе 1943 года произошло событие, имевшее особую значимость в судьбе Серова. Его вызвал Сталин и сообщил о намерении отправиться на фронт. Сначала на Западный, а затем на Калининский. И добавил: «Руководство охраной и организацией поездки возлагается на вас. Весь маршрут по фронтам я скажу вам потом. Сейчас надо вам выехать в Гжатск и приготовить домик для ночлега…»[202] При этом строго предупредил: «Об этом никто не должен знать, в том числе и начальник Управления охраны генерал Власик»[203]. Серов тут же выехал в Гжатск. Об этом выезде Сталина Серов пишет подробно, со множеством бытовых деталей. На него произвело огромное впечатление не только то, что именно ему Сталин доверил организацию и охрану, но и сама близость к столь влиятельному человеку, на которого он всегда смотрел с почтительным благоговением. И вот он совсем рядом, и несколько дней подряд и в общении, и в отдыхе они компаньоны. А Серов и организатор быта, и заботливый слуга человека, которого почти боготворил.
Н.С. Власик.
[РГАСПИ]
Но именно почти. В поездке Серов замечает и капризность, и быструю переменчивость настроения Сталина. Делает он и неутешительный вывод: «Сталин мнительный человек, мало кому верит, все проверяет, так нельзя жить». И даже с оттенком жалости: «Ему должно быть нелегко»[204]. Серова вдруг поразила догадка — Сталин, уезжая из Москвы, не сказал членам Политбюро, куда едет. И уж совсем сразил разговор Сталина с командующим Калининским фронтом на повышенных тонах и с матерной руганью. Как пишет Серов, разговор «по-русски» раза два в адрес собеседника: «Я впервые услышал такую ругань Сталина». Да, тесное общение дало много «открытий чудных». Оказывается, и боги матерятся.
И вот что важно. Сталину при ближайшем общении Серов пришелся по душе. Почтителен, но не подобострастен. Заботлив и услужлив, но не до раболепия и самоуничижения. Умеет держать себя, даже чуть-чуть независимо. Вечером накануне отъезда из Хорошево Сталин по-барски, в благодарность, налил Серову рюмку коньяка. Серов наотрез отказался пить — служба! Сталин настаивал, и Серов тут же хитро переключил его внимание на находившегося рядом «прикрепленного» охранника И.В. Хрусталева. Пока Хрусталев опорожнял рюмку, Серов незаметно исчез[205].
Похоже, Сталин хорошо понял и изучил Серова. Это очень важный ключ к пониманию устойчивости последнего. Пару лет спустя, даже при всем богатстве негативных фактов о нем, вываленных Абакумовым, он устоял. И до этой поездки Сталин благоволил Серову. Не случайно его выбрал — решил ехать на фронт с «военным человеком».
Но снова обидели Власика. Он только-только в мае 1943 года вновь возглавил кремлевскую охрану, став начальником 6-го управления НКГБ СССР. И опять его лишили доверия, оттеснили от руководства. 9 августа 1943 года начальником 6-го управления НКГБ назначили А.К. Кузнецова, а Власика перевели в замы. И это было как-то связано с Серовым. Ну а кого еще было винить Власику?
Помимо участия в проведении репрессий, что называется «на выезде», Серов приложил руку и к внесудебным репрессиям, находясь в Москве. С 1941 года Особому совещанию при НКВД СССР было предоставлено право вынесения смертных приговоров. Обычно на ОСО НКВД председательствовал заместитель наркома Богдан Кобулов, бывало Круглов, но встречается под расстрельными протоколами и подпись Серова. Так что и он участвовал в вынесении внесудебных приговоров наравне с другими бериевцами. Заслуги Серова высоко оценены, 20 сентября 1943 года его наградили орденом Красного Знамени.
В ноябре 1943 года Хрущев, подбирая кадры для работы в Киеве, просил у Сталина направить в его распоряжение Серова — вернуть его на должность наркома внутренних дел УССР. Но Сталин отказал, облекая свое нежелание в простую формулу: «Серов — русский. Найдите для этой работы украинца»[206]. Хрущев настаивал, но Сталин отрезал: «Идет война. Серов нам здесь нужен»[207]. У него были свои виды на Серова. Предстояли новые карательные акции на территориях, откуда изгнали оккупантов.
С.Н. Коуглов.
[Архив НИПЦ «Мемориал»]
А.Н. Аполлонов.
[ГА РФ]
И точно. 2 ноября 1943 года Серов командует выселением карачаевцев, а 28–29 декабря — калмыков[208]. Следом — выселение чеченцев и ингушей. Но тут Серов не самый главный. В Грозный прибыл Берия, и Серов в его свите. Помимо Серова, начальственный пул составили еще два заместителя Берии — Круглов и Аполлонов, а также первый заместитель наркома госбезопасности Богдан Кобулов. Они распределили районы предстоящего выселения между собой, а Серову выпала честь общего руководства всей операцией «Чечевица». Так в конспиративном названии проявил себя бериевский черный юмор. Серов провел совещание и с удивлением обнаружил — никто и ничего не умеет:
«После первого же совещания с руководящими сотрудниками и генералами, которое я провел и рассказал всем, с чего начать и что делать, я увидел, что они внимательно слушали, а в конце задавали вопросы, из которых я убедился, что они вообще не представляли, как это — в один час и день начать и закончить операцию»[209].
А у Серова и опыт, и сноровка в таком деле были. Он, как говорится, набил руку на депортациях. Не первая и не последняя. Берия 17 февраля 1944 года доложил Сталину о подготовке операции и числе подлежащих депортации взятых на учет[210]. Все началось 23 февраля. Не обошлось и без эксцессов. В ауле Хайбах жителей не смогли вывезти из-за обильного снегопада. Несколько сотен жителей аула согнали «в колхозную конюшню, заперли их и подожгли; тех, кто пытался вырваться, расстреливали из автоматов»[211]. И это не единичный случай убийства выселяемых по мотивам невозможности вывоза из-за погодных условий.
За участие в операции по выселению чеченцев и ингушей Серов награжден 8 марта 1944 года орденом Суворова 1 степени. Обычно этот полководческий орден давали за руководство крупными операциями на фронте, однако Сталин распорядился наградить большую группу руководящих работников НКВД и НКГБ боевыми полководческими орденами за дело, с его точки зрения, не менее важное — выселение непокорных народов. Так было положено начало распространившейся потом довольно широко практике награждения участников карательных акций. И в последующие годы на груди Серова будут появляться новые полководческие ордена за дела сугубо полицейские.
Из Грозного Берия 2 марта вместе с Серовым и Богданом Кобуловым перемещаются в Нальчик готовить депортацию балкарцев[212]. Но Серов на каком-то этапе выпал из их компании. В подготовленном приказе о предстоящем выселении балкарцев он не упоминается[213]. Его и Круглова ждало другое важное задание — 5 марта они вылетели в Ровно.
В 1944 году продолжаются выезды Серова в прифронтовые районы. Здесь требуется его богатый опыт в подавлении малейшего сопротивления и «очистке тыла» продвигающейся на запад Красной армии. Донесения Серова с мест командировок о проведенных операциях нарком внутренних дел Берия направляет непосредственно Сталину. По этим докладным можно судить о географии перемещений Серова и о выполненных им заданиях. В марте – апреле 1944 года заместители наркома внутренних дел Серов и Круглов находятся в Ровно, где организуют оперативно-войсковые операции по борьбе с членами Организации украинских националистов (ОУН). 12 марта 1944 года Серов выступает с инициативой — в донесении на имя Берии он вносит предложение о выселении семей арестованных бойцов украинского сопротивления[214]. Через два дня — 14 марта — на основе предложений Серова Берия сообщает Сталину о подготовке выселения, об учете семей выселяемых и пишет о том, что «также будут выселены жители тех населенных пунктов, из которых большая часть мужского населения находится в бандах»[215]. Вот это размах — выселять села целиком! Директиву о проведении выселений Берия направляет Серову 31 марта. Тут же, благо дело и знакомое, и привычное, 5 апреля 1944 г. Серов утверждает текст инструкции «о порядке ссылки членов семей оуновцев и активных повстанцев в отдаленные районы Союза ССР»[216]. Как известно, писать такие инструкции Серов был мастер!
Серов для Берии незаменимый эмиссар террора. Его стихия — выезды на места и организация репрессий. Времени задержаться дома, побыть с семьей у него нет. 7 апреля Серов еще шлет донесения из Ровно, а 13 апреля 1944 года Берия и Меркулов подписывают приказ о его направлении в Крым с задачей «организации оперативно-чекистских мероприятий по очистке Крыма от антисоветских элементов»[217]. С Серовым в Крым отправили и Богдана Кобулова. Вместе они смотрелись довольно комично. Невысокий, подтянутый и стройный Серов, а рядом грузный пузатый гигант Кобулов. Они попали в прифронтовую обстановку — вполне привычную для уже хорошо обстрелянного и побывавшего в переделках Серова и совершенно пугающую для неприспособленного и глубоко штатского Кобулова. В мемуарах Серов постоянно над ним подтрунивает. Богдан Кобулов трусил и лез под стол при немецких налетах, а бросившись во двор в отрытый по его указанию окоп, придавил своей 130-килограммовой тушей Серова так, что тот еле выбрался[218]. А после попадания под минометный обстрел, в котором, по счастью, не пострадал, Кобулов совсем сдал: «Когда ночью вернулись в город, он всю ночь охал, на следующий день лежал и принимал лекарства вместе с коньяком. Вот это воин. Представляю, как этот случай он будет описывать в Москве»[219].
В вышеупомянутом совместном приказе НКВД и НКГБ № 00419/00137 от 13 апреля 1944 года «О мероприятиях по очистке территории Крымской АССР от антисоветских элементов» все очень серьезно. Республику разбили на семь оперативных секторов, во главе которых опытные чекисты, и среди них: Г.А. Бежанов, С.А. Клепов, Г.П. Добрынин. Эти трое — «золотой фонд» Серова. Через год он вызовет их к себе в Германию и назначит начальниками оперсекторов НКВД провинций и земель. А пока они тренируются в Крыму. Замыслы и масштабы предстоящей тотальной чистки Крыма впечатляют. В помощь Серову и Кобулову было выделено 5 тысяч человек оперативного состава НКВД и НКГБ и 20 тысяч человек из внутренних войск[220].
С.А. Клепов.
[РГАСПИ]
Г.П. Добрынин.
[РГАСПИ]
Г.А. Бежанов.
[РГАСПИ]
Серов, изучая обстановку в Крыму, предлагает не церемониться, а решить все разом — выселить крымских татар поголовно[221]. Берия 10 мая 1944 года вносит предложение о выселении Сталину, а уже на следующий день вышло постановление ГКО № 5859сс «О крымских татарах», в котором говорилось об их выселении в Узбекистан[222]. Дату начала выселения назначили на 18–20 мая, а пока идут аресты. Серов и Кобулов направили 11 мая донесение Сталину о выявлении и арестах «антисоветского элемента» в Севастополе[223].
Серов активно участвует в разработке плана выселения и в начавшейся 18 мая 1944 года операции по тотальному выселению крымских татар. Но Серов и тут проявил инициативу. Что значит творческий подход! Он, преодолев робкое сопротивление армянина Богдана Кобулова, внес предложение выселить еще и армян из Крыма[224]. А мотивация вполне традиционная — тоже «сотрудничали с оккупантами». И сработало! Берия 29 мая написал Сталину о «целесообразности провести выселение с территории Крыма всех болгар, греков и армян»[225]. Реакция Сталина не заставила себя ждать. Постановление ГКО за его подписью о выселении болгар, греков и армян выпущено 2 июня, и их депортация состоялась[226]. Все-таки там, наверху, к Серову прислушиваются и ценят. Дельный человек! И вновь его старания и инициатива на ниве массовых репрессий по достоинству отмечены. На этот раз — орденом Красного Знамени.