И.А. Серов (семейное фото).
[Серов И.А. Записки из чемодана…]
До приезда Серова в Киев должность наркома внутренних дел УССР почти год оставалась вакантной. И причиной тому — беспрецедентный случай. Нарком внутренних дел Украины, комиссар госбезопасности 3 ранга А.И. Успенский, опасаясь ареста, 14 ноября 1938 года оставил работу, бежал из Киева и ушел в подполье. Конечно, он позаботился о том, чтобы его не искали, попытавшись всех убедить, что речь идет о банальном самоубийстве. На его рабочем столе осталась записка, из которой следовало, будто он пошел топиться в Днепре.
У Успенского, который являлся выдвиженцем Ежова и его ближайшим соратником, были все основания опасаться ареста. Уже горела земля и под самим «железным наркомом». Но Ежов все же предупредил его о нависшей над ним опасности. Как позднее рассказал на допросе сам Успенский:
«14 ноября утром мне позвонил по телефону Н.И. Ежов и предупредил меня о предстоящем аресте. Ежов сказал мне примерно следующее: “Тебя вызывают в Москву, дела твои будут разбирать. Плохи твои дела”. В конце разговора Ежов заявил мне: “А вообще ты сам посмотри, как тебе ехать и куда ехать…”»[82]
В самоубийство Успенского никто не поверил. Его принялись искать, перекрыли все подступы к границе. Еще свежи были воспоминания, как руководитель Дальневосточного НКВД, комиссар госбезопасности 3 ранга Генрих Люшков, бежал со своего поста в июне 1938 года в Маньчжурию к японцам. И вот второй случай наглого дезертирства, особенно взбесивший Сталина[83]. И Люшкова, и Успенского он хорошо знал лично. Оба неплохо потрудились, выполняя его кровавые директивы в ходе Большого террора, щедро награждались орденами, Сталин принимал их в кремлевском кабинете[84].
Искали Успенского долго. А он тем временем жил по фальшивым документам на имя Шмашковского под самым носом у НКВД под Москвой, затем в Муроме, Арзамасе, Свердловске и Челябинске, пока не был арестован в апреле 1939 года аж за Уралом, в городе Миассе, куда приехал искать работу. Деньги у него давно кончились.
А.З. Кобулов.
[РГАСПИ]
А пока шли поиски, в декабре 1938 года на должность первого заместителя наркома внутренних дел Украины поставили старшего лейтенанта госбезопасности Амаяка Кобулова, младшего брата ближайшего к Берии человека — Богдана Кобулова. Ему тут же, через одну ступень, присвоили звание майора госбезопасности. Но назначить его полноценным наркомом крупнейшей союзной республики, даже при таком влиятельном родстве, никак не могли. Уж слишком низок был его предыдущий служебный уровень — начальник райотдела НКВД в Гаграх — и вызывающе ничтожен партийный стаж[85]. Тем не менее до своего назначения в начале сентября 1939 года резидентом НКВД в Берлин Амаяк Кобулов руководил чекистским аппаратом Украины, официально числясь «исполняющим обязанности» наркома внутренних дел УССР. Его перемещение в Германию открыло Серову дорогу в Киев. Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) об утверждении Серова на должность наркома внутренних дел Украинской ССР принято 2 сентября 1939 года, и в тот же день выпущен соответствующий приказ НКВД СССР. В Киеве Серов получил неплохую квартиру в доме № 3 по улице Короленко[86].
И.А. Серов — нарком внутренних дел УССР. 1940.
[Из открытых источников]
На Украине Серов оказался в самый подходящий момент, незадолго до советского вторжения в Польшу. Тут была возможность отличиться и для чекистов. Именно предстоящее военное выступление Советского Союза против Польши согласно договоренности о разделе «сфер интересов», зафиксированной в секретном протоколе к пакту Молотова — Риббентропа, и послужило причиной срочного назначения Серова на вакантную должность главы НКВД Украины. Следовало укрепить руководящие чекистские кадры на местах накануне больших событий.
8 сентября 1939 года нарком Берия подписал приказ № 001064, согласно которому формировались оперативные группы НКВД, призванные составить основу для будущих УНКВД западных областей Украины и Белоруссии[87]. Этим же приказом Берия командировал на Украину «для организации и проведения всех необходимых мероприятий» заместителя наркома внутренних дел СССР Всеволода Меркулова[88]. Вместе с Серовым ему предстояло руководить работой чекистов на территории, отторгаемой от Польши. Здесь Меркулов умудрился вступить в конфликт с Хрущевым. Об этом он написал в сентябре 1939 года в своей докладной записке из города Проскурова на имя Берии в Москву. За несколько дней до вторжения в Польшу находящиеся также в Проскурове Тимошенко и Хрущев не давали чекистам автомобили для опергрупп и, более того, сами пытались разместиться в помещении городского отдела НКВД и выставить оттуда чекистов, потому что там была установлена нужная им правительственная ВЧ-связь. Возмущенный Меркулов жаловался Берии, называя Тимошенко самодуром, «не изжившим партизанских привычек»[89].
В.Н. Меркулов.
[ГА РФ]
Меркулов имел возможность присмотреться ближе к Серову, и тот произвел на него вполне благоприятное впечатление. Не случайно в феврале 1941 года после разделения НКВД новый нарком госбезопасности Меркулов взял себе в качестве первого заместителя именно Серова.
Советское вторжение в Польшу, вопреки официальной пропаганде, твердившей об «освободительном походе» с целью «подать руку помощи своим братьям украинцам и братьям-белорусам»[90], было настоящей войной. И боевые действия против немногочисленных польских частей, оказывавших сопротивление, велись по всем правилам, с присущей любой войне жестокостью и бомбежкой городов. Армейская печать не скупилась на краски, описывая подвиги Красной армии в этой войне. Вот один из опубликованных очерков о ночной атаке красноармейцев:
«Капитан Гостюшев поднялся во весь рост и крикнул: — За Сталина! За Родину! Вперед!
Бойцы ринулись на врага, хотелось крикнуть могучее “Ура”, чтобы излить чувства, переполнившие сердца кипением, удалью и силой. Но ночные атаки должны быть безмолвными. Штык и приклад делали свое дело. Группа офицеров, сопротивлявшаяся особенно отчаянно, была уничтожена… Отступавшим полякам перерезали дорогу. Красноармейцы залегли и стали забрасывать их гранатами»[91].
Война против Польши получилась короткой. Усилиями немецкого вермахта и Красной армии польская армия была разгромлена и взята в плен. Согласно официальным советским данным, в ходе боевых действий Красная армия потеряла убитыми, умершими от ран и пропавшими без вести 1139 человек и 2383 человека — ранеными[92]. В советский плен попало 452 536 польских военнослужащих, среди них 18 789 офицеров[93].
В Бресте состоялся совместный советско-немецкий военный церемониал передачи города в советские руки. Сегодня фотографии торжественного прохождения войск, где рядышком, вместе стоят командиры Красной Армии и офицеры вермахта, где красная звезда соседствует с имперским орлом со свастикой, кажутся нереальными. До их смертельной битвы оставалось менее двух лет. А тогда наступил период единства интересов и государственной дружбы двух агрессоров, деливших Восточную Европу. Министр иностранных дел Германии Риббентроп прибыл в Москву, и в результате проведенных 27–28 сентября 1939 года переговоров был заключен договор «О дружбе и границе между СССР и Германией». Раздел Польши осуществился. Советское руководство торжествовало победу и глумилось над поверженным противником. Молотов, выступая на сессии Верховного Совета СССР 31 октября 1939 года, заявил:
«Правящие круги Польши немало кичились “прочностью” своего государства и “мощью” своей армии. Однако оказалось достаточно короткого удара по Польше со стороны сперва германской армии, а затем — Красной Армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора, жившего за счет угнетения непольских национальностей»[94].
В.М. Молотов.
[Из открытых источников]
А в Киеве организовали выставку захваченного оружия армии Польши, куда тотчас потянулись многочисленные зеваки. Посетители этой выставки, проникнутые имперским высокомерием, созерцали довольно скромное вооружение польской армии. А ведь об агрессивности «панской Польши» годами трубила советская пропаганда. На поверку же оказалось, что «агрессор» очень слабо вооружен. Как издевательски писала красноармейская газета: «Всеобщий смех вызывает “польская” пушка, которая 40 лет тому назад была снята с вооружения в царской России»[95].
Многие советские командиры, получив боевое крещение, не только не теряли, но, наоборот, поддерживали в себе боевой настрой и желание воевать дальше. Один из них, будущий маршал, выступая на сессии Верховного Совета Белорусской ССР, потерял всякую меру. Вот что сообщал Сталину первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии П.К. Пономаренко: «13 ноября на заседании Сессии командарм 4 [армии] Чуйков в речи допустил выражение: “Если партия скажет, то поступим по песне — даешь Варшаву, дай Берлин”». Причем, указывал Пономаренко, эта речь транслировалась по радио[96]. Сталин, в тот момент смертельно боявшийся каких-либо осложнений с Германией, не на шутку разозлился и начертал на сообщении Пономаренко резолюцию: «Т. Ворошилову. Чуйков, видимо, дурак, если не враждебный элемент. Предлагаю сделать ему надрание. Это минимум. Ст[алин]»[97]. Надо полагать, после выволочки у Ворошилова, и особенно после того, как Чуйков узнал, откуда исходит гнев, а уж об этом-то Ворошилов точно сказал, он стал осторожнее в словах, а урок запомнил на всю жизнь. В 1945 году Чуйков все же оказался в Берлине, позднее возглавил Группу советских оккупационных войск и Советскую контрольную комиссию в Германии, а в 1950–1952 годах неоднократно бывал на приеме у Сталина в кремлевском кабинете. Интересно, вспоминал ли вождь о той истории?
Серов активно включился в осуществление советизации захваченных СССР польских земель. Во Львове он лично руководит арестами и «очисткой» города от «буржуазных и польских националистических элементов». Расположившиеся во Львове Меркулов и Серов регулярно, раз в 10 дней, сообщают в НКВД в Москву о проводимых опергруппами арестах и числе арестованных. Уже к 3 октября 1939 года ими арестовано в Западной Украине 3914 человек[98]. Одновременно руководимые Меркуловым и Серовым чекисты предпринимают лихорадочные усилия по вербовке тайных агентов — к 3 октября 1939 года во Львове агентурная сеть НКВД насчитывала 241 человека[99]. Вскоре, 10 октября 1939 года, Меркулов по вызову Берии выехал в Москву, и Серов остался полновластным руководителем НКВД на Украине[100].
Телефонограмма Л.П. Берии В.Н. Меркулову о выезде в Москву. Октябрь 1939.
[ГДА СБУ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 0370. Л. 140]
Именно во Львове Серов впервые увидел и понял, что такое западная капиталистическая жизнь, о которой он знал лишь понаслышке. Изобилие продуктов и товаров в магазинах, роскошные рестораны, ночные увеселения и музыка, какой в СССР не услышать. Идеальная чистота на улицах и порядок[101]. Таким застали Львов осенью 1939 года советские пришельцы. Все это поразило и увлекло Серова. Его должность дает возможность приобретать в частном секторе товары за бесценок, ведь предстоят закрытие таких магазинов и их национализация. По ряду свидетельств, здесь Серов впервые проходит школу личного обогащения. Этим же заняты почти все присланные для работы в западные области советские функционеры. Они в буквальном смысле слова скупают все, что попадется под руку и зачастую, не имея денег, расплачиваются с поляками облигациями государственного займа, откровенно обманывая их[102]. Серов между тем ведет во Львове вполне светскую жизнь, посещает рестораны, театры, ухаживает за артистками.
К этому времени относится весьма интересный эпизод. Серов увлекся певицей Львовской оперы Евой Бандровской-Турской. Бесцеремонно, по-солдафонски ухаживая за Бандровской-Турской, он своей властью отпугивал прочих ухажеров, и в их числе будущего переводчика Сталина — Валентина Бережкова. В своей книге воспоминаний Бережков пишет, что Бандровская-Турская боялась Серова: «Меня с ним знакомили… Я его боюсь», — говорила она. Серов же, неизменно посещавший оперу, приветствовал певицу «нагловатой усмешкой». Однажды увидев в числе спутников певицы Бережкова, Серов вызвал его за кулисы и в категоричной форме потребовал от него прекратить знакомство, а на недоуменный вопрос Бережкова о причинах ответил: «…мы намерены работать с ней, и никто тут не должен вмешиваться»[103]. Плотная опека певицы, нажим и совсем не деликатное с ней обращение со стороны шефа украинского НКВД привели к обратному результату. Она всеми силами старалась ускользнуть из СССР. Вполне типичный результат для топорной работы чекистов. Побывавший в западных областях Украины кинорежиссер Довженко в частной беседе в июне 1940 года отметил, что там, как всегда, «НКВД делает валовую работу… ломают дрова». А причиной тому, отмечал Довженко, что «плохо разбираются наши чекистские и иные власти в интеллигенции — польской и украинской», и в качестве иллюстрации как раз привел в пример случай с Бандровской, к тому времени сбежавшей уже в Варшаву[104].
Ева Бандровска-Турска. 1934.
[Из открытых источников]
Ева Бандровска-Турска.
[Из открытых источников]
Ева Бандровска-Турска.
[Из открытых источников]
Партийному руководству, всегда находящемуся на страже «морального облика», и в частности Хрущеву, Серов объяснял свои встречи с певицей необходимостью оперативной работы. Он разрешил Бандровской-Турской выехать за границу с условием дальнейшего сотрудничества с Советами. Нет ничего удивительного в том, что, оказавшись за границей, певица напрочь забыла о данных в советской неволе обещаниях. Вся эта история дошла до Берии. Серову пришлось объясняться в Москве в кабинете наркома внутренних дел СССР. Налицо был серьезный провал в работе. Но Берия лишь крепко выругал Серова и простил, не наказав[105]. Не удивительно. За собой Берия знал куда более серьезные вещи по части женщин.
И после этого эпизода нарком внутренних дел благоволит Серову. Как будто чует, Серов — свой! Во время своих приездов в Москву Серов неизменно бывает у Берии. Нарком принимает его не только в официальной обстановке, но и у себя на даче в выходные дни. По воспоминаниям Павла Судоплатова, в один из воскресных дней мая 1940 года он застал Берию на даче за обедом с И.А. Серовым и С.Н. Кругловым — заместителем наркома внутренних дел по кадрам[106].
Работа наркома внутренних дел Украины тесно сблизила Серова с Н.С. Хрущевым — тогда первым секретарем ЦК КП(б) УССР. Хотя первоначально они друг другу очень не понравились. Хрущев традиционно с подозрением смотрел на человека из «органов», полагая, что Серов прислан Берией для того, чтобы шпионить за партийным руководством. Серова, в свою очередь, шокировали грубость и бесцеремонность Хрущева. Он пришел к выводу, что «Хрущев человек высокомерный, не прочь разыграть демократа, ему страшно нравится, когда окружающие льстят ему…»[107] Жалуясь в своем письме к Берии на Хрущева, Серов писал: «Я приму все меры, чтобы установить деловой контакт в работе, но быть подобным некоторым окружающим его я не сумею»[108]. Но, оказалось, сумел и вполне подружился и подчинил себя Хрущеву. Их дружба определила впоследствии процветание Серова, когда многие чекисты из окружения Берии были наказаны, и сделала возможным выдвижение в 1954 году на высокую должность председателя КГБ. На Украине Серов познакомился и сблизился с Г.К. Жуковым — командующим Киевским особым военным округом во второй половине 1940 года. Их отношения из деловых быстро переросли в доверительные. Как пишет Серов, Жуков «всегда делился указаниями, получаемыми из Москвы, а я, в свою очередь, говорил ему, что я получал по нашей линии и что намечается»[109].
Советизация западных областей, начавшаяся в 1939 году, представляла собой драматичный период. Ломка экономического уклада, изъятие ценностей у населения, многочисленные факты насилия — все это являлось классической схемой внедрения социалистической формы власти и хозяйствования и вполне укладывалось в большевистскую доктрину. Более того, «мародерство и грабежи поощрялись как проявления классовой борьбы»[110]. Безнаказанные расправы и убийства представителей польской власти стали предвестием грядущего террора. И это оправдывалось партийными руководителями публично: «Таких убийств заклятых врагов народа, совершенных в гневе народном в первые дни прихода Красной Армии, было немало. Мы оправдываем их, мы на стороне тех, кто, выйдя из неволи, расправился со своим врагом»[111].
И Серов с полным пониманием воспринял эту линию. Весьма характерен в этом отношении эпизод с расстрелом без суда и следствия в Злочеве в ночь с 21 на 22 сентября 1939 года всей польской полицейской верхушки города[112]. Отдавший приказ особист сослался на указание начальника Особого отдела фронта А.Н. Михеева и только через пару дней задним числом составил постановление на расстрел[113]. Наказывать его не стали. На материалы расследования Серов наложил резолюцию: «Есть решение В[оенного] С[овета] Укр[аинского] фронта дело прекратить. 26.10.39».
А изобилие и доступность продовольствия и товаров в западных областях продлились недолго. К началу 1940 года их как волной смыло. В январе 1940 года работники НКВД жаловались: «Имеется ряд случаев, когда наших домашних хозяек местное население изгоняет из очереди и избивают и говорят: “Из-за вас у нас ничего не стало, вам недолго осталось жить”»[114].
В 1940 году Серов стал соучастником одного из самых отвратительных сталинских преступлений — бессудного массового расстрела поляков — военнопленных и гражданских лиц. Позднее вся эта история получила название «Катынского дела» по наименованию местности под Смоленском, где впервые найдены останки расстрелянных. Но расстрелы проходили и на Украине. За эту часть операции отвечал Серов. Еще 14 декабря 1939 года он рапортовал Берии о проведенных чекистами Украины дополнительных арестах 1057 польских офицеров, кого не успела взять в плен Красная армия. В этот момент в Старобельском лагере военнопленных уже содержались 3878 польских офицеров, взятых в плен ранее[115]. На основании решения сталинского Политбюро от 5 марта 1940 года практически все они были расстреляны. Расстрелы узников Старобельского лагеря происходили в апреле – мае 1940 года во внутренней тюрьме НКВД в Харькове, и общее число расстрелянных там польских офицеров составило 3820 человек[116].
Когда в 1943 году мир узнал об этом преступлении, советская пропаганда поспешила возложить вину на гитлеровцев.
Позднее Серов, уже будучи председателем КГБ, высказал недовольство чекистами, не сумевшими скрыть следов преступления: «С такой малостью справиться не смогли, — в сердцах проговорился он. — У меня на Украине их [расстрелянных поляков. — Н. П.] куда больше было. А комар носа не подточил, никто и следа не нашел…»[117] На самом деле Москва активно помогала Серову в 1940 году в организации и проведении расстрелов поляков.
В мемуарах Серов пишет о Катынском преступлении в весьма завуалированной форме. Он постоянно выпячивает Богдана Кобулова как виновника этой акции. Когда в 1943 году поднялся шум вокруг Катыни и советская сторона пыталась загасить его с помощью фальшивого заключения комиссии Бурденко (январь 1944 года), Серов как будто испытал разочарование. Он пишет: «И тут жирный Кобулов отделался испугом»[118]. Возможно, это своего рода подсознательная досада на тех, кто втравил его самого в кровавое преступление. Досада, сконцентрированная на Кобулове — члене тройки НКВД, выносившей решения о расстрелах. Но Серов не мог не знать — решение было принято Сталиным и утверждено Политбюро[119].
Для организации выселения семей польских офицеров и арестованных граждан Польши, чьим делам предстояло попасть на организованную по решению Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 года «тройку» для вынесения решения о расстреле, — в Белоруссию и на Украину в помощь местным работникам НКВД были направлены дополнительные силы. Приказом НКВД СССР № 00308 от 7 марта 1940 года во всех западных областях УССР и БССР для руководства выселением организовывались «оперативные тройки», в состав которых включали по одному представителю центрального аппарата НКВД[120]. Кроме того, приказ НКВД СССР № 00342 от 20 марта 1940 года для быстрого оформления дел на гражданских лиц, кого согласно тому же решению Политбюро (от 5 марта 1940 года) намечалось расстрелять, направлял во все западные области УССР и БССР специальные «оперативночекистские группы», состоящие в основном из работников следственных подразделений центрального аппарата[121]. Эти «оперативно-чекистские группы» и формировали списки и дела намеченных к расстрелу польских граждан, чьи имена войдут в так называемые «украинский» и «белорусский» списки в рамках Катынского преступления. Первоначально срок их командировки устанавливался в один месяц. На деле выехавшие в марте 1940 года в Белоруссию и на Украину московские следователи осуществляли свою работу (дополнительные аресты и оформление следственных дел для направления на рассмотрение в Москву) в течение почти двух месяцев. Так, знаменитый следователь Родос пробыл во Львове с «оперативной бригадой НКВД» 2 месяца, и лично Серов наградил его за работу именными часами[122]. Для размещения вновь арестованных требовались места в тюрьмах. Берия 22 марта 1940 года выпустил на этот счет специальный приказ № 00350, в котором требовал от Серова вывезти из тюрем западных областей 3 тысячи уже арестованных в тюрьмы центральных областей Украины[123].
Под непосредственным руководством Серова в 1940 году проведены 3 волны массовых депортаций населения из западных приграничных районов Украины. Выселялись в глубь страны (преимущественно в Архангельскую область, в Сибирь и Казахстан): в первую волну — «осадники и лесники»[124] в феврале 1940 года (порядка 88 тыс. чел.), во вторую волну — члены семей военнопленных польских офицеров, репрессированных представителей госаппарата, крупных землевладельцев, промышленников и проститутки в апреле 1940 года (порядка 29 тыс. чел.), в третью волну — беженцы в июне 1940 года (порядка 51 тыс. чел.)[125]. По оценке историков, эти депортации вместе с арестами и расстрелами в рамках Катынского преступления привели к тому, что на отторгнутых у Польши землях «польской администрации, польской армии и польской интеллигенции более не существовало»[126]. Серов разработал и утвердил инструкцию о порядке выселения, которая была одобрена в Москве и сочтена столь хорошей, что впоследствии применялась при массовых выселениях и арестах в Литве, Латвии, Эстонии в июне 1941 года[127].
Летом 1940 года Серов с группой работников НКВД Украины организует массовые аресты в Кишиневе и на всей территории Бессарабии. С передовыми частями Красной армии Серов пересек границу Румынии ранним утром 28 июня 1940 года. До организации аппарата НКВД Молдавии в Кишиневе Серов был старшим оперативным начальником по линии НКВД и отвечал за проведение репрессий. Он пробыл там два месяца и успел немало сделать.
Приказ наркома внутренних дел УССР И.А. Серова об аресте помещиков и представителей бывшей румынской администрации и об изъятии ценностей. 18 июля 1940.
[ГДА СБУ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 0436. Л. 66–67]
Населению Кишинева и окрестностей быстро дали понять, что такое советская власть — это отъем ценностей и арест их владельцев. Серов 18 июля 1940 года подписал приказ об аресте помещиков, директоров банков, коммерсантов и изъятии у них валюты и ценностей[128].
Удивительно, как быстро Серов освоил и лексикон, и приемы чекистского ведомства. Еще год назад его угнетала мысль, что он не имеет знаний о «чекистских делах и никакого опыта и навыков»[129]. И вот он вполне профессионально штампует приказы — «тщательный учет лиц указанных категорий», «установочные данные», «оперативное обслуживание». Осенью 1939 года Серов пишет еще весьма общие резолюции на отчетах оперативных групп: «Выводы слабы, можно было бы более подробно изложить недостатки»[130]. Но уже в декабре 1940 года на совещании в Харькове весьма профессионально дает рекомендации: «развернуть вербовки целевой и квалифицированной агентуры» и «практиковать вербовки на базе использования компрометирующих материалов»[131]. И тут же нацеливает на конкретные направления работы, например, в литературных учебных заведениях: «обратить внимание на выявление фактов националистических трактовок разных исторических фактов, произведений искусства…»[132] Да, Серов довольно быстро вник в дело и проникся чекистским духом.
Помимо Серова и его аппарата НКВД в Молдавии, нашлось кому брать валюту и ценности. Кое-кто обратил внимание на банки раньше него. Но это была чистая самодеятельность — и, кстати, наказуемая. Начальника Особого отдела НКВД Одесского военного округа Н.А. Королева сняли с должности за «попустительство» своим сотрудникам, в результате чего оказались незаконно израсходованы «трофейные деньги» в размере 238 тысяч румынских лей[133]. Серов о таких подвигах пока не помышлял. Он на страже общественных интересов и еще далек от «трофейной» романтики. Но все впереди.
Н.А. Королев.
[РГАСПИ]
В 1939–1940 годах центр тяжести проведенных под руководством Серова репрессий — в западных областях Украины. Общий же итог его деятельности на посту наркома внутренних дел УССР таков: арестовано в 1939 году — 11 744 чел. (из них в западных областях — 9286), в 1940-м — 49 702 (из них в западных областях — 45 365)[134]. Вполне понятно — большинство арестованных в 1939 году составили поляки. Но уже в следующем 1940 году заметно выросла доля украинцев и евреев[135].
Украинский период работы Серова продолжался до февраля 1941 года. Его акции в глазах Сталина постоянно растут. В январе 1941 года от Ворошиловградской области УССР он доизбран в состав депутатов Верховного Совета СССР 1-го созыва. Описание его овеянного героикой жизненного пути, снабженное парадным портретом, в день выборов — 5 января 1941 года — поместила на своих страницах районная газета «Вперед»[136]. Серов прочно входит в высший круг советской и партийной номенклатуры, 20 февраля 1941 года на XVIII Всесоюзной партийной конференции ВКП(б) его избрали кандидатом в члены ЦК ВКП(б).
В знак признания его заслуг в проведении карательной политики на Украине Серова после выделения из НКВД СССР самостоятельного Наркомата государственной безопасности назначили 25 февраля 1941 года первым заместителем наркома госбезопасности СССР. Наркомом 3 февраля был назначен ближайший соратник Берии — Всеволод Меркулов. Ранее, 26 апреля 1940 года, Серов получил свой первый орден Ленина, а 28 мая 1941 года — знак «Заслуженный работник НКВД».
В.Н. Меркулов.
[Огонек. 1941. 25 февраля. № 6]
Нарком госбезопасности Меркулов 16 мая 1941 года направил в ЦК ВКП(б) проект постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О мероприятиях по очистке Литовской, Латвийской и Эстонской ССР от антисоветского, уголовного и социально опасного элемента». Согласно этому постановлению предполагалось, что для проведения арестов и выселения в Прибалтику отправится сам нарком Меркулов, а вместе с ним его первый заместитель Серов и заместитель наркома внутренних дел Абакумов[137]. Здесь, пожалуй, впервые пересеклись пути Серова и Абакумова. В дальнейшем им суждено было стать заклятыми врагами. Серову Абакумов сразу не понравился: «это был барин, малограмотный пижон, вышедший в “люди” на следственных делах… и больше всего — битьем заключенных»[138]. Серов вспоминал: «В Риге мы с Абакумовым дважды поругались. Он нажаловался на меня Берия, что я не даю ему работать»[139].
В.С. Абакумов. 1936.
[РГАСПИ]
В.С. Абакумов. 1938.
[РГАСПИ]
Трудно рационально объяснить их внезапно возникшую неприязнь друг к другу. Раньше они могли мельком встречаться на оперативных совещаниях в НКВД в Москве, но не сталкивались близко по работе. Они примерно равным образом росли в званиях, а в 1941 году оба стали заместителями союзных наркомов. Казалось бы, какая тут зависть? Вероятно, их разделяло то, что можно назвать отличием по социальным и психофизиологическим критериям. Они были антиподами. Абакумов — сын кочегара и прачки, типичный люмпен — малообразованный, но в то же время рослый, физически крепкий и франтоватый. И, с другой стороны, Серов — небольшого роста и небогатого телосложения, крестьянский сын из семьи с достатком, получивший к тому же высшее образование и довольно скромный при этом. «Шибко грамотный» хлюпик-интеллигент, мог сказать о нем Абакумов.
Позднее, Серов в своем заявлении Сталину 31 января 1948 года расскажет о возникновении этой вражды, так и не объяснив ее причину: «Абакумов в отношении меня затаил злобу еще с 1941 года, когда мы вместе были в Прибалтике на операции. Затем с годами совместной работы эта злоба перешла в ненависть…»[140]
На кого предстояло обрушиться репрессиям в Прибалтике? Об этом писал Меркулов в своем указании в Литву 19 мая 1941 года[141]. В ходе намеченной операции должны были пострадать: члены политических партий и национальных организаций, не принявших советскую власть, в том числе русские белогвардейцы; бывшие полицейские; крупные чиновники; помещики и фабриканты; офицеры, в том числе бывшей польской армии; уголовный элемент и проститутки. Всех их надлежало предварительно «взять на учет» и обеспечить «подбор необходимого компрометирующего материала». Мало того, согласно указанию Меркулова, на учет следовало взять и членов их семей (для выселения). И здесь повторялся репрессивный сценарий социально-классовой чистки, реализованный в 1939–1941 годах на отторгнутых у Польши и Румынии землях.
Стоит отметить, в сопроводительной записке № 1667/м от 16 мая 1941 года Меркулов писал о мероприятиях «по очистке Литовской ССР от антисоветского, уголовного и социально опасного элемента», но при этом приложил проект постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР, касающегося трех республик — Литвы, Латвии и Эстонии[142]. Распространение первоначальной идеи провести репрессивную кампанию в наиболее неблагополучной Литве — на Латвию и Эстонию вполне логично для Кремля. Советизация по-сталински должна была иметь равномерный характер и без каких-либо территориальных исключений.
Всю операцию по проведению арестов и выселения планировалось уложить в три дня. Судя по документам, первоначальные подсчеты «контингентов», подлежащих репрессиям, были готовы 5 июня 1941 года и по трем республикам составили 39 395 человек[143]. Меркулов, Серов и Абакумов выехали в Ригу. Серов отбыл туда, успев накануне отъезда 5 июня утвердить обвинительное заключение по делу арестованного академика Вавилова[144]. В своих мемуарах он стыдливо умалчивает об арестах, эшелонах и прочем, чем ему пришлось заниматься. Он лишь пишет о «разоружении офицеров» национальных воинских частей[145]. В действительности он погрузился и в планирование арестов, и в организацию депортаций из республик Прибалтики. На имя Серова и Абакумова в Ригу 13 июня была направлена разнарядка с перечнем эшелонов и станций назначения для вывоза арестованных и депортируемых[146]. А докладную записку № 2288/м об окончании операции и ее итогах 17 июня Меркулов адресовал Сталину, Молотову и Берии. Согласно отчету, в ходе этой операции в Литве, Латвии и Эстонии репрессированы (депортированы) — 40 178 человек (из них 14 467 арестованных)[147]. т. е.показатели проведенных репрессий вполне соответствовали первоначальному плану.
Серов использовал пребывание в Прибалтике для поездки к границе и осмотрел демаркационную линию, отметив неприветливость и даже враждебность немцев. В Москву Серов и Абакумов возвратились разными самолетами[148].
Итак, канун войны застал Серова за вполне «мирным» занятием. В июне 1941 года он проводил массовые аресты и выселение граждан из Литвы, Латвии и Эстонии.