Это был привет из прошлого. Бывший подчиненный Серова — заместитель начальника Управления внутренних дел СВАГ А.И. Шкварин — написал в марте 1961 года многостраничное письмо на имя Хрущева, в котором жаловался на обрушившиеся на него по вине Серова беды и рассказал историю уникальных ювелирных ценностей, оказавшихся в распоряжении подчиненных Серова. «В середине 1946 г., — писал Шкварин, — немецкой полицией были изъяты ценности, принадлежавшие графине Агате Прусской, и привезены в Берлин в Управление Внутренних Дел СВАГ и сданы лично генерал-майору Малькову П.М. Среди изъятых ценностей были две платиновые диадемы, усеянные сотнями бриллиантовых камней»[1182]. По словам Шкварина, он видел эти диадемы — ему их демонстрировал Мальков. А вот потом случилось явное нарушение правил: вместо того чтобы сдать ценности, их продолжали хранить в УВД СВАГ. Выяснилось это в начале 1948 года после ареста начальника финотдела УВД. У него в сейфе обнаружились те самые драгоценности, но среди них только одна платиновая диадема[1183]. Арестованный начальник финотдела, уточняет Шкварин, ранее находился в непосредственном подчинении у Серова и часть ценностей передал Афонину — адъютанту Серова[1184]. Шкварин стал рассказывать об этом высокому начальству, и у него тут же появились большие проблемы. Для начала его уволили из МВД. В том же 1948 году дело дошло до ЦК, и была снаряжена комиссия из Москвы для проверки положения дел. Факты систематических хищений ценностей подтвердились[1185].
А.И. Шкварин. 1954.
[РГАСПИ]
В.Н. Афонин.
[РГАСПИ]
В письме Шкварина о ценностях написано все складно, и проведенная тогда же проверка ЦК все подтверждает, но нет прямых фактов, что платиновая диадема попала именно к Серову. Да Шкварин и не утверждает этого, он лишь пишет, что все его дальнейшие злоключения были местью Серова за то, что он рассказал о «секретно хранимых» ценностях[1186].
А дальше жизнь Шкварина покатилась под откос. Он, оказывается, был соседом Серова — жили на одной лестничной площадке в доме 5 по улице Белинского в Москве. И вот, как сказано в письме, Серов осенью 1952 года добился, чтобы Шкварина с семьей выбросили на улицу: «В осеннюю стужу и слякоть, по его настоянию, я был выброшен с больной матерью, женой и племянницей буквально на улицу. 3 дня мокли под дождем мебель, носильные вещи и книги. Вот до какой мерзости мог дойти Иван Александрович Серов в коварной мстительности и злобе»[1187]. Более того, Шкварин утверждал: «По его, Серова, указанию в 1952 году у меня были похищены партбилет, паспорт, деньги и вещи»[1188].
Шкварин не сообщает подробностей, где и как он потом жил, он лишь пишет: «Все мои сбережения иссякли, вещи распроданы. Любимые и дорогие мне близкие люди — мать, братья, сестра, сын, жена — умерли»[1189]. В ноябре 1960 года многочисленные обращения Шкварина наконец дали результат. Его вопросом заинтересовались в КГБ, и председатель Шелепин удостоил его личным приемом 18 марта 1961 года. Вероятно, Шелепин попросил Шкварина изложить все его мытарства письменно и рассказать историю драгоценностей еще раз. В апреле Шелепин направил это письмо Хрущеву.
Рапорт А.И. Шкварина на имя А.Н. Шелепина. 21 марта 1961.
[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 310. Л. 154]
Письмо А.Н. Шелепина Н.С. Хрущеву с обращением А.И. Шкварина. 6 апреля 1961.
[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 310. Л. 153]
Письмо А.Н. Шелепина в ЦК КПСС об обращении А.И. Шкварина. 25 мая 1961.
[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 310. Л. 152]
Шелепин помог Шкварину восстановить документы, выправить пенсию и обещал от имени КГБ предоставить однокомнатную квартиру. Но главная и волновавшая всех тема — о Серове и «драгоценностях принцессы» — как-то зависла. Шелепин скупо сообщил в ЦК, что КГБ не стал заниматься проверкой этих фактов и проводить расследование. Интересно почему? Может быть, ждал команды сверху? Уж больно дело тонкое, а Серов пока еще член ЦК КПСС, какая-никакая — все же номенклатура. Но, тем не менее, густая тень на Серова опять была брошена.
А.Н. Шелепин.
[Из открытых источников]
А.Н. Шелепин.
[Огонек. 1968]
А Шкварин в том же году ушел из жизни. Выяснить, как это случилось, по доступным источникам не удалось. Известно лишь, что его партийные документы погашены в ноябре 1961 года как на умершего. Но была ли его смерть естественной или насильственной — тайна, покрытая мраком. И опять странное совпадение: как ранее с сыном Дудорова, несчастье случилось с очередным разоблачителем Серова.
В октябре 1961 года Серов участвовал в работе XXII съезда КПСС лишь в качестве делегата с совещательным голосом.
Его не собирались оставлять в ЦК нового состава. Он наблюдал падение «старой гвардии»: Игнатова, Аристова, Фурцевой, не избранных в Президиум ЦК, и недоумевал, что «на фоне провалов» в КГБ Шелепина избрали секретарем ЦК, а «пройдоху» Аджубея — сразу в члены ЦК, минуя кандидатский стаж[1190]. Порадовался Серов, когда узнал, что его недруг Н.Р. Миронов избран всего лишь членом Центральной ревизионной комиссии КПСС, и искренне посочувствовал Фурцевой, чуть не наложившей на себя руки, когда ее не избрали членом Президиума ЦК: «…не надо было так с женщиной играть. Сидела секретарем парткома Москвы, и хорошо. Зачем двигать до неба, а затем опускать без ступенек на землю»[1191]. В образности Серову не откажешь. Он и представить себе не мог, как скоро его самого «без ступенек» и гораздо круче будут опускать на землю. О вновь назначенном председателе КГБ В.Е. Семичастном Серов пишет: «характерная особенность у нынешних молодых руководителей — это показная любезность и внутреннее враждебное поведение» — и удивляется, «откуда эта гадость у них взялась»[1192].
В разгар «Карибского кризиса» Серов сетует: «Дошло до того, что Шелепин приказал Семичастному скрыть от Хрущева информацию по линии особых отделов о неготовности ядерных ракет на Кубе до достижения договоренностей между Кастро и Микояном. Это наглое ничтожество Семичастный в такой опасный для страны час пошел на обман»[1193].
Это интересное наблюдение. Обман начальства и пускание пыли в глаза — характерный штрих в деятельности советской номенклатуры. Владимир Семичастный действительно вспоминал один очень неприятный для него разговор с министром обороны Малиновским, когда выяснилось через работников особых отделов КГБ, что часть ядерных ракет в округах все еще не поставлена на боевое дежурство, тогда как в ЦК военные уже отрапортовали о полной готовности. Малиновский просил Семичастного не поднимать этот вопрос и заверял — через пару недель «все поставим»[1194].
К концу 1962 года отношения Серова с Хрущевым окончательно расстроились, он не мог добиться у него аудиенции, вокруг выросла стена, воздвигнутая «недругами». Серов пишет: «Шелепин и Семичастный с ноября, сразу после кризиса, закрыли мне прямой выход на Хрущева. Один раз я попал к нему на дачу, но он был пьян, раздраженный, цеплялся не по делу, и находившийся там Захаров посоветовал мне уехать. Я чувствовал, что Шелепину и Семичастному удалось настроить его против меня»[1195].
Конечно, возраст и укрепившаяся с годами властная категоричность мешали Серову. Испарились его былые коммуникабельность и умение располагать к себе людей. Резко и уничижительно отзываясь в своих записках о зяте Хрущева Аджубее: «проходимец, алкоголик и авантюрист»[1196], Серов совсем забывает, как в свои более молодые годы вполне терпимо смотрел на пьяные и вздорные выходки Василия Сталина. Серов и сам был вхож в его круг, бывал у него в гостях и полагал — такая дружба полезна, почитал за честь[1197]. Теперь же он сетовал на молодежь вокруг Хрущева, не находя с ней общего языка. Что ж — уходящая натура.