Разоблачение культа Сталина, реабилитация и возвращение репрессированных создали новую политическую обстановку в стране. Процесс, получивший название хрущевской «оттепели», набирал обороты[970]. Люди стали чувствовать себя свободнее и смелее. Политические споры и дискуссии велись порой в опасном для правящей партии ключе. Есть свидетельства о том, что Серов, собирая по заданию Хрущева разоблачительный материал о Сталине, пытался убедить его «не слишком критиковать нашего бывшего вождя». Однако Хрущев не стал его даже слушать. В своем кругу Серов высказывался в том духе, что критика Сталина обернется против самого Хрущева, а его выступление на ХХ съезде — серьезная ошибка[971].
На публике Серов держался молодцом. Он знал, как надо отвечать на каверзные вопросы о «культе личности». После ХХ съезда ему поручили выступить на партийно-хозяйственном активе оборонного Научно-исследовательского института № 88 с докладом об итогах съезда. Из зала, потрясенного услышанным о Сталине и его преступлениях, вдруг раздался громкий вопрос: «Какое право вы имеете говорить о злодействе Берии, если были его заместителем?» Серов не растерялся: «Я во многом виноват, но виноваты и вы, все здесь сидящие. Вы разве не славили Сталина на всех своих собраниях? А сколько раз каждый из вас вставал и без устали аплодировал, когда упоминали имя Сталина на ваших конференциях и собраниях? Теперь партия хочет освободиться от этого культа. Всем нам трудно, и не будем предъявлять счета друг другу»[972].
Первым тревожным сигналом послужили массовые беспорядки в Тбилиси в марте 1956 года. И хотя они, казалось бы, прошли под лозунгами консервативного неприятия критики Сталина, все же имели явную национальную подоплеку. Не менее тревожными для Серова стали и события в Грозном в августе 1958 года. К этому времени уже была восстановлена национальная автономия чеченцев и ингушей, а сами они возвращены в республику. Однако в этих событиях до сих пор много неясного. Понятно, что зарождение недовольства и начало выступлений могли быть вполне стихийными, но их дальнейший ход и перерастание в массовые беспорядки безусловно контролировались госбезопасностью. В последних исследованиях историков весьма справедливо высказываются догадки о «направляющей руке КГБ» и о «провокационном использовании агентуры»[973].
Если это так, то трудно сказать, какую цель преследовал Серов. Вряд ли он нуждался в лишних доказательствах своей нужности на посту председателя КГБ. Между тем события в Грозном стали предметом рассмотрения на сентябрьском (1958 года) пленуме ЦК КПСС. И сообщение о них сделал выезжавший разбираться на место секретарь ЦК Н.Г. Игнатов. Об особых отношениях Игнатова и Серова речь пойдет ниже. А пока заметим, что события в Грозном позволили Игнатову доложить на пленуме о «крупных ошибках» в работе Чечено-Ингушского обкома партии[974]. Вероятно, Игнатову в его политической борьбе подобные события только помогали. С другой стороны, для оправдания ужесточения курса лучшего предлога, чем массовые беспорядки, не найти — власть этого боялась пуще всего.
События в Тбилиси и нарастающее в стране свободомыслие заставили Серова действовать. Не дожидаясь каких-либо указаний сверху, 18 апреля 1956 года он обратился к А.И. Микояну и М.А. Суслову с письмом (№ 984-с), в котором сообщал о проведенных проверках местных органов КГБ, выявивших слабую организацию агентурно-оперативной работы по борьбе с вражескими элементами. Серов отмечал, что региональные КГБ «проявляют нерешительность в этом деле, объясняя сложностью обстановки на местах»[975].
В приложенном здесь же проекте письма говорилось, что в работе местных КГБ «не стало больше порядка», в то время как ЦК КПСС требует от КГБ «умелой организации борьбы с действительными врагами советского государства, совершенствования чекистской работы». Серов указывал, что враждебные элементы пытаются дискредитировать решения ХХ съезда, распускают провокационные слухи «для прикрытия своих антисоветских замыслов», пытаются «использовать проводимые партией мероприятия по ликвидации последствий культа личности» в своих целях, вовлекают во враждебную деятельность молодежь и т. д. При этом, отмечал Серов, некоторые оперативные сотрудники «утратили политическую остроту в работе, проявляют растерянность» и вместо привлечения к уголовной ответственности ограничиваются проведением профилактических мероприятий. В качестве рекомендации Серов писал, что КГБ не исключает возможности в отдельных случаях предупреждения некоторых лиц, уличенных во враждебных действиях (по несознательности), «но метод профилактики нельзя превращать в основу борьбы с подрывной деятельностью антисоветских элементов»[976]. С письмом, по соображениям Серова, следовало ознакомиться и первым секретарям обкомов, крайкомов и ЦК компартий республик.
Но Хрущев со скепсисом и даже благодушно отнесся к инициативе Серова: «Один раз у меня с Хрущевым был серьезный разговор насчет того, что некоторые лица, антисоветски настроенные, не только между собой, но и при других нередко выходят из рамок, как говорят, приличия и начинают ругать в присутствии других членов правительства и Президиума, а также советские порядки, в том числе и члены партии»[977].
Серов предложил наиболее активных критиков вызывать в КГБ, предупреждать, «а если они не перестанут, тогда кое-кого, может быть, и судить»[978]. Но Хрущев отмахнулся: «царя тоже ругали». Ну да, подумал про себя Серов, «царя ругали, ругали, да и расстреляли, а нам-то нельзя до этого доводить»[979].
Инициатива Серова получила развитие лишь после того, как события в Венгрии приняли весьма угрожающий характер. На этом фоне и происходящее внутри СССР стало выглядеть более тревожным. 3 ноября 1956 года Серов направил в ЦК КПСС письмо (№ 2526-с), в котором сообщал, что в Прибалтике и в западных областях Украины «несколько оживилась активность контрреволюционных националистических элементов, особенно за счет лиц, возвратившихся из мест заключения после отбытия наказания»[980]. В связи с этим Серов просил выделить в распоряжение КГБ мобильные войсковые отряды для наведения порядка «в тех случаях, когда будут возникать отдельные антисоветские проявления». Отряды численностью 1800–2000 человек каждый Серов планировал разместить в Прибалтике, на Украине, в Закавказье и других регионах.
И хотя Серов ни словом не обмолвился о необходимости разъяснять что-то местным КГБ, его апрельская инициатива не была забыта партийной верхушкой. Президиум ЦК КПСС 10 ноября 1956 года принял решение (№ П54/Х), в котором Серову поручалось сформировать особый полк с дислокацией в Прибалтике. А вот второй пункт этого решения как раз и содержал поручение Беляеву, Фурцевой, Поспелову, Ивашутину и Руденко «на основе обмена мнениями на заседании Президиума ЦК разработать необходимые мероприятия по пресечению имеющих место вылазок антисоветских и вражеских элементов и свои предложения внести в ЦК КПСС»[981].
Н.И. Беляев.
[Из открытых источников]
Так механизм подготовки специального закрытого письма был запущен. Хотя теперь имелось в виду письмо не из КГБ, а от имени ЦК КПСС. Неизвестно каким образом к этому вдруг подключился Брежнев. 21 ноября 1956 года в Президиум ЦК КПСС обратились те, кому ранее поручался данный вопрос, но возглавлял список Брежнев, а уже за ним шли: Фурцева, Беляев, Поспелов, Руденко и Ивашутин. Они представили на рассмотрение проект письма ко всем партийным организациям о борьбе с антисоветскими вылазками[982]. Рассмотрев этот вариант письма и не удовлетворившись его содержанием, Президиум ЦК КПСС 6 декабря 1956 года вынес следующее решение (№ П62/1): поручить комиссии во главе с Брежневым с включением в нее Маленкова и Аристова на основе обмена мнениями доработать проект письма и разработать проект закона о порядке ведения следствия и рассмотрения дел на лиц, ведущих антисоветскую и враждебную работу[983]. В ходе обсуждения проекта признали необходимым «усилить его в партийном отношении», а Хрущев, когда речь зашла об освобожденных из лагерей, заметил: «Некоторые не заслуживают»[984]. В тот же день свои замечания к проекту письма передал в комиссию А.И. Кириченко[985].
14 декабря Президиум ЦК КПСС вновь рассматривал проект письма (№ П64/XLШ), принял его за основу, внес поправки и поручил окончательно отредактировать[986]. Наконец, 19 декабря 1956 года письмо «Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов» было утверждено Президиумом ЦК КПСС (решение № П66/9) и разослано местным парторганизациям[987]. В итоге преследование людей, высказывающих крамольные взгляды, поставили на поток[988]. А на местах партийные органы зорко следили за тем, чтобы КГБ не дремал.
В 1956 году Серов принял активное участие в подавлении народного восстания в Венгрии. Его вызвали на заседание Президиума ЦК КПСС 23 октября 1956 года и срочно направили в Будапешт. Туда же отправили Микояна и Суслова. Серов вылетел утром 24 октября вместе с группой высокопоставленных работников КГБ[989]. Ознакомившись с обстановкой, Серов на заседании с венгерским руководством вечером того же дня заявил: «С повстанцами надо кончать», — и потребовал принять решительные меры. На следующий день Серов инструктировал работников МВД Венгрии и предпринял вылазку в город на бронетранспортере, но был обстрелян[990].
В последующие дни, пишет Серов, он убедился — премьер Имре Надь «сам руководит повстанцами». Утром 28 октября Серов поделился своим открытием с Микояном и Сусловым[991]. Вечером Серов с Микояном пытались объясниться с Надем. Надь и другие члены венгерского руководства уверяли, что сами справятся с обстановкой, и просили вывести советские войска из Будапешта. Между тем в городе продолжалась стрельба. Связались с Москвой, и Микоян сказал Серову: «Никита посоветовал принять предложение венгров»[992].
Кремль был вынужден согласился на линию умиротворения, проводимую правительством Надя, — обещание реформ, рабочие советы. Но ситуация уже не контролировалась Надем[993]. А по мнению Серова, Надь развернул «предательскую деятельность», и ситуация только ухудшалась: «Члены политбюро капитулировали и бросились убегать, кто куда мог, но в основном побежали в наши военные штабы. Сотрудники органов госбезопасности Венгрии тоже разбежались». Серов вылетел 30 октября в Москву.
На заседании Президиума ЦК КПСС 1 ноября 1956 года, когда обсуждалась обстановка в Венгрии, Серов высказался наиболее воинственно: «Надо решительные меры принимать. Оккупировать надо страну»[994]. На следующий день был выработан план действий. Военная часть операции получила кодовое название «Вихрь»[995].
Группа из семи генералов КГБ во главе с Серовым отправилась из Москвы с Центрального аэродрома 3 ноября 1956 года и прибыла в Будапешт на военный аэродром Теккель[996]. Там же, на аэродроме, Серов провел оперативное совещание и определил, кто из генералов возглавит конкретные оперативные секторы КГБ. Он не стал изобретать велосипед. Привычная ему форма организации органов госбезопасности — оперсекторы. Они отвечали за проведение агентурно-оперативной работы, намечали «контингент для изъятия и изоляции», а аресты проводились силами особых отделов воинских частей Советской армии.
В полночь с 3 на 4 ноября 1956 года в зал переговоров советской и венгерской делегации на советскую военную базу Текел близ Будапешта прибыл Серов и объявил об аресте всех членов венгерской делегации, включая министра обороны Павла Малетера и начальника Генштаба Иштвана Ковача[997]. В Москву Серов вернулся 1 декабря 1956 года. За карательную экспедицию в Венгрии Серов получил прозвище «будапештского палача» и… орден Кутузова 1 степени. Конечно, в печать указ о его награждении не попал[998].
Награды за подавление народного восстания в Венгрии посыпались как из рога изобилия. Основной контингент отличившихся — в армии, КГБ и МВД. В мирное время давали полководческие военные ордена. Высшей награды — ордена Ленина — было удостоено 38 человек, орден Красного Знамени получили 574 человека, орден Кутузова 1 степени –7 человек, орден Богдана Хмельницкого 1 степени — 8 человек, орден Суворова 2 степени — 4 человека, орден Кутузова 2 степени — 18 человек, орден Богдана Хмельницкого 2 степени — 16 человек, и далее тысячи награжденных орденами и медалями более низких степеней[999].
«Смежные ведомства» — КГБ и МВД — вновь встали на тропу войны, как десять лет тому назад при Абакумове. Человек, с которым Серов много лет проработал бок о бок, являвшийся до 1954 года его начальником, — министр внутренних дел Круглов — неожиданно в январе 1956 года потерял свой пост. Серов счел, что с ним «расправились» как с креатурой Маленкова, вменив ему в вину «в общем мелкие эпизоды»[1000]. Вместо него на должность министра внутренних дел был назначен партийный выдвиженец и хорошо знакомый Хрущеву заведующий Отделом строительства ЦК КПСС Н.П. Дудоров. На новой должности он тут же взялся за дело, активно предлагая различные нововведения и пытаясь усилить влияние своего министерства.
Воочию столкнувшись с косностью и консерватизмом Серова, Дудоров был обескуражен. Проводимая в стране политика освобождения ссыльных и их возвращения в родные места не вызвала у Серова безоговорочной поддержки. Дудоров обратился 12 марта 1956 года в ЦК КПСС с письмом, в котором говорилось об отмене указа Президиума Верховного Совета СССР от 10 марта 1948 года «О направлении особо опасных государственных преступников по отбытии наказания в ссылку на поселение в отдаленные местности СССР» и о том, что МВД считает необходимым ускорить рассмотрение вопроса о семьях украинских и белорусских националистов, освобождаемых из ссылки. Дудоров писал: «С этим мнением согласны т.т. Руденко Р.А. и Горшенин К.П. Председатель Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР тов. Серов И.А. это письмо не подписал, мотивируя необходимостью обсудить этот вопрос в ЦК КПСС в присутствии тов. Кириченко А.И.»[1001].
Вышколенный в традициях аппарата ЦК Дудоров столкнулся с примером вопиющего своеволия. Как это так — все согласны, а Серов, видите ли, нет! Упорствует. Для пущей убедительности Дудоров приложил не подписанное Серовым письмо, где зиял пробел под его фамилией[1002].
Послесъездовские шатания убедили Серова, что не время либеральничать. Надо вновь натягивать вожжи и укреплять «режим». В штыки встретил Серов и предложения нового министра внутренних дел Дудорова по реформированию исправительно-трудовых учреждений.
Н.П. Дудоров.
[Из открытых источников]
Л.И. Брежнев.
[Из открытых источников]
Дудоров хотел, по примеру западных стран, ликвидировать лагеря и перевести подавляющее большинство заключенных для отбытия наказания в тюрьмы. Его предложение всполошило не только Серова, но и секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева, разбиравшего этот вопрос. Смысл их возражений сводился к тому, что в предложениях Дудорова якобы игнорировался «важнейший фактор перевоспитания» — «общественно полезный труд», а затраты, необходимые на реализацию проекта (увеличение существующего количества тюрем в 6 раз), непосильны для государства. Насторожило партийное руководство и другое предложение Дудорова — о содержании заключенных в исправительно-трудовых колониях в тех же местностях, где они осуждены. Это потребовало бы развертывания колоний в тех регионах, где их не было, что, по мнению критиков проекта, создало бы видимость «наличия в СССР огромного количества мест заключения» и сильно подпортило имидж социалистического государства[1003].
Но следующая инициатива Дудорова особенно возмутила Серова. Немыслимое дело: Дудоров предложил передать в МВД из КГБ 7-е управление (наружное наблюдение), 9-е управление (охрана руководителей) и 10-е управление (Комендатура Московского Кремля), мотивировав это имеющейся двойственностью в управлении организацией общественного порядка, и приводил в пример неразбериху и столпотворение, возникшее на улицах Москвы при встрече вернувшихся из Великобритании Хрущева и Булганина[1004]. И все это уже было когда-то. Только теперь не Серов обвинял Абакумова, а Дудоров пенял Серову, что переодетые в милицейскую форму чекисты ведут себя как-то не так. Серов 17 мая 1956 года написал докладную записку в Президиум ЦК КПСС с резкой отповедью Дудорову в его притязаниях и претензиях к КГБ. Вместе с Серовым записку подписали его первый заместитель К.Ф. Лунев и начальник 9-го управления В.И. Устинов, надо полагать, не меньше шефа негодующие от наглого демарша Дудорова[1005].
В записке три высокопоставленных руководителя КГБ с нескрываемым раздражением писали: «В заключение считаем необходимым обратить Ваше внимание на совершенно необоснованное заявление т. Дудорова, что органы КГБ пользуются каким-то особым положением»[1006]. Конечно, передачи традиционных направлений деятельности и функций из КГБ в МВД не произошло. Но серьезного врага Серов себе нажил.
Д.А. Налбандян. «Встреча руководителей партии и правительства с творческой интеллигенцией». 1957.
[Из открытых источников]
В мае 1957 года на встрече с писателями Хрущев угрожающе заявил, «что, если кто думает сделать так, как в Венгрии, в порошок сотрем»[1007]. Развивая эту мысль, он пояснил: «Ведь началось же с писателей… а надо было бы троечку писателей из клуба писателей Будапешта посадить в тюрьму… они бы отсидели, успокоились, и все вошло бы в колею»[1008]. Серов чутко уловил новую установку, и 1957 год стал рекордным по числу проведенных КГБ арестов. По официальной судебной статистике, за «контрреволюционные преступления», расследованные госбезопасностью, было осуждено: в 1954 году –2142 чел., в 1955 году — 1069, в 1956 году — 623, в 1957 году — 2498, в 1958 году — 1545 и, для сравнения, в 1959 году –992 человека[1009].
Вместе с тем следственная работа оставалась «узким» местом. В деятельности КГБ по-прежнему допускалось немало необоснованных арестов. Безотказно срабатывал чекистский инстинкт, выработанный еще в сталинские годы, — сначала арестовать, а уж потом разбираться. Назначенного в марте 1955 года нового начальника Следственного управления КГБ М.П. Малярова Серов сразу же невзлюбил и всячески третировал. Ему казалось, что Маляров подозрительно часто наведывается с докладами в ЦК КПСС и прокуратуру[1010]. В феврале 1957 года Серов добился освобождения Малярова от работы в КГБ и перевода в Главную военную прокуратуру.
М.П. Маляров.
[РГАСПИ]
И.И. Бетин.
[РГАСПИ]
Маляров в долгу не остался. В ноябре 1957 года, по свежим следам пленума ЦК КПСС, изгнавшего из руководства маршала Жукова, он написал Хрущеву о попрании Серовым в Комитете госбезопасности «принципов коллективного руководства» и стремлении не только сохранить в руководстве комитета, но и повысить в должности и наградить явных «нарушителей социалистической законности». При этом Маляров назвал фамилии генерал-майора И.И. Бетина, генерал-лейтенанта П.В. Федотова и полковника Гнеушева, однако осторожно замечал: «Я понимаю, что всех нарушителей закона сейчас, может быть, и не следует наказывать, но убежден также и в том, что нет оснований выдвигать и награждать их…»[1011] В заявлении Малярова говорилось о чрезмерном честолюбии Серова и о том, что тот проявляет «грубость к подчиненным, администрирование, нетерпимость к критике.»[1012]
И, хотя никаких видимых и ощутимых последствий для Серова заявление Малярова не имело, «качество» оперативной и следственной работы постепенно росло. Если в 1956 году в территориальных органах КГБ было прекращено как на «необоснованно арестованных» 7,35% дел от общего числа арестованных, в 1957 году — 2,7%, то в 1958 году –1,92% (а в абсолютном выражении — на 32 человека)[1013].