Состоявшийся в июле 1953 года пленум ЦК КПСС помимо разоблачения Берии решил и другую важную задачу. Руководителей госбезопасности поставили на точно указанное им партийным руководством место в системе власти. Они не могли и не имели права хоть каким-либо образом вмешиваться в дела партии. Уроки пленума новое руководство МВД — Круглов и Серов — усвоило хорошо. Когда в декабре 1953 года в Москву из МВД Армении поступило спецсообщение о зафиксированных высказываниях жителей Еревана по поводу сменившего власть в республике ноябрьского пленума ЦК КП Армении, Круглов поспешил тут же одернуть республиканского министра внутренних дел, написав ему грозное предупреждение:
«…обращаю Ваше внимание на то, что сбор подобных сведений не вызывается необходимостью и не входит в функции органов МВД, установленные партией и правительством.
Прошу разъяснить руководящему и оперативному составу 6 спецотдела МВД Армянской СССР, что использование возможностей органов МВД для сбора каких-либо материалов о деятельности партийных органов противоречит постановлению июльского пленума ЦК КПСС. Примите необходимые меры к недопущению повторения подобных фактов»[952].
Присланное из Армении злополучное спецсообщение Круглов поспешил отправить назад.
Основной принцип взаимоотношений правящей коммунистической партии с органами ВЧК — КГБ был сформулирован уже на заре советской власти: «ЧК созданы, существуют и работают лишь как прямые органы партии, по ее директивам и под ее контролем»[953].
Этот же принцип находил постоянное подтверждение в директивных партийных документах, например в одобренном Сталиным незадолго до своей смерти постановлении ЦК КПСС от 4 декабря 1952 года «О положении в МГБ»[954]. Он был закреплен и в принятом в 1959 году «Положении о КГБ при СМ СССР»: «Комитет государственной безопасности работает под непосредственным руководством и контролем Центрального Комитета КПСС»[955]. И тут же говорилось о систематической отчетности КГБ перед партийными органами (ЦК КПСС, ЦК союзных республик, крайкомами, обкомами, горкомами и райкомами), но не перед органами Советов, которым согласно конституции принадлежала вся полнота власти в СССР. Здесь вполне очевиден антиконституционный характер полновластия КПСС и подчиненного ему КГБ.
Любопытно, что в 1958 году, в разработанной еще при Серове первоначальной редакции «Положения», статус КГБ определялся несколько иначе и точнее: «политические органы Коммунистической партии»[956], что явно перекликалось с еще сталинским определением ГПУ как «военно-политического трибунала»[957]. Но даже той степени откровенности, с которой декларировалась подчиненность партийным инстанциям, в принятом «Положении о КГБ» в послесталинскую эпоху постеснялись. И «Положение о КГБ» образца 1959 года оставалось совершенно секретным документом вплоть до 1991 года, пока не утратило силу.
В эпоху хрущевских разоблачений культа личности Сталина было принято утверждать, что в период массовых репрессий 1937–1938 годов органы НКВД вышли из-под контроля партии и именно этим вызваны многочисленные «эксцессы». Такая линия диктовалась желанием снять с партийных органов ответственность за террор, изобразить саму партию жертвой репрессий. Партийная пропаганда попросту отделяла Сталина (единолично контролировавшего органы госбезопасности) от партии. Сейчас, напротив, характерно выпячивание и подчеркивание руководящей роли ВКП(б) — КПСС в проведении репрессивного курса и изображение госбезопасности лишь послушным инструментом в руках партии.
В действительности все гораздо сложнее, и роль ВЧК — КГБ в различные периоды истории не может быть определена в строгих рамках подчиненности партии. Нельзя исключать и взаимовлияния. Если при жизни Сталина — а он установил свой единоличный контроль над ГПУ еще в 1922 году — систему можно описать как ось «диктатор — спецслужбы», то после его смерти Президиум ЦК как орган «коллективного руководства» задавал направление деятельности КГБ. Хотя при этом ряд вопросов председатель КГБ Серов обсуждал только с Хрущевым. То есть имело место постепенное возвращение старой схемы. Свидетельство тому — многочисленные упреки Хрущеву и Серову в июне 1957 года со стороны Молотова, Маленкова, Кагановича и других членов и кандидатов в члены Президиума ЦК КПСС[958].
Можно с уверенностью сказать, что после июньского (1957 года) пленума ЦК КПСС, осудившего так называемую антипартийную группировку, эпоха «коллективного руководства» постепенно сошла на нет. В дальнейшем в Президиуме ЦК, а с 1966 года в Политбюро ЦК КПСС лишь узкая группа лиц была посвящена в дела КГБ. И, конечно, непременным требованием стала личная преданность председателя КГБ (как правило, назначавшегося из числа кадровых партработников) генеральному секретарю ЦК. В то же время формальный контроль за госбезопасностью со стороны ЦК КПСС осуществлял Отдел административных органов. Но он лишь контролировал назначение и распределение кадров номенклатуры и морально-политическое состояние рядов КГБ, а также сигнализировал о настроениях и проступках чекистов. При этом административный отдел никогда не вырабатывал основ карательной политики, не задавал направлений репрессий, то есть почти не касался основ деятельности спецслужб — это оставалось прерогативой генерального секретаря и его Политбюро.
Несостоятельны и утверждения (характерные для историков из «органов»), будто запрет на вербовку партийных функционеров и проведение против них чекистских мероприятий неизбежно привел к тому, что «партийная номенклатура вышла из-под сферы оперативного контроля КГБ и получила благоприятные возможности для совершения различного рода безнаказанных правонарушений и коррупции»[959]. Отсюда же делается и вывод, будто «органы госбезопасности перестали использоваться для расправы с оппозицией в партии»[960].
Между тем кажущееся неравенство (по партийному признаку) граждан перед госбезопасностью вовсе не означало безнаказанности коммунистов. Они просто выделялись в особую касту, где разбор проступков и преступлений проводился меж собой без вынесения дел на публику. И существовала строгая иерархия партийных руководителей, принимавших решения о преследовании того или иного коммуниста согласно материалам, поступавшим из НКВД — КГБ. Так, о лицах из числа партийного и советского аппарата еще в январе 1952 года министр госбезопасности С.Д. Игнатьев писал: «Если от агентуры или из других источников в органы МГБ на указанных лиц будут поступать материалы инициативно, докладывать их Первым секретарям ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов ВКП(б) и поступать с такими материалами по их указанию»[961].
Серов, когда имел на то команду сверху, — проводил расследование, затрагивающее партийную номенклатуру, невзирая на ранги. Одно очень нашумевшее в свое время дело — тому пример. Вначале было слово. В Кремль Хрущеву пришло письмо от встревоженной матери, рассказавшей о том, что ее восемнадцатилетняя дочь забросила учебу и связалась с шестидесятилетним писателем Константином Кривошеиным, с которым проводит время на его квартире, даче, в ресторанах[962]. «Остальное Вам понятно», — писала мать, добавляя, что на квартире Кривошеина «настоящий притон», который посещают министр культуры Александров, академик Еголин и другие[963].
От Хрущева письмо попало в Комитет партийного контроля, а оттуда — на Лубянку. За дело взялись люди из КГБ. И уже Серов рапортовал запиской № 498-с от 25 февраля 1955 года лично Хрущеву о «недостойном поведении ряда работников»[964]. Серов сообщал, что Кривошеин 23 февраля арестован и выяснились подробности о салоне и приемах у него на московской квартире и на даче в престижном театральном поселке в Валентиновке, которые посещали Г.Ф. Александров в обществе артистки Ларионовой, заведующий отделом ЦК КПСС В.С. Кружков, член-корр. Академии наук А.М. Еголин и другие. Проводя расследование, Серов не щадил ни авторитет начальства, ни реноме литературного бомонда. Похвальная прямота и принципиальность!
Конечно, партия хотела от КГБ только правды. В то время ханжеская партийная мораль осуждала салонные формы времяпрепровождения и не принимала свободных нравов в организации досуга уставших от трудовых забот партийцев. Партийным патрициям не подобало посещать термы в обществе гетер. Оседлав тему, сотрудники КГБ попутно разгромили еще один элитарный салон. «Выявлен аналогичный притон» у директора автобазы № 1 Лурье, писал в ЦК Серов в записке № 905-с от 7 апреля 1955 года, куда захаживали творческие люди: композитор Богословский, диктор Левитан, киноактеры Бондарчук и Бернес[965]. О Богословском в письме говорилось и как о посетителе салона у Кривошеина[966]. Серов предлагал приговорить содержателей «притона» к пяти годам по статье 155 (содержание притона, сводничество) УК РСФСР[967]. Богема отделалась легким испугом, а Александров и номенклатурные деятели были наказаны по партийной линии со всей строгостью и лишились постов[968].
Что же касается якобы свертывания со стороны КГБ борьбы с партийной оппозицией, то и этот тезис легко опровергается. Известна роль КГБ в слежке и прослушивании телефонов и квартир изгнанных из ЦК КПСС (но пока еще не из партии!) Молотова, Кагановича, Маленкова, Жукова в период с 1957 по 1962 год[969]. Можно также вспомнить и ряд дел 1960–1980-х годов против бывших членов партии, а потом диссидентов, начинавших свою политическую деятельность с оппозиционных заявлений внутри партии, таких, как, например, Петр Григоренко, Леонид Петровский и др. Другое дело, что КГБ приступал к их оперативной разработке и преследованию вслед за партийными органами и после их исключения из партии. Но ведь не секрет и то, что материалы для исключения из партии предварительно накапливались в КГБ и докладывались партийным секретарям. Незыблемым в послесталинские годы оставался лишь принцип, когда партийный функционер мог быть арестован лишь после его исключения из партии.