Расследование дела Берии и многочисленные материалы о конкретных беззакониях и преступлениях, совершенных чекистами, стали для членов Президиума ЦК откровением. Конечно, они прекрасно знали о ситуации в целом, о проводимых массовых репрессиях, о «расстрельных списках», которые наряду со Сталиным визировались его ближайшими соратниками. Но все же о многих тайных акциях НКВД — МГБ знал только Сталин, и только он их санкционировал. Теперь, когда в ходе расследования протоколы допросов Берии и его подручных рассылались прокуратурой членам Президиума ЦК, страшная картина стала открываться во всех деталях. Именно это послужило импульсом к принятию решения о расчистке архивов и уничтожении самых взрывоопасных документов из личной бериевской коллекции. Инстинкт самосохранения подсказывал.

Считается, что именно Серов по указанию Хрущева в июле 1954 года уничтожил почти весь личный архив Берии и материалы, накопленные при Сталине в Общем отделе ЦК[909]. Через четыре года на сентябрьском (1958 года) пленуме ЦК КПСС Хрущев вспоминал об этом: «Я документов сам не видел, но узнал о таких документах и дал согласие на их уничтожение. Это были показания на Мерецкова, Тимошенко, Буденного. Там несколько мешков было. Для этого была составлена комиссия, которая эти документы посмотрела, составила акт (акт есть), и я сказал, что я согласен их уничтожить. Было решение Президиума ЦК, чтобы эти документы уничтожить. Но имелось в виду не сбрасывать концы в воду, а чтобы не компрометировать честных людей, за которыми устанавливалась слежка»[910].

Серов о разборе и уничтожении документов вспоминал обыденно, как о чем-то само собой разумеющемся: «Закончили разбор документов. Составили опись, доложили в ЦК, а затем сожгли, что не нужно, причем это делали вдвоем [с Руденко. — Н. П.], и опять все наши предложения и исполнение утвердили в ЦК»[911]. Огню были преданы бесценные подборки документов, являвшихся убедительным и ярким свидетельством о людях сталинской верхушки и царивших там нравах. В списках уничтоженных материалов немало интересного: дело-формуляр[912] на Георгия Димитрова, 6 папок материалов на М.М. Кагановича, 8 томов дела «Осиное гнездо» — на жену Молотова Жемчужину, дело-формуляр на Вильгельма Пика, дело-формуляр на Маленкова, дело спецпроверки на А.А. Епишева, материалы на М.А. Суслова, М.З. Сабурова, П.Н. Поспелова, М.Г. Первухина, агентурно-следственное дело на Н.М. Шверника, 261 страница «разной переписки» о Н.С. Хрущеве, материалы о М.И. Калинине, материалы разработки на Н.А. Булганина (о его связях с Рыковым и вредительстве), материалы «прослушки» и агентурные донесения о К.Е. Ворошилове, материалы разработки на А.С. Щербакова и т. п.[913]

П.С. Жемчужина (Карпович).

[РГАСПИ]

Д.Ф. Устинов.

[Из открытых источников]

Р.Я. Малиновский.

[Из открытых источников]

Часть подобного рода материалов сразу уничтожать не стали и отправили в КГБ для рассмотрения, так сказать, в общем порядке. Здесь: дела-формуляры на А.Т. Твардовского, Н.Е. Басистого, И.Х. Баграмяна, Ф.Г. Логинова, Д.Ф. Устинова, В.Д. Соколовского, В.И. Чуйкова, материалы на С.С. Дукельского, А.А. Горегляда, Е. Ярославского, Л.З. Мехлиса, Р.С. Землячку, Д.З. Мануильского, С.Б. Задионченко, по одному тому разработки на А.А. Фадеева и К.М. Симонова, разработка «Рак» — на С.К. Тимошенко, 5 томов агентурного дела на О.В. Куусинена, 10 томов разработки маршала Р.Я. Малиновского, материалы на Н.Г. Кузнецова, материалы на А.Я. Вышинского, Б.Л. Ванникова, С.М. Буденного, И.А. Бенедиктова, А.Н. Поскребышева и т. п.[914] Вероятнее всего, после передачи в КГБ и все эти материалы подверглись уничтожению.

Но все же часть материалов была сохранена и передана на самое строгое и тайное хранение в КГБ. Среди этих материалов есть скрываемые до сих пор, вопреки всем российским законам, документы о самых чудовищных преступлениях сталинского МГБ. Это прежде всего бумаги, проливающие свет на судьбу шведского дипломата Рауля Валленберга, сгинувшего в советской тюрьме. В акте о передаче материалов значатся «Дела на ликвидированных: Редель, “Слуга”, Ужгородское»[915]. Здесь следует сделать пояснение. Речь в делах идет о людях, тайно убитых сотрудниками службы П.А. Судоплатова по указанию кремлевской верхушки. Об «ужгородском» деле теперь хорошо известно. В Ужгороде 1 ноября 1947 года людьми Судоплатова убит епископ Федор Ромжа. Вначале, 27 октября, его повозку сбил автомобиль, а самого епископа жестоко избили. Через несколько дней, чтоб довершить дело, в больницу, куда его доставили, прибыл небезызвестный Майрановский и сделал Ромже смертельный укол[916]. Но к Валленбергу это вроде бы не относится.

А вот дипломат Вилли Редель, бывший секретарь немецкой миссии в Бухаресте, имел прямое касательство к делу Валленберга — сидел с ним в одной камере. Согласно официальной версии, он умер от «паралича сердца» 15 октября 1947 года при этапировании из внутренней тюрьмы МГБ в Красногорский лагерь военнопленных. Теперь понятно, что его убили по дороге с помощью инъекции рицина. Вполне узнаваемый почерк спецбюро МГБ под руководством Судоплатова и Эйтингона. Любопытно, хотя, впрочем, симптоматично, что факт насильственной смерти Вилли Ределя до сих пор не признан официально российской стороной и скрывается[917]. Даже в недавно опубликованной архивом ФСБ книге, содержащей документы по делу Ределя, ни слова не говорится о насильственном характере его смерти[918].

Но кто такой «Слуга»? Можно лишь высказать предположение, что речь идет о шофере Валленберга — Лангфельдере, арестованном вместе с ним, о судьбе которого российская ФСБ до сих пор ничего внятного не сообщила. Значит, и его убили!

Несомненно, в материалах на Ределя и Лангфельдера могут содержаться указания на то, что стало с самим Валленбергом, был ли он убит или умер в тюрьме. Интересно, как долго нынешнее российское руководство намерено скрывать подобные бумаги? Тем более что после публикации фрагментов мемуаров Серова завеса тайны приоткрылась.

В части, касающейся Валленберга, Серов преподнес сенсацию. Он до 1954 года не имел, да и не мог иметь касательства к делу Валленберга. Но, возглавив в 1954 году КГБ, Серов погрузился в лубянские тайны времен Абакумова, и ему стали известны обстоятельства дела Валленберга. Именно Серовым готовились ответы для Швеции о судьбе исчезнувшего шведского дипломата. Как пишет он в мемуарах, примерно в 1954 году на его вопрос начальник контрразведывательного главка Петр Федотов доложил, что Валленберг в 1947 году «ликвидирован по приказу Абакумова»[919]. «Обстоятельства ликвидации Валленберга, — продолжает Серов, — окончательно установить не удалось. Находящиеся в деле документы (рапорт тюремного врача о смерти и акт о кремации, подписанный начальником внутренней тюрьмы Мироновым и комендантом МГБ Блохиным) свидетельствовали лишь о самом факте смерти Валленберга в 1947 году. Допрошенный по этому делу Блохин показал, что к ликвидации Валленберга его (Блохина) сотрудники отношения не имели, или, во всяком случае, он этого не помнит»[920].

Помимо бывшего коменданта МГБ Василия Блохина, по словам Серова, были допрошены полковник медицинской службы, бывший сотрудник Отдела оперативной техники МГБ Григорий Майрановский и бывший министр госбезопасности Абакумов. Майрановский — исполнитель ряда тайных убийств — обычно не знал имена жертв (ему их не говорили) и служил лишь инструментом в руках руководства МГБ. На допросе он и его подчиненные по лаборатории, производившие и использовавшие яды, подтвердили, «что они ликвидировали в 1946–1947 годах ряд иностранных граждан, находившихся во внутренней лубянской и владимирской тюрьмах»[921].

А.А. Козырев.

[РГАСПИ]

А вот допрос Абакумова, о котором вспомнил Серов, гораздо более интересен: «Абакумов, допрошенный Козыревым, подтвердил ликвидацию именно Р. Валленберга. Он ссылался на прямые указания Сталина и Молотова, которых он неоднократно подробно информировал об этом деле»[922].

Симптоматично, что убийство Валленберга не фигурировало в обвинительных материалах по делу Абакумова. Как пишет Серов, Хрущев приказал «не ставить конкретно эпизод по Валленбергу в вину Абакумову и его приспешникам»[923]. Можно не сомневаться, что протокол допроса Абакумова о деле Валленберга, хоть и не был приобщен к архивно-следственному делу Абакумова, все же сохранился в архиве. Его, скорее всего, отправили в подборку документов о Валленберге, в которой могли быть и личное дело заключенного Валленберга (не обнародованное до сих пор), и акт на кремацию тела. Можно с уверенностью говорить о том, что прах Валленберга находится на Донском кладбище[924].

Другая переданная на постоянное хранение в КГБ папка имела название «Материалы лаборатории Х»[925], и в ней содержались документы об испытании отравляющих веществ, в том числе на основе рицина, на приговоренных к смерти заключенных. Эти «опыты» проводились в 1939–1947 годах под руководством сотрудника МГБ, полковника медицинской службы Г.М. Майрановского[926]. И этот материал также до сих пор скрыт от публики.

В 1954–1955 годах Серов по указанию руководителей ЦК КПСС организовал уничтожение большого количества архивных материалов госбезопасности в центральном и периферийных архивах КГБ. Еще 21 ноября 1953 года в докладной записке МВД Маленкову и Хрущеву сообщалось, что на оперативном учете в МВД состоят 26 млн человек[927], а в центральном архиве хранится более 6 млн дел, в том числе следственные, агентурные, дела агентуры, материалы проверки лиц, при этом, говорилось там же, «находящиеся в архивах и картотеках материалы со времени организации ВЧК не подвергались проверке и расчистке»[928]. Руководители МВД предлагали мероприятия «по очистке архивов».

Но помимо картотеки на миллионы арестованных граждан имелись и многочисленные картотеки лиц, состоявших и состоящих на оперативном учете в органах ВЧК — МГБ, всевозможные «подсобные картотеки» и, наконец, картотека лиц, скомпрометированных показаниями арестованных в 1937–1938 годах. По итогам Большого террора в центральном аппарате НКВД была создана библиотека протоколов допросов и на картотечный учет взяты все «прошедшие по показаниям арестованных». То есть те, кто избежал ареста в 1937–1938 годах, но на кого собраны показания[929]. Этот массив документации на лиц, скомпрометированных показаниями арестованных, служил источником сведений для обоснования ареста того или иного деятеля. Время от времени, когда в Кремле хотели выяснить чью-нибудь «политическую физиономию», обращались к этому ценнейшему материалу.

Например, 11 сентября 1951 года письмом № 327/И министр госбезопасности С.Д. Игнатьев информировал секретаря ЦК ВКП(б) М.А. Суслова об имеющихся в МГБ материалах в отношении академика И.И. Минца. Речь шла именно о показаниях арестованных в 1937–1938 годах, из которых следовало, что Минц входил в группу, готовившую по заданию Карла Радека насильственное устранение от руководства Сталина. Минц, говорилось далее, бывший троцкист, входил в контрреволюционную группу на историческом фронте, в 1924 году помогал Г.Е. Зиновьеву править доклады в Институте красной профессуры, и на основе этих докладов подготовлена книга Зиновьева «Ленинизм». Далее приведены показания А.Б. Халатова от 1937 года о том, что Минц в 1933 году примыкал к правым. Правда, тут же в справке к старому материалу добавилось и кое-что новое. Например, что в 1948–1949 годах Минц подвергся критике за антипатриотизм в исторической науке и был снят с научной и преподавательской работы в Институте истории АН СССР, в МГУ и Академии общественных наук. В июне 1948 года Минц, как утверждается в справке, высказывал антисоветские клеветнические измышления, будто в СССР преследуют евреев[930].

Масштабы охвата советского населения чекистским наблюдением действительно впечатляют. По состоянию на март 1954 года в Центральном архиве КГБ картотека учета лиц по делам 2-го главного управления (контрразведка) насчитывала 4 млн карточек, а картотека лиц, объявленных во всесоюзный розыск, — 430 тыс. карточек[931].

В 1954 году, когда Серов возглавил КГБ, он получил разрешение ЦК КПСС на уничтожение архивных документов. Как вспоминал В.Е. Семичастный, назначенный председателем КГБ в 1961 году, к тому времени «многие документы уже были уничтожены или подчищены…»[932] Рапортуя в ЦК КПСС в начале 1956 года о проведенном «разборе оперативных документов прошлых лет», Серов вроде бы преследует благую цель. Он пишет, что документов уничтожено «на более чем 6 миллионов советских граждан» и с них «снято пятно политического недоверия»[933]. Однако легко представить, как много бесценных исторических документов погибло в огне этой «расчистки».

Первоначально смысл проведенного уничтожения дел заключался в том, чтобы избавиться от множества агентурных дел и картотек, аккумулировавших итоги террора 1937–1938 годов, когда с избытком собирались показания на многие тысячи граждан. Те, на кого такие показания поступили, брались на оперативный учет, их имена попадали в картотеки, и их могли годами разрабатывать органы госбезопасности. То есть копился материал, который мог быть в любой момент использован для обоснования ареста. Серов 1 февраля 1955 года направил в ЦК КПСС записку (№ 247-с) о выполнении решения Президиума ЦК КПСС № П54/49 от 12 марта 1954 года «О задачах КГБ». В частности, в задачи входили пересмотр оперативных учетов и прекращение агентурных дел и разработок, заведенных по малозначительным поводам. С изданием приказа КГБ при СМ СССР № 00405 от 20 июля 1954 года «О задачах органов КГБ» эта работа перешла в практическую плоскость. Требование партии о «расчистке архивов» было принято к неукоснительному исполнению.

За период с марта 1954 года до 1 января 1955 года, писал Серов, пересмотрено 1 200 460 дел, в результате снято с оперативного учета 627 216 человек, уничтожено 331 398 дел (из них по центральному аппарату КГБ уничтожено 25 880 дел и снято с оперативного учета 43 032 человека). Кроме того, ранее, в период с августа 1953 года до марта 1954 года, было снято с оперативного учета 1 140 435 человек. Серов сообщал, что работа по пересмотру дел оперативного учета ведется в координации с центральной и местными комиссиями, организованными по постановлению ЦК КПСС от 4 мая 1954 года для пересмотра следственных дел осужденных. В случае отмены комиссиями судебных решений или переквалификации — органы КГБ снимают с оперативного учета лиц, проходивших по следственным и агентурным материалам, лежащим в основе этих дел. Работа по пересмотру оперативного учета контролируется руководством КГБ, писал в заключение Серов, и будет закончена в установленный срок[934].

Практику уничтожения документов оперативного учета после определенных предельных сроков хранения закрепил в 1954 году приказ КГБ при СМ СССР № 00511 от 12 августа 1954 года с объявлением инструкции «О порядке приема, систематизации, хранения и ревизии оперативных архивов в органах КГБ при СМ СССР» и перечня основных оперативных материалов и дел органов КГБ, с указанием сроков архивного хранения. И для многих других типов документов (помимо оперативного учета) ввели норму временного хранения в архивах, после чего они подлежали уничтожению. При Сталине такого не было. Тогда существовали правила вечного хранения практически всех оперативных документов госбезопасности (в том числе дел оперативного учета, личных и рабочих дел агентуры). Сталин, как расчетливый хозяин, все держал «про запас», ведь компрометирующие материалы — ценнейшая вещь — всегда могут пригодиться. Преемники Серова в КГБ год за годом сужали номенклатуру дел, подлежащих постоянному хранению. Это привело к уничтожению многих архивных дел. В конце концов оказались полностью уничтожены архивные материалы органов госбезопасности районного и городского уровня[935].

По состоянию на момент образования КГБ (март 1954 года) центральный оперативный архив насчитывал 5 миллионов 713 тысяч единиц хранения[936]. В их числе около 1,5 миллиона дел общего делопроизводства, 1 миллион 783 тысячи архивно-следственных дел[937]; 360 тысяч личных дел сотрудников ВЧК — КГБ, 375 тысяч дел оперативной разработки и проверки (так называемые досье на граждан) и 475 тысяч дел агентов[938] (личных и рабочих[939]); 70 тысяч «оперативных» дел аппарата внешней разведки; 900 тысяч дел на лиц, выезжавших за границу и въезжавших в СССР начиная с 1922 года[940], и 280 тысяч дел «спецпроверки» на лиц, выезжавших за границу.

И.А. Серов, В.М. Молотов, Н.С. Хрущев и Г.К. Жуков. Женева. 1955.

[Серов И.А. Записки из чемодана…]

О масштабах уничтожения документов госбезопасности в 1954–1955 годах и в последующий период, когда номенклатура дел постоянного хранения была заметно сужена и «чистка» архивов приняла регулярный характер, можно судить по количеству архивных дел бывшего КГБ, уцелевших к августу 1991 года. Согласно официально представленным в Комиссию по архивам КПСС и КГБ сведениям[941], в 1991 году объем Центрального архива КГБ составил всего 654 300 дел. Причем только 167,8 тыс. дел хранились в Москве (и подмосковном хранилище)[942], а большая их часть была сосредоточена в филиалах: в Саратовском (60 тыс.), Омском (363 тыс.)[943] и Владимирском (63,5 тыс.)[944]. Как видим, по сравнению с 1954 годом убыль архивных документов весьма ощутима. В Центральном архиве остались на хранении лишь 75 тыс. архивно-следственных дел[945], в дополнение к ним еще некоторые категории таких же дел хранились в филиалах: во Владимирском 29,5 тыс. дел на «немецких военных преступников» и в Омском 128 тыс. дел на немцев, «задержанных на территории Германии» в послевоенное время.

Итак, от 5,7 миллионов дел центрального архива, где концентрировались ценнейшие и уникальнейшие исторические документы, — к 600 тысячам. Убыль чуть ли не в 10 раз! Это не учитывая, что за 37-летнюю историю существования КГБ его бумаги тоже пополняли архив. То есть, собственно, материалов старше 1954 года осталось и вовсе мизерное количество. А ведь это важнейшие источники информации о массовых репрессиях времен Сталина. Они были сознательно уничтожены. И первый председатель КГБ положил начало этому варварскому процессу уничтожения истории страны. Конечно, не забыл Серов и о своем интересе. В 1956 году он дал распоряжение вымарать в архивах КГБ все упоминания, где говорилось о его и маршала Жукова неблаговидных поступках[946].

Не меньший интерес представляет и вопрос о том, отдавал ли Хрущев Серову команду уничтожить материалы именно о своем участии в репрессиях времен Сталина, как об этом, например, говорит Семичастный[947]. Однако следов и признаков такого целенаправленного уничтожения «хрущевских документов» в архивах КГБ до сих пор не выявлено. Наоборот, вполне благополучно сохранились телеграммы с санкциями Хрущева на аресты работников партийной номенклатуры. Если вдуматься, у Хрущева не было такой уж острой необходимости в уничтожении документов о себе. В 1937–1938 годах Хрущев не входил в руководящую «пятерку», и его подписей, в отличие от подписей Сталина, Молотова, Кагановича и Ворошилова[948], нет на сталинских расстрельных списках[949]. Не подписывал он и протоколов тройки Московского НКВД[950]. В то же время не принимать участия в проведении репрессий он не мог. И в эти годы его уделом стало санкционирование арестов на уровне Москвы и области, а с января 1938 года — по Украине. Причем в партийных архивах предостаточно документов об этой стороне деятельности Хрущева. Конечно, именно в региональных архивах — Московского УКГБ и Украинского КГБ — тоже могли быть свидетельства об активном участии Хрущева в массовых репрессиях. Но оба эти архива серьезнейшим образом пострадали в годы войны. Так, в архиве УКГБ по Москве и Московской области вообще не сохранилось документов секретного делопроизводства (даже приказов!) за период до 1941 года. Сотрудники архива рассказывали, что при эвакуации целая баржа с документами попала под бомбежку и затонула. Также был уничтожен и ряд документов при эвакуации Киева.

Тем не менее накануне смещения Хрущева его соратники по Президиуму ЦК пошли проторенным путем и дали задание разыскать документы об участии Хрущева в репрессиях. Уже 2 сентября председатель КГБ при СМ Украины Виталий Никитченко подписал справку о масштабах репрессий, а 10 октября 1964 года и готовый многостраничный отчет с цифрами арестованных и расстрелянных в республике в годы Большого террора[951]. Однако менялся курс, и в конце концов педалировать подобные темы вообще сочли неблагоразумным. На долгие годы вплоть до горбачевской «перестройки» тема массовых репрессий попала под запрет. А для разоблачения Хрущева оказалось достаточно материалов о его внешнеполитической и хозяйственной деятельности. Да и народу это понятнее: продовольственные затруднения и рост цен — вот это аргументы!