События июня 1953 года круто изменили судьбу Серова. Самое важное, что его не причислили к «бериевцам». А ведь под горячую руку могло быть и так. Причина здесь ясна. Задумав убрать из руководства и арестовать Берию, Маленков и Хрущев хотели заручиться поддержкой верных людей в МВД. Оно и понятно, ведь Берия мог сделать ответный ход, и тогда неизвестно, чья бы взяла. Маленков прекрасно знал Круглова еще по совместной работе в 1938 году в аппарате ЦК. Тот был его подчиненным в Отделе руководящих парторганов, и именно Маленков выдвинул Круглова на ответственную работу в НКВД. Хрущев же, в свою очередь, мог положиться на Серова.

Обоих, и Серова, и Круглова, вызвали в Кремль 26 июня к четырем часам дня. Берия к этому моменту уже был задержан и находился в соседней с залом заседания Президиума ЦК комнате под присмотром маршала Жукова. На заседании Президиума Хрущев объявил о решении назначить Круглова министром внутренних дел, а Серова его заместителем по делам госбезопасности. Круглов охнул от такого неожиданного поворота событий. А Серов известие об отстранении от должности и аресте Берии воспринял спокойно: «Возможно, я был более подготовлен к тому, что Берия вел себя чересчур вызывающе, самоуверенно, но Круглов не ожидал этого подвоха»[811].

Маленков поручил составить список приближенных Берии, кого следовало арестовать, и Серов с Кругловым тут же в приемной Президиума ЦК набросали список фамилий, включив туда Гоглидзе, Мешика и обоих братьев Кобуловых — Богдана и Амаяка. Для ареста С.А. Гоглидзе и А.З. Кобулова, находившихся в тот момент в Берлине, Серов передал по телефону распоряжение ЦК Соколовскому и проинструктировал, как разоружить и задержать[812].

Серов без колебаний встал на сторону Хрущева. К 1953 году он успел отдалиться и отвыкнуть от повседневного бериевского руководства. С возвращением Берии в марте 1953 года в МВД он вновь оказался под его пристальным вниманием и плотной опекой. И был неприятно поражен, как резко поменялось его поведение после смерти Сталина. На служебных совещаниях и при встречах Берия, совсем не сдерживаясь, вел себя бесцеремонно и грубо, оскорблял руководящих работников, в том числе и Серова с Кругловым[813]. Как отметил на следствии многолетний помощник Берии — Борис Людвигов: «Почувствовав себя после марта 1953 года самоувереннее, Берия окончательно распоясался, стал чувствовать себя вельможей, пренебрежительно относиться к некоторым руководителям Партии и Советского правительства, а по отношению к своим подчиненным допускать грубость, резкие оскорбления, бесцеремонно обзывая их…»[814]

Сам арест всесильного Берии, совмещавшего посты первого заместителя председателя Совета министров, члена Президиума ЦК и министра внутренних дел, планировался, как военная операция. Его, ничего не подозревающего, надлежало схватить и обезоружить прямо на заседании в Кремле военным во главе с Жуковым. План удался, и Берия был арестован «соратниками» 26 июня 1953 года на заседании Президиума ЦК КПСС. После ареста Берии заседание продолжилось, среди рассмотренных вопросов: утверждение Круглова министром внутренних дел СССР, а Серова его первым заместителем[815]. О подробностях ареста Серову в тот же день рассказал помощник Маленкова Суханов:

«Члены Президиума в 14 часов собрались на заседание. Все пришли раньше на полчаса, как условились, а когда пришел Берия, начали его разбирать. Жуков Г.К. также был. Затем сказали Берия, что все члены Президиума согласны с тем, чтобы тебя отстранить и вывести из Президиума ЦК.

Берия сначала сопротивлялся, потом умолял, что понял свои недостатки, обещал исправиться, но ему не поверили. Затем сказали Жукову Г.К., чтобы он взял Берию и держал его в соседней комнате. Жуков сразу строгим голосом сказал: “Ну, пошли, Берия” и, взяв его за руку, повел»[816].

Важные подробности привел в своих воспоминаниях непосредственный участник событий маршал Жуков. Он тоже не был заранее извещен о предстоящем. В день заседания его вызвал Булганин и попросил взять надежных военных и прибыть в Кремль в приемную Маленкова. Там в присутствии Молотова, Хрущева и Булганина Маленков сообщил: «Мы тебя вызвали для того, чтобы поручить одно важное дело. За последнее время Берия производит подозрительную работу среди своих людей, направленную против группы членов Президиума ЦК. Мы считаем, что Берия стал опасным человеком для партии и государства. Мы решили его арестовать и обезвредить всю систему НКВД. Арест Берия мы решили поручить лично Вам». А Хрущев тут же добавил: «Мы не сомневаемся, что Вы сумеете хорошо это выполнить, тем более что Берия Вам лично много сделал неприятностей. Как, у Вас нет сомнений на этот счет?»[817] Тут Хрущев попал в точку. У Жукова не то что сомнений не было, у него могло быть только горячее желание разделаться с Лубянкой, вымотавшей ему столько нервов. И ведь как это прозвучало: «обезвредить всю систему НКВД» — музыка! Жуков по-военному, без колебаний отчеканил: «Какие же могут быть сомнения. Поручение будет выполнено»[818].

Хрущев предупредил Жукова, что Берия довольно силен физически и может быть вооружен, на что Жуков ответил: «Я, конечно, не спец по арестам и этим не довелось заниматься, но у меня не дрогнет рука. Скажите только, где и когда его надо арестовать»[819]. Маленков объяснил, что Берию вызвали на заседание Совета министров, но вместо этого будет заседание Президиума ЦК и ему предъявят обвинения в «игнорировании ЦК», нелояльном отношении к членам Президиума и расстановке чекистских кадров без согласования с ЦК. А Жуков с группой военных должен в комнате отдыха ждать условного сигнала — двух звонков, после чего войти в кабинет и арестовать Берию[820].

Жуков пишет, как произошел арест:

«Пришел Берия. Началось заседание. Идет заседание час, другой, а условленных звонков все нет и нет. Я уже начал беспокоиться, уж не арестовал ли Берия тех, кто хотел арестовать его. Но в это время раздался условленный звонок.

Оставив двух вооруженных офицеров у наружной двери кабинета Маленкова, мы вошли в кабинет. Как было условлено, генералы взялись за пистолеты, а я быстро подошел к Берия и громко ему сказал: “Берия, встать, Вы арестованы”, одновременно взяв его за обе руки, приподнял со стула, быстро ощупав все его карманы. Оружия не оказалось. Его портфель был тут же отброшен на середину стола.

Берия страшно побледнел и что-то начал лепетать. Два генерала взяли его за руки и вывели в заднюю комнату кабинета Маленкова, где был произведен тщательный обыск и изъятие неположенных вещей»[821].

Первоначально охрану арестованного Берии хотели поручить Серову и людям из МВД, но, как вспоминал Хрущев, так как отсутствовало должное доверие другому заместителю министра — Круглову, от этой затеи отказались[822]. Вместе с тем существует указание на то, что Серов с наступлением темноты вечером 26 июня принимал участие в вывозе арестованного Берии из Кремля. Приводится рассказ маршала Жукова, правда без ссылки на источник:

«Чтобы при выезде из Кремля нас не проверяли, мы решили сесть в одну машину — всех нас охрана знала в лицо. Берию с кляпом во рту мы положили на пол задней кабины между ног Серова, Батицкого и Москаленко»[823].

Однако Серов в мемуарах пишет, что видел лишь, как выводили Берию, который «держал одной рукой штаны» — по совету Серова Жуков срезал у Берии пуговицы. Берия подчинился и сидел смирно[824].

Сообщение о присутствии членов Президиума ЦК на премьере оперы «Декабристы».

[Правда. 1953. 28 июня]

В первые дни после ареста Берии Серов и Круглов имели поручение Хрущева участвовать в проведении следствия по его делу. Они 27 июня прибыли на гарнизонную гауптвахту Москвы и потребовали доставить им Берию. Как вспоминал Москаленко, их визит вселил в него тревогу: «обвинялся их начальник, и вдруг его заместители будут вести следствие»[825]. Военные, охранявшие Берию, стали возражать. В это время весь состав Президиума ЦК КПСС был на премьере оперы «Декабристы» в Большом театре. Москаленко, Серов и Круглов отправились туда выяснять отношения. Во время антракта Серов и Круглов стали жаловаться членам Президиума, что военные неправильно обращаются с Берией, не хотят вести следствие и т. п. Однако их служебное рвение не нашло понимания у партийного руководства. Хрущев и Маленков одобрили действия Москаленко и заявили, что вести следствие будет поручено генеральному прокурору Роману Руденко[826].

Вслед за этим последовали аресты людей из окружения Берии. Именно Серов подписал ордера на арест Влодзимирского и Мешика[827]. А ведь с Павлом Мешиком они бок о бок работали в 1945 году советниками в Польше! И ничего, раз партия приказала «взять!», значит, так надо. О масштабах дальнейших арестов по делу можно судить по записке прокурора Руденко, направленной в ЦК КПСС 12 октября 1953 года (Маленкову и Хрущеву), где говорилось о близком окончании дела, в котором в числе обвиняемых кроме самого Берии значились Меркулов, Кобулов, Гоглидзе, Влодзимирский и Мешик. «Кроме того, — писал Руденко, — арестованы и привлечены к уголовной ответственности еще 44 соучастника Берии, дела которых выделены в отдельные производства»[828]. Аресты 1953 года не миновали и мелкую сошку — писателя Вершинина. Ему припомнили все его панегирики в адрес «железного канцлера». Он трагически воспринял арест кумира, говорил, что это лишь первый эпизод борьбы за власть, что Берия «был гуманнейшим человеком, большим умницей, светлой личностью, что все лучшие мероприятия в стране проводились по инициативе и под руководством Берия…»[829]

Главным обвиняемым выступал Берия. Все внимание членов Президиума ЦК КПСС было сосредоточено на его деле. И именно расследование дела Берии придало новый и мощный импульс процессу реабилитации. Речь шла уже о пересмотре не только единичных дел, но и целых категорий, например осужденных внесудебными органами. В этих условиях «дело Абакумова — Шварцмана» временно ушло на второй план. Да и сами обвинения, ранее выдвинутые против Абакумова, «морально устарели». Всерьез к его делу вернулись весной 1954 года, после реабилитации пострадавших по «Ленинградскому делу». Теперь вина Абакумова заключалась в проведении незаконных репрессий, и его задним числом причислили к «банде Берия»[830].

Информационное сообщение о пленуме ЦК КПСС 2–7 июля 1953 г.

[Правда. 1953. 10 июля]

Согласно принятой партийной традиции, после пленума ЦК КПСС (2–7 июля 1953 года), где обсуждался вопрос «О преступных антипартийных и антигосударственных действиях Берия» и публикации в печати информационного сообщения о пленуме[831], по всей стране, во всех учреждениях были созваны партийные активы для обсуждения и одобрения резолюции пленума. На партийном активе в МВД, состоявшемся 11 июля, с докладами выступили министр Сергей Круглов и секретарь ЦК КПСС Николай Шаталин. Ряд высокопоставленных работников МВД подверглись критике, в их числе Серов. Его критиковали за то, что «он не способствовал усилению политико-воспитательной работы в органах милиции, а, наоборот, тормозил ее развертывание своими неправильными указаниями по этому вопросу»[832]. Но это ничего. Ближайшим бериевским сотрудникам досталось куда сильнее. Так что прозвучавшая критика на служебном положении Серова никак не отразилась. Она служила, скорее, данью традиции и демонстрацией готовности к выполнению указаний ЦК об «очищении рядов». Серов в июле 1953 года отправился в Киев, где выступил на республиканском совещании МВД Украины с сообщением о разоблачении «преступной шайки Берии», призывал к бдительности, соблюдению социалистической законности и быстрейшей ликвидации «остатков бандоуновского подполья»[833].

В связи с арестом первого заместителя министра внутренних дел Б.З. Кобулова вновь рассматривался вопрос о заместителях министра внутренних дел СССР. Президиум ЦК КПСС решением от 30 июня 1953 года назначил первыми заместителями министра внутренних дел СССР секретаря ЦК КПСС Николая Шаталина и Ивана Серова, сохранившего свой пост. Шаталин практически не приступал к исполнению обязанностей первого заместителя министра внутренних дел, он оставался на работе в ЦК и нужен был лишь для «авторитета» при проведении обыска сейфов Берии, кадровой перетряски в МВД и изгнания «бериевцев». Уже 28 июля 1953 года Шаталина освободили от должности первого заместителя министра внутренних дел. Правда, кое-какие существенные распоряжения он успел отдать. Так, в августе 1953 года до оперативного состава МВД довели его указание о «соблюдении объективности в чекистской работе», в котором говорилось о необходимости при ведении оперативных разработок об «антисоветской агитации» накапливать не только отрицательные материалы, но и положительные данные. В указании выдвигалось требование «более активного проведения профилактической работы через партийно-политический аппарат, администрацию, военное командование по отсталым и отдельным антисоветским высказываниям»[834].

Теперь Серов по праву мог считаться вторым человеком в «органах». По новому распределению обязанностей заместителей министра внутренних дел ему поручалось курирование: 2-го главного управления (разведка), 3-го управления (военная контрразведка), 6-го управления (контрразведка на транспорте), 7-го управления (наружное наблюдение), Тюремного управления, специальных отделов — 1-го (архивно-учетный), 3-го (изготовление документов), 4-го (радиоконтрразведка), 5-го (изготовление средств опертехники), отдела «С» (спецсвязь) и Комендатуры МВД[835]. Круг обязанностей Серова включал только руководство важнейшими подразделениями госбезопасности. Это уже серьезный шаг к его назначению первым чекистом страны. Сразу же после ареста Берии Серов услышал, что ему теперь поручено руководить подразделениями госбезопасности в составе МВД, и в разговоре у Хрущева промелькнула фраза: «…а потом мы еще раз обсудим, так как не знаем еще, как назвать органы Госбезопасности»[836]. То есть мысль о выделении из МВД госбезопасности в самостоятельное ведомство у Хрущева уже появилась, только реализована была позднее.

Настало время Серова ходить по камерам и вызволять своих знакомых из тюрьмы. Президиум ЦК КПСС 13 июля 1953 года принял решение (П15/1) о пересмотре дел на осужденных генералов и адмиралов и их реабилитации[837]. Любопытно, что это партийное решение предвосхищает судебные решения. Прямо сказано: «Обязать Военную коллегию Верховного суда СССР пересмотреть дела на осужденных генералов и адмиралов, имея в виду… прекратить дела и полностью реабилитировать»[838]. В решении предписывалось реабилитировать 51 человека, а еще трем снизить наказание до фактически отбытого.

Как пишет Серов: «Предварительно я сходил в камеры к некоторым знакомым генералам и поговорил с ними. Когда я здоровался и подавал руку, то они не знали, как себя вести»[839]. На свободу вышли хорошо знакомые Серову генералы: К.Ф. Телегин, В.В. Крюков, Г.А. Бежанов, С.А. Клепов и А.М. Сиднев. Подчиненные Серова, генералы Бежанов, Клепов и Сиднев, были реабилитированы в судебном порядке, но по партийной линии претензии к ним оставались, и в партии их восстанавливать не спешили[840]. Слишком уж вызывающие размеры приняло их обогащение в послевоенной Германии.

И все же Серов был далек от великодушия. Их освобождение со снятием обвинений играло ему на руку. Таким образом реабилитировался и он сам. Но Серов их не простил за данные на следствии показания, пусть даже и вынужденные. Он слабо себе представлял, через что им пришлось пройти. Разговаривая с Телегиным, Серов стал пенять ему за показания на следствии. Телегин рассказал о пытках. На что Серов ответил в самоуверенно-хвастливой манере: «Какой же ты малодушный человек, да мне бы руку отрубили, я и то не сказал бы этого»[841]. Разговор состоялся, когда Телегин пришел к Серову с просьбой помочь вернуть изъятое имущество. И это тоже раздражало Серова как напоминание о неприятном. Напоминание о нем самом, едва не попавшем в те же сталинские жернова.

Когда к Серову на прием явилась Русланова с просьбой вернуть ей ценности и деньги, он в отстраненной манере заявил, что «ему нужно указание свыше»[842]. Серов пишет в мемуарах, будто Русланова, понимая, что многого хочет, больше никуда не обращалась[843]. Но это он так полагал. Русланова дважды писала Хрущеву — в июле и декабре 1956 года с просьбой вернуть имущество и ускорить рассмотрение ее вопроса[844]. Жуков, в отличие от Серова, был вполне великодушен, простив Крюкова и Русланову и поддерживая с ними дружеские отношения[845].

Серов с облегчением воспринял устранение Берии. У него были свои обиды: «Берия меня гонял во все трудные места, даже связанные с риском для здоровья, а иногда и жизни, а Кобулова держал под рукой, и тот пузо отращивал…»[846] В 1953 году Серов воспрял: «Как-то свободнее стало дышать. Не боишься провокации или какого-нибудь подвоха, что практиковалось при Берии и Абакумове»[847].

В декабре 1953 года по просьбе Вальтера Ульбрихта для ознакомления с экономическим положением в ГДР была командирована на 2 недели группа ответственных работников во главе с заместителем председателя Госплана П.В. Никитиным. От МВД в ее состав вошел Серов[848].

Суд над Берией и его ближайшими сообщниками хоть и носил закрытый характер, но в духе прежних традиций был отмечен в печати. В газетах появились сообщения о начале суда и о вынесенном приговоре[849]. А в трудовых коллективах проводились митинги и собрания. Более того, в партийных коллективах зачитывалось обвинительное заключение по делу Берии.

Сообщение о судебном процессе по делу Л.П. Берии.

[Правда. 1953. 24 декабря]

Отклики на процесс по делу Л.П. Берии.

[Правда. 1953. 26 декабря]

Передовая статья о приговоре по делу Л.П. Берии.

[Правда. 1953. 25 декабря]

Приговор по делу Берии был вынесен 23 декабря 1953 года в 18:45, и судебное заседание закрылось[850]. Через час Берию расстреляли отдельно от сообщников, там же в бункере, где он содержался и происходил суд. В 19:50 составлен акт о его расстреле[851]. Остальных приговоренных доставили в Бутырскую тюрьму и там расстреляли в тот же день в 21:20 в стационарных тюремных условиях[852]. Этим объясняется присутствие врача, констатировавшего смерть, и наличие акта о кремации в 22:45 в тот же день[853].

Как вспоминал Жуков: «После суда Берия был расстрелян теми же, кто его охранял до суда. При расстреле Берия держал себя очень плохо, как самый последний трус. Истерично плакал, становился на колени и, наконец, весь обмарался. Словом — гадко жил и более гадко умер»[854]. Примерно о том же пишет Серов: «Мне рассказывал Москаленко, когда привели Берию на расстрел, то он перетрусил больше всех, кричал, сопротивлялся и т. д. Так же себя вел и Кобулов»[855]. Может быть, и так, хотя есть и другие свидетельства. По воспоминаниям Михаила Хижняка-Гуревича, охранявшего заключенного Берию: «Он знал, что идет на смерть, но не поддался панике… Он не был трусом. Лишь на один миг он побледнел, и его левая щека задрожала. Это был единственный и последний раз, когда он выказал свои эмоции»[856]. Хижняк-Гуревич замотал тело казненного в брезент и отвез в крематорий[857].

Много лет спустя сотрудник Учетно-архивного отдела КГБ Лев Капитанов, отвечавший за исполнение приговоров, любил пугать молодых коллег рассказами или своего рода преданиями, услышанными им от старожилов отдела. В частности, о том, как в Донском крематории сожгли тело расстрелянного Берии. Его доставили отдельно от других расстрелянных подельников и отправили в печь. По словам очевидца кремации, Берия в печи вдруг изогнулся, вздернул руку и как будто всем им погрозил.