Смерть Сталина открыла дорогу политическим переменам в стране. Было принято решение об объединении МВД и МГБ в одно министерство под руководством Берии. Формируя руководящую верхушку, новый министр внутренних дел Берия выбрал себе в первые заместители Богдана Кобулова, Сергея Круглова и Ивана Серова.
Воцарившись на Лубянке, Берия диктовал свою политику. В условиях развернувшейся в Президиуме ЦК борьбы за власть он выступил инициатором пересмотра наиболее громких дел, возникших в конце 1940-х – начале 1950-х годов. Прекращая дела, Берия убивал сразу нескольких зайцев. Во-первых, он оказывал вполне дружеские услуги своим соратникам: Маленкову (интересы которого были задеты делом 1946 года о вредительстве в авиационной промышленности), Молотову (чья жена была арестована Сталиным в связи с делом ЕАК), Кагановичу (чей брат Михаил был оклеветан и покончил с собой)[744]. Во-вторых, прекращая «Мингрельское дело», Берия, по сути, устранял угрозу собственной персоне[745]. В-третьих, освобождая из тюрьмы соратников-чекистов, получал в их лице надежных и преданных сотрудников. И, наконец, легко зарабатывал авторитет и политический капитал, выгодно выставив себя поборником справедливости. Последнее обстоятельство больше всего и разозлило остальных членов Президиума ЦК КПСС.
И.В. Сталин в Колонном зале Дома союзов. 1953.
[Огонек. 1953]
Похороны И.В. Сталина. 9 марта 1953. [РГАСПИ]
Брошюра с текстом выступления Л.П. Берии на похоронах И.В. Сталина. 1953. [Архив автора]
К.Е. Ворошилов, Л.П. Берия и Г.М. Маленков в почетном карауле у гроба И.В. Сталина. Март 1953.
[Из открытых источников]
К осознанию необходимости пересмотра сфальсифицированных в бывшем МГБ дел советские лидеры были психологически подготовлены. Как позднее заявил на пленуме ЦК Н.А. Булганин, они еще «при жизни товарища Сталина» между собой говорили о том, что эти дела «дутые»[746]. Но то, что Берия начатую реабилитацию запишет только себе в заслугу, их не устраивало. Позднее его обвинили в том, что он преподнес результаты реабилитации врачей «сенсационно, бурно, искусственно»[747], хотя обнародовать правду о «Деле врачей» советскому правительству пришлось вовсе не по прихоти Берии. Об аресте «врачей-вредителей» в январе 1953 года объявили на всю страну[748], и в газетах развернулась шумная пропагандистская кампания по повышению бдительности. Но, несмотря на разоблачение «заговора» кремлевских врачей, «первый пациент» все же умер. Народная молва тут же напрямую связала смерть Сталина с происками «врачей-убийц»[749]. Продолжение «Дела врачей» могло бросить тень «соучастия» на ближайших сталинских соратников. Это обстоятельство и потребовало от нового руководства не только прекратить дело, но и объясниться с народом.
Но первым желанием Берии после смерти Сталина стало освобождение своих людей — чекистов. Уже 11 марта 1953 года он направил на имя Маленкова и Хрущева письмо, в котором рисовал удручающую картину, сложившуюся в МГБ. «Значительная часть чекистских кадров, имеющих опыт, — разгромлены», писал Берия, причем разгром кадров проведен в 2 этапа — 1-й при Абакумове, 2-й после его ареста. «Необходимо будет, — утверждал он, — рассмотреть материал на арестованных чекистов и в зависимости от результатов принять решение об использовании их на работе в МГБ»[750]. С помощью этого письма Берия готовил почву не только для освобождения из тюрем своих людей, но и для пополнения нового объединенного МВД старыми проверенными кадрами. И не случайно речь в письме идет о первом этапе «разгрома кадров», под которым Берия имел в виду увольнение в 1946–1947 годах из МГБ его ставленников: В.Н. Меркулова, Б.З. Кобулова, С.Р. Мильштейна, Л.Е. Влодзимирского и других. Многих из них он вернул в 1953 году под свое крыло в МВД. Кстати, в этом же письме, касаясь структуры организуемого под его началом министерства, Берия предлагает убрать ГУЛАГ из МВД, объясняя этот шаг необходимостью «освобождения от несвойственных функций»[751].
Л.Е. Влодзимирский.
[Архив автора]
Берия не медлил и начал освобождать своих соратников еще до формального разрешения вопроса на Президиуме ЦК КПСС. Так были освобождены: Ф.Г. Шубняков (6 марта 1953 года), С.Ф. Кузьмичев (10 марта), П.А. Шария (март 1953 года), Н.И. Эйтингон (19 марта), Л.Ф. Райхман, Г.В. Утехин, Н.Н. Селивановский и Л.Е. Иткин (все — 21 марта), Ш.С. Шлюгер (27 марта)[752]. Затем настала очередь остальных, 10 апреля 1953 года освобождены арестованные в связи с «Мингрельским делом»: Г.Т. Каранадзе, К.П. Бзиава, А.Н. Рапава. Немного позднее — В.И. Масленников (18 апреля). Вышли на свободу и другие чекисты, которым Берия благоволил: Г.М. Чайковский (13 мая), А.Я. Свердлов (18 мая)[753], М.И. Белкин (4 июня), Я.Н. Матусов (5 июня).
Освобождая соратников, Берия проявил прямо-таки чудеса оперативности, не дожидаясь оформления нужных следственных бумаг. Так, Шарию освободили одним из первых. Обстоятельства этого описал в своем рапорте 24 августа 1953 года бывший помощник начальника Следственной части А.А. Болховитин: «Друг Берия — Шария был, например, освобожден по одному окрику Берия на бывшего начальника внутренней тюрьмы МВД СССР Миронова А.Н. за несколько дней до вынесения постановления об освобождении…»[754]
Заступив на пост министра, Берия сразу же поинтересовался, где находится Эйтингон, и узнав, что тот болен язвой желудка и лежит в тюремной больнице, послал Гоглидзе навестить его. Разумеется, с хорошей новостью о предстоящем освобождении. По указанию Берии П.Я. Мешик и В.В. Иванов прекратили дело и реабилитировали Эйтингона 19 марта 1953 года, а также Берия распорядился выплатить ему 35 тысяч рублей[755].
Разумеется, милость нового всесильного министра внутренних дел не распространялась на тех, кто участвовал в гонениях на близких Берии людей или кого он считал человеком абакумовского круга. Так, остались под арестом: В.С. Абакумов, Н.М. Рухадзе, Н.С. Власик, Н.А. Королев, М.К. Кочегаров, А.Г. Леонов, М.Т. Лихачев, В.И. Комаров, И.А. Чернов, Я.М. Броверман, Л.Л. Шварцман.
В марте – начале апреля 1953 года к ним добавились и новые арестованные, кого Берия причислил к виновникам позднесталинского произвола: М.Д. Рюмин, В.Г. Цепков, Л.Ф. Цанава, С.И. Огольцов[756].
Можно предположить, что Абакумов до своего ареста вовсе не числился врагом Берии. По крайней мере, об этом есть ряд свидетельств. Несмотря на то что Сталин лично курировал работу МГБ, Абакумов часто общался и советовался с Берией. Кроме того, как утверждал в своем заявлении в ЦК КПСС 21 августа 1953 года бывший начальник 5-го управления МГБ А.П. Волков, Абакумов перед Берией заискивал, тогда как с Сусловым и Пономаренко был груб[757]. По заявлению того же Волкова, Абакумов «оберегал Цанаву», который «спекулировал на родстве с Берией» и отличался «редким самодурством и отвратительным барством», а также «злобным преследованием “непокорных” работников»[758]. В 1949 году Абакумов от имени МГБ направил к пятидесятилетию Берии особо проникновенное приветствие, в котором говорилось: «Мы, большевики-чекисты, постоянно чувствуем Вашу, Лаврентий Павлович, отеческую заботу и помощь в нашей работе по борьбе с врагами Социалистической Родины»[759].
А.П. Волков.
[РГАСПИ]
Бывший министр Абакумов оставался крупной фигурой, и его судьбу мог решить только Президиум ЦК КПСС, единоличного решения Берии тут было недостаточно. Да и Берия, вероятно, не собирался хлопотать за него. Видно, не мог ему простить уволенных из МГБ в 1946–1947 годах Меркулова, Кобулова, Мильштейна и Влодзимирского.
Почему Берия не освободил из-под стражи Власика, которого, без сомнения, хорошо знал, тоже более или менее понятно. Осенью 1945 года Сталин, будучи на отдыхе и обдумывая планы смены руководителей НКВД и НКГБ (Берии и Меркулова), расспрашивал Власика о других руководящих чекистах. По словам Власика:
«Глава Правительства, находясь на Юге после войны, в моем присутствии выражал большое возмущение против Берия, говоря о том, что органы государственной безопасности не оправдали своей работой должного обеспечения. Указал на отдельные провалы в работе его руководства и сказал, что дал указание отстранить Берия от руководства в НКВД. Спрашивал меня, как работал Меркулов, Кобулов, и впоследствии о Гоглидзе и Цанаве. Я рассказал ему, что знал, с теми фактами, которые мне были известны по работе о недостатках руководства»[760].
По-видимому, Берия догадался о роли Власика в событиях конца 1945 – начала 1946 года, когда он и ряд его людей (В.Н. Меркулов, Б.З. Кобулов и другие) были отстранены от руководства НКВД и НКГБ. И вот весной 1953 года Берия и Кобулов вызвали Власика на допрос, после которого последнему стало ясно, что Берия все знает о том давнем разговоре со Сталиным. Теперь, вспоминал Власик, он понял, что «кроме смерти» ему «ждать больше нечего»[761]. Но после ареста Берии надежда у него появилась. Тем не менее новое руководство страны не выпустило его из тюрьмы, предъявив обвинения в «злоупотреблении доверием», «разбазаривании средств», а также в том, что в 1945 году Власик, будучи в Потсдаме, вывез из Германии трофейное имущество для себя и несколько голов скота и две лошади для родственников[762]. Припомнили ему и факты «морального разложения» и «потери бдительности». Как вспоминал Рясной, Власик «вел себя неразумно разнузданно» и «устраивал бардаки на государственных дачах, которые числились за Сталиным»[763]. Эти обвинения по сравнению с предыдущими выглядели сущим пустяком, и Власик отделался сравнительно мягким приговором[764].
Прекратив «Мингрельское дело» и выпустив арестованных (в том числе П.А. Шарию, А.Н. Рапаву, К.П. Бзиаву и Г.Т. Каранадзе), Берия направил в ЦК КПСС записку[765] для партийной реабилитации пострадавших. Редактирование этой записки Берия поручил Шарии — одному из недавних арестантов. Позднее на следствии Берия подтвердил факт участия Шарии в работе над запиской в ЦК. На вопрос следователя: «Где это видано, чтоб б[ывший] арестованный по своему же делу составляет справку в ЦК партии?» — Берия заявил: «Это моя ошибка, его не нужно было привлекать для этого»[766]. Президиум ЦК КПСС рассмотрел записку Берии на заседании 10 апреля 1953 года и вынес решение об отмене предыдущих, принятых при Сталине, постановлений о «мингрельской националистической группе» и о выселении из Грузии «враждебных элементов»[767].
В.П. Доброхотов.
[РГАСПИ]
Б.П. Обручников.
[РГАСПИ]
Большинство выдвиженцев из партийных органов, пришедших на работу в центральный аппарат МГБ в 1951–1952 годах, при перетряске кадров в марте – апреле 1953 года были уволены или вытеснены на периферию. О принципах своей кадровой политики Берия довольно откровенно заявил начальнику Управления кадров МВД Б.П. Обручникову в апреле 1953 года, когда тот принес список пришедших в МГБ при Игнатьеве руководящих сотрудников и предложил их оставить на работе в центральном аппарате МВД. Обручников описал реакцию министра так:
«Берия меня буквально разнес и приказал выгнать всех на периферию, как игнатьевцев, и сказал, что в аппарат нужно подбирать старых работников, уволенных из органов, которых, как он заявил, “я знаю”…»[768]
Не менее бурная сцена разыгралась, когда, выполняя указание Берии подготовить назначения руководителей объединенных управлений МВД на местах, Обручников прежде всего составил бумаги для утверждения их кандидатур в ЦК КПСС:
«Когда я явился к Берия с проектом представления в ЦК КПСС, он меня выругал площадной бранью и заявил, что ему не нужно никаких представлений, а нужен приказ. Когда я ему добавил, что вопрос о кандидатурах не согласован с секретарями обкомов, Берия буквально рассвирепел и выгнал меня из кабинета»[769].
Причем, как утверждал Обручников, в кабинете Берии при этом присутствовали также С.С. Мамулов, В.П. Доброхотов, Б.З. Кобулов, С.Н. Круглов и И.А. Серов[770]. Впоследствии и Круглову, и Серову такой наглядный урок, преподанный Берией, не пригодился. Арест Берии и его разоблачение на июльском (1953 года) пленуме ЦК научили их чтить партийные органы.
Получивших свободу Л.Ф. Райхмана, Н.И. Эйтингона, С.Ф. Кузьмичева Берия тут же назначил на высокие посты в аппарате МВД. Но этот факт сыграл с ними злую шутку. После падения Берии их вновь арестовали. Так, С.Ф. Кузьмичев, которого Берия сразу после освобождения назначил начальником Управления охраны МВД, вторично арестован 3 июля 1953 года. В отличие от остальных бериевцев, Кузьмичеву повезло, он был освобожден из-под стражи и реабилитирован решением Президиума ЦК КПСС 3 февраля 1954 года[771]. Эйтингон и Райхман остались в тюрьме, и оба осуждены в середине 1950-х за «преступления против КПСС». Весной 1953 года членов Президиума ЦК неприятно поразила расторопность Берии при освобождении своих знакомых чекистов. Об этом с возмущением говорил Хрущев: «Вот был арестован Кузьмичев. Я думаю, что его освободить нужно было, но нужно ли было этого Кузьмичева, освобождая из тюрьмы, сразу одеть в генеральский костюм и назначить начальником охраны членов Президиума ЦК?»[772]
Вызвав арестованного С.Ф. Кузьмичева 10 марта 1953 года к себе в кабинет, Берия спросил, знает ли он, что умер Сталин. Кузьмичев не знал и, сраженный такой новостью, заплакал. Берия поморщился: «Брось ты!» — и напрямик заявил: «Твое дело — чепуха. Тебя приказал посадить Сталин»[773]. Берия тут же предложил Кузьмичеву возглавить Управление охраны. Тот стал отнекиваться, но Берия настоял[774]. И другим намеченным к освобождению арестованным чекистам он заявлял примерно то же: дескать, Сталин — виновник их бед. Это стало позднее одним из пунктов обвинения уже против самого Берии. Идти на пересмотр дел сталинского МГБ члены Президиума ЦК были готовы, но вслух признать персональную ответственность Сталина за беззакония и, более того, разделить эту ответственность — это уж слишком! В приватных высказываниях Берии его соратники по Президиуму ЦК усмотрели «клевету на Сталина и советский строй», и данный пункт позднее даже вошел в обвинительное заключение по его делу. Тут уместно вспомнить вполне партийную позицию Питовранова, так подкупившую Сталина и имевшую результатом его освобождение. Питовранов прямо писал, что его посадили правильно, так как это сделано по решению ЦК, а ЦК никогда не ошибается. Хрущев и Маленков еще не отделяли Сталина от партии и высказывания Берии рассматривали как выпады против ЦК КПСС.
Комментируя надуманность ряда дел против чекистов, затеянных по инициативе Сталина, Берия заявлял в своем кругу: «Сталин и Гоглидзе хотел посадить»[775]. Отчасти этим и объясняется, почему Берия сохранил в 1953 году рядом с собой Гоглидзе, убрав подальше других заместителей бывшего министра Игнатьева. При этом ближайших людей своего заместителя Серова, осужденных ранее за злоупотребления в Германии, Берия освобождать из тюрьмы и реабилитировать не торопился. Возможно, и зря, а то бы накануне грозных для себя событий заручился поддержкой человека, тесно связанного с Хрущевым. После ареста Берии за них активно похлопотал Серов, и довольно быстро их освободили: Г.А. Бежанова — 23 июля, А.М. Сиднева — 27 июля 1953 года, примерно тогда же вышел на свободу и С.А. Клепов. А 29 июля 1953 года определением Военной коллегии Верховного суда Бежанов и Клепов были реабилитированы[776]. Однако в партийном порядке в реабилитации им отказали[777]. Уж слишком кричащими являлись факты их обогащения в Германии и вызывающим поведение. Хотя оба каялись и просили у партии прощения. Серов руководствовался теми же мотивами что и Берия, когда тот торопился прекратить опасное и неудобное для него «Мингрельское дело». Ведь начальники оперативных секторов НКВД в Германии Клепов, Бежанов и Сиднев совершили свои преступления под руководством Серова, который сам уцелел чудом — Сталин проявил милость и не наказал.
Активность Берии по пересмотру сталинского наследия в МГБ неизбежно ставила вопрос об ответственности бывшего министра госбезопасности С.Д. Игнатьева. Члены Президиума ЦК КПСС вполне одобряли прекращение следственных дел, о чем свидетельствует постановление от 10 апреля 1953 года: «Одобрить проводимые тов. Берия Л.П. меры по вскрытию преступных действий, совершенных на протяжении ряда лет в бывшем Министерстве госбезопасности СССР, выражавшихся в фабриковании фальсифицированных дел на честных людей, а также мероприятия по исправлению последствий нарушений советских законов, имея в виду, что эти меры направлены на укрепление Советского государства и социалистической законности»[778].
После смерти Сталина не нашлось никого из его окружения в Президиуме ЦК КПСС, в ком с той же силой концентрировалась злая воля, кто решился бы на аналогичные сталинским злодейства, кто готов был продолжить репрессивный курс, столь открыто попиравший законность. Наверное, это наиболее наглядное свидетельство личного поражения Сталина, его политического проигрыша. Он слишком долго держал всех в страхе. И никто из его ближайших соратников не стал ему достойным и равным преемником в палаческом деле. Даже Берия, который сам когда-то на посту наркома внутренних дел выполнял сталинские преступные приказы. Он первым кинулся разоблачать недавние преступления деспота. Именно он и распорядился провести расследование деятельности последнего сталинского министра госбезопасности Семена Игнатьева. Берия потребовал от Игнатьева объяснений по поводу ряда дутых дел, заведенных в МГБ по прямому указанию Сталина[779].
Для визита к Игнатьеву отрядили начальника Следственной части Влодзимирского. Он получил письменные объяснения и дополнения к ним непосредственно из уст бывшего министра госбезопасности[780].
Реабилитация кремлевских врачей состоялась 3 апреля 1953-го, и на следующий день об этом сообщили на первых полосах газет. Еще через день Игнатьев был с позором изгнан из секретарей ЦК, а 28 апреля 1953-го его вывели и из состава ЦК КПСС[781]. Материалы об участии Сталина в беззакониях Берия рассчитывал использовать не только для расправы над Игнатьевым, но и в целях поднятия собственного авторитета — как поборника справедливости. Ведь то, что рассказал Игнатьев, и сегодня производит ошеломляющее впечатление. А Берия торжествовал. Он выплеснул все это — смотрите, вот он ваш Сталин, вот какой он на самом деле!
По воспоминаниям Константина Симонова, с бумагами, подобранными Берией, начали знакомить членов ЦК КПСС на Старой площади: «чтение было тяжелое», документы о непосредственном участии Сталина во всей истории с «врачами-убийцами» свидетельствовали «о его подозрительности и жестокости, граничащих с психозом»[782]. Но вскоре их перестали давать. И когда Симонов рассказал об этом не успевшим прочесть Александру Фадееву и Александру Корнейчуку — тоже членам ЦК, вернувшимся из заграничной поездки, «у них глаза полезли на лоб»[783]. Как отмечает Симонов, «было очень страшно прочесть те документы, свидетельствовавшие о начинавшемся распаде личности, о жестокости, о полубезумной подозрительности, те документы, которые на неделю сунул нам под нос пресеченный кем-то потом Берия»[784]. Но чтение оказалось небесполезным. Симонов, таким образом, уже в 1953-м оказался подготовлен к тому «нравственному удару», который довелось пережить многим во время речи Хрущева на ХХ съезде.
И сегодня эти документы — наглядное и убедительное свидетельство о силе и бессилии позднего Сталина, когда даже сотрудники аппарата МГБ понимали, как об этом писал в своей записке Гоглидзе, что их впрямую толкают на нарушение закона: «Но что можно было сделать, когда были нарушены основы закона — узаконены наручники, кандалы, избиения, допросы без сна и отдыха»[785]. И работники МГБ не смели ослушаться и не выполнять сталинские указания: «Бить, бить, смертным боем бить»[786]. Теперь то, что когда-то так поразило Константина Симонова, опубликовано (см. док. № 22 и 23), и эта сравнительно недавняя публикация уже мало кого удивила, эпоха ушла[787].
Основанием для исключения С.Д. Игнатьева из членов ЦК стала записка Берии 21 апреля 1953 года с описанием запущенной в 1952 году дезинформационной кампании о применении США в ходе боевых действий в Корее «бактериологического оружия». Берия писал, что впервые с публичным заявлением о применении американцами бактериологического оружия выступил 24 февраля 1952 года министр иностранных дел КНДР Пак Хон Ён, и оно целиком основано на вымышленных данных. Тем не менее для подтверждения этой версии бывшие советники МГБ СССР в КНДР Глухов, Смирнов, Селиванов и советник Министерства здравоохранения СССР Малов по указанию посла СССР в КНДР Разуваева (который одновременно являлся главным военным советником при Корейской народной армии) подготовили ложные «доказательства». Перед приездом комиссии Всемирного совета мира, в которую входили специалисты-бактериологи, им пришлось немало потрудиться. Вот что говорилось об этом в докладной записке Берии:
«Правительство КНДР при содействии т. Разуваева в марте 1952 года создало два района мнимого заражения чумой и инсценировало ряд других мероприятий с целью “подтверждения” версии о применении американцами бактериологического оружия. Из этих районов предварительно были выселены местные жители, а затем туда завезены и сожжены трупы умерших в тюрьмах заключенных, как якобы погибших от чумы. Близ этих районов были поселены специально проинструктированные, якобы случайно оставшиеся в живых, люди, которые должны были подтвердить имевший место “факт” заражения населенного района чумой в результате применения американцами бактериологического оружия.
Так как препараты, изготовленные из вакцин противохолерных и противочумных прививок, не могли явиться убедительным доказательством для специалистов-бактериологов, Министерство здравоохранения КНДР получило из Китая чистую культуру холерных бацилл, а Министерство внутренних дел заразило этими бациллами несколько заключенных корейцев, приговоренных к смертной казни. Таким путем были добыты холерные бациллы, необходимые для изготовления препаратов, которые не должны были вызвать сомнений у специалистов-бактериологов»[788].
И самое интересное: на всякий случай советские советники, чтобы отпугнуть членов международной комиссии от «мест заражения», устроили несколько взрывов в момент их пребывания в целях напугать и ускорить отъезд. В своих более поздних объяснениях по существу этого события Разуваев писал, что инициатива обвинить американцев исходила от китайцев, а министр госбезопасности Игнатьев утверждал, что ознакомил со всеми материалами Сталина при личном докладе[789]. И ведь мировую общественность почти убедили в этом, и западные интеллектуалы левого толка вовсю трубили о виновности США[790].
Игнатьева моментально выбросили из Центрального комитета. Президиум ЦК КПСС 24 апреля 1953 года принял решение, утвержденное опросом членов ЦК 27–28 апреля 1953 года: «В связи с выявленными новыми обстоятельствами неправильного и нечестного поведения б[ывшего] министра госбезопасности СССР т. Игнатьева, скрывшего от Правительства ряд важных государственных документов, вывести С.Д. Игнатьева из состава членов ЦК КПСС»[791].
Здесь уж Берия хватил через край. Ему непременно хотелось арестовать Игнатьева[792]. Но не все средства оказались хороши. Получалось, что для достижения своей цели, сводя счеты с бывшим министром, Берия не гнушался вываливать на публику любые сталинские секреты, даже самые тайные и постыдные дела. К маю 1953 года в Кремле одумались. Легкость, с которой Берия бросился разоблачать Сталина, да еще выставляя документы на обозрение пусть даже для ограниченного круга людей — членов ЦК, покоробила членов Президиума ЦК. Они еще не были внутренне готовы к столь радикальным разоблачениям недавно усопшего «гения всех времен и народов». И три года спустя, когда на Президиуме ЦК 1 февраля 1956 года накануне ХХ съезда обсуждалась линия в отношении Сталина, для многих из руководства это стало потрясением. М.З. Сабуров воскликнул: «Если верны факты, разве это коммунизм?» А М.А. Суслов добавил: «За несколько месяцев узнали ужасные вещи. Нельзя оправдать этого ничем»[793].
М.З. Сабуров.
[Из открытых источников]
По описанию маршала Жукова, присутствовавшего 5 марта 1953 года на заседании, где распределялись новые должности: «Берия сидел рядом с Булганиным и заметно старался придать своему лицу доброжелательное выражение. При внимательном наблюдении, хотя его глаза и были прикрыты очками, все же в них можно было рассмотреть хищность и холодную жестокость. Всем своим видом и развязностью он, видимо, старался подчеркнуть и дать понять: хватит, мол, сталинских порядков, натерпелись при Сталине, теперь у нас все будет по-иному»[794].
Понятно, в 1953 году такая бесцеремонность в пересмотре сталинского наследия казалась святотатством. Но Берия видел Сталина с такой стороны, о которой многие из его окружения и не догадывались. В чем-то он знал и понимал Сталина лучше, чем Молотов, Ворошилов и Каганович — его многолетние соратники. Ведь именно Берия служил исполнителем сталинских тайных приказов об убийствах и похищениях людей[795]. Только с ним Сталин обсуждал самые деликатные тайны работы госбезопасности, демонстрируя темные уголки своей души. Берия знал, что Сталин методично и последовательно убивал таких, как он, заглянувших в сталинскую душу и понявших его черную натуру. После ареста Абакумова и грянувшего затем «Мингрельского дела» у Берии уже не оставалось сомнений в сталинских намерениях. После того как Сталина отправили вперед ногами в Мавзолей, Берия торжествовал и не мог скрыть этого чувства. Он больше не видел для себя вообще никакой опасности. И в этом причина безоглядной решимости Берии разделаться со Сталиным. Это было еще и избавлением от многолетнего липкого страха, каждодневной боязни быть арестованным по сталинскому приказу и потерять жизнь.
Хорошо знавший Берию Серов довольно точно уловил его страх перед Сталиным: «Это смышленый и наделенный восточной хитростью человек, высокомерный насмешник. Сталина так же боится, как и все, но умел держаться и сразу не подавал виду о своих настроениях. Но когда от Сталина возвращался в наркомат, то начиналось такое, что все боялись попасть [ему] на глаза»[796]. Да-да, боялся и ненавидел!
И вот — мрак миновал, и Берия ковал свою популярность. Он слишком любил жизнь и ее радости. Многочисленные клевреты трубили ему славу. Один из них — писатель, поэт, драматург Михаил Вершинин, автор пьесы «Оборона Кавказа», воспевающей Берию. Он был вхож к Меркулову и Богдану Кобулову, ездил на Кавказ, собирая материалы для новых произведений. Сразу же после смерти Сталина Вершинин воспрянул: «Вот теперь все встанет на свое место. Во главе нашего правительства будет Берия». И не жалел эпитетов для своего кумира: «Железный канцлер, карающий меч, он должен держать правительство в своих руках»[797]. Воодушевленного возвышением Берии Вершинина не обескуражило то, что премьером все же назначили Маленкова. Как показал на следствии племянник Берии, в своем кругу Вершинин откровенничал: «Он говорил, железный канцлер Берия прикрутит хвосты этим чижикам, особенно Суслову, Михайлову, Булганину, за которыми якобы нужен особый присмотр»[798].
С.Н Круглов и Л.П. Берия.
[Из открытых источников]
Амбиции Берии были вполне очевидны. Он собирался играть ведущую роль за спиной Маленкова, которого ни в грош не ставил[799]. Но он недооценил прозорливости и решительности своих коллег по Президиуму ЦК и допустил фатальную ошибку, взяв под свое непосредственное руководство МВД. Ну кто ему мог помешать поставить во главе «органов» кого-либо из своих ставленников, например Меркулова, Круглова или даже Серова, чья кандидатура вызвала бы меньше всего возражений в Кремле? Возможно, он не предполагал задерживаться надолго на должности министра внутренних дел, а хотел лишь подчистить бумаги и замести следы своей деятельности на посту наркома в 1938–1945 годах. Хотя вряд ли Берия был столь наивен, он-то должен был понимать, сколько исходящих из НКВД бумаг осело в архиве ЦК. Конечно, он явно метил выше. У себя в министерстве Берия велел обращаться к нему только по высшей должности: «товарищ первый заместитель Председателя Совета Министров»[800].
Берии казалось, что со смертью Сталина всякая опасность для него миновала, он избавился от страха, не понимая, что метафизически сталинский дух еще здесь и его соратники все еще являют собой «коллективного Сталина». И тремя месяцами позже они расправились с Берией вполне по-сталински: тайный арест, разоблачительный пленум, пропагандистская кампания с митингами трудовых коллективов и, наконец, закрытый суд в порядке закона от 1 декабря 1934 года и рассмотрение дела Специальным судебным присутствием, которое последний раз собиралось для расправы с Тухачевским и «военными заговорщиками» в 1937 году. И, само собой, по результатам суда — зачитывание на собраниях «закрытого письма» ЦК с изложением обвинительного материала по делу Берии. Да был бы жив Сталин, и он бы лучшей схемы не придумал!
Но не возглавить МВД Берия не мог (нельзя было в чужие руки отдавать архивные бумаги о своих преступлениях в НКВД), а возглавив, невольно напугал всех. Он фактически встал на место Сталина, подчинив себе аппарат госбезопасности. В его руках оказался инструмент, с помощью которого Сталин держал жизнь членов Политбюро в своих руках. И вот теперь Берия их охраняет, кормит, размещает в особняках и, конечно же, следит за ними. Понятно, что членам Президиума ЦК во главе «органов» требовался послушный проводник воли «коллективного руководства» партии, а не равный им по политическому рангу. Хрущева, например, неприятно поразило, когда Берия высказал ему неудовольствие по поводу вызова его первого зама Богдана Кобулова в ЦК. Берия увидел в этом недоверие к нему самому и, как понял Хрущев, вел дело к тому, что «нельзя вызывать работников МВД ни в ЦК, ни в обкомы»[801].
Берия развернул при этом бурную активность по составлению записок о положении дел в республиках: Украине, Белоруссии, Литве. А материал для записок поручил собирать начальникам региональных органов МВД. Сам Берия вызывал на Лубянку к себе на беседу партийных руководителей. Взгляды Берии на национальную политику отличались новаторством, но все же вполне укладывались в ленинско-сталинскую схему выдвижения национальных кадров. Просто Сталин эту схему в послевоенное время отодвинул, и такой перекос вылился в «избыточную русификацию»[802]. Соратникам Берии по Президиуму ЦК КПСС не понравилось то, с каким откровением и нажимом он внедрял принцип, что республиканские парторганизации должны возглавляться представителями титульной национальности, да еще и обязательно владеющими национальным языком. Ту же линию «коренизации» он вел, выдвигая кандидатов на должности руководителей МВД республик.
Сессия Верховного Совета СССР. Руководящая «четверка»: Н.А. Булганин, Л.П. Берия, Г.М. Маленков, Н.С. Хрущев. Фотограф Д. Бальтерманц.
[Из открытых источников]
Назревала развязка, о которой никто в окружении Берии не догадывался. Серов в мемуарах пишет, что узнал об аресте Берии постфактум[803]. А буквально накануне имел с ним крупный разговор, когда Берия грозил перевести Серова на должность начальника Московского управления МВД. Серов ответил резким тоном, дескать, с удовольствием уйду на самостоятельную работу, и Берия вскипел: «А что, ты думаешь, незаменимый, подумаешь, обиделся»[804].
В опубликованной части записки Серова не дают представления о его мыслях накануне смерти Сталина, о настроениях и ожиданиях в обществе, о реакции на «Дело врачей», об усталости и неготовности населения к зловещему повороту и новым судебным процессам, которые готовил диктатор. После смерти Сталина Серов сохранил должность первого заместителя министра внутренних дел СССР. На похоронах он возглавил траурную процессию[805]. Помимо него первыми заместителями новый министр Берия выбрал Богдана Кобулова и Сергея Круглова. С учетом изменения структуры обязанности, выполняемые Серовым по курированию сфер деятельности МВД, изменились. Теперь он отвечал за работу 6-го управления МВД (контрразведка на транспорте), Главного управления милиции, Управления службы местной противовоздушной обороны, Главного управления пожарной охраны, Отдела по контролю и инспектированию ВОХР и Тюремного управления[806].
В мае 1953 года Серов выехал в Ленинград. Он находился там до второй половины июня и вернулся в Москву за несколько дней до ареста Берии. Как позднее (24 августа 1953 года) писал Маленкову первый секретарь Ленинградского обкома Андрианов, он побывал на приеме у Берии в Москве с жалобой на то, что начальник УМВД области Н.К. Богданов совсем не информирует обком партии о проводимых мероприятиях, а с приездом Серова Богданов и вовсе стал игнорировать обком: «Когда же приехал в Ленинград через несколько дней заместитель министра Серов (который был в Ленинграде почти до последних дней разоблачения врага), тогда он вел себя еще более вызывающе, провел облаву в Ленинграде, в течение ночи под видом борьбы с хулиганством задержали около тысячи невинных людей, и не сказал об этом обкому»[807]. Проведением облав руководил Серов и бросил на это дело все наличные силы. И об этом с возмущением писал Андрианов, дескать, заместитель министра Серов дошел до того, что приказал снять милицейскую охрану в Ленинградском совете, в облисполкоме, в обкоме комсомола и около дома, где проживали руководящие партийные и советские работники, «слова не сказав об этом ни мне, ни руководителям этих учреждений»[808].
Весной 1953 года Серов только тем и занимался, что наводил порядок в московской и ленинградской милиции, на другое у него времени не оставалось. Будучи арестованным, Берия в письме соратникам по Президиуму ЦК признавал: «Товарища Серова с бригадой по оказанию помощи Московской и Ленинградской милиции просто загонял, чтобы сделать все возможное, навести порядок в работе милиции…»[809] Так что за месяц своего отсутствия Серов несколько поотстал от жизни министерства, остался не в курсе многих новаций, и ему трудно было сразу сориентироваться в ситуации. В двадцатых числах июня в МВД состоялось совещание, рассматривавшее меры по реализации предложений Берии об облегчении положения ссыльных и спецпоселенцев. Докладывал начальник отдела «П» МВД, ведавший спецпоселенцами, В.И. Алидин. Выслушав предложения отдела, присутствующий на совещании Серов вдруг заволновался. Он вскочил с места и разразился гневной тирадой:
«Мы в войну в тяжелейших условиях выполнили решение партии и правительства, выселили этих людей, а теперь неясно откуда взявшийся Алидин хочет очернить нашу работу, пустить ее под откос. Я возражаю против этих предложений»[810].
Однако проводивший совещание Круглов, зная, что предложения исходят от самого Берии, возразил Серову и взял под защиту Алидина.