В начале 1952 года Сталин принял решение передать следствие по делу Абакумова и его группы из прокуратуры в МГБ. Решение Политбюро об этом состоялось 12 февраля 1952 года (П85/450). Прием дел поручался Рюмину. Решение обязывало Игнатьева «представить соображения о коренном улучшении следствия» в МГБ и устанавливало с 1 апреля 1952 года срок ведения следствия по «наиболее важным» делам — 3 месяца, а для остальных дел — 1 месяц[661]. Этим же решением Политбюро вместо Л.Ф. Цанавы (отправленного «в распоряжение ЦК ВКП(б)») назначило заместителем министра госбезопасности и начальником 2-го главного управления В.С. Рясного. Недолго Цанаве довелось работать в должности заместителя министра госбезопасности. Маленков способствовал его выдвижению из Минска в Москву в октябре 1951 года, когда была арестована верхушка МГБ[662]. Но у Маленкова не хватило влияния сохранить Цанаву в должности. Решение принимал Сталин, а на людей Берии он уже смотрел довольно косо.

Тогда же были предприняты серьезные попытки реорганизации структуры МГБ СССР. Уже 24 января 1952 года Игнатьев, обращаясь к Поскребышеву, просил выслать ему постановление Политбюро ЦК ВКП(б) № П51/4 от 4 мая 1946 года «О структуре МГБ» со схемой, приложенной к нему[663]. Это явно свидетельствовало, что разрабатывается новый вариант построения центрального аппарата МГБ.

11 июня 1952 года Игнатьев обратился в Бюро Президиума Совета министров СССР и сообщил, что в МГБ рассмотрели вопрос о сокращении численности работников центрального аппарата и местных органов и «в целях улучшения работы» сочли возможным сократить штаты на 15%, то есть 30 тысяч человек, что, по словам Игнатьева, уменьшит расходы государства по МГБ на 450 миллионов рублей в год[664]. Видимо, эти предложения Сталин счел недостаточно радикальными, и через несколько дней Игнатьев уже рапортовал о готовности сократить в системе МГБ 35 165 человек (17% от общей численности), в их числе 5187 человек «начальствующего состава»[665].

Помимо чистки в МГБ, для Игнатьева важнейшим заданием Сталина оставалось — «вскрыть среди врачей вражескую группу». Но здесь ощутимых результатов он добиться так и не смог. В октябре 1951 года он докладывал Сталину по телефону о ходе «Дела врачей». Информация Игнатьева не удовлетворила вождя, и тот обругал чекистов «бездельниками»[666]. Расследование этого надуманного дела действительно продвигалось слабо, сотрудники МГБ никак не могли доказать, а точнее, создать доказательства связи «врачей-вредителей» с западными разведками. Сталин злился все больше и больше. В течение осени 1951 — января 1952 года Игнатьев выслушал от него немало бранных слов и угроз: «Если не вскроете террористов, — американских агентов среди врачей, то будете там же, где и Абакумов… Я не проситель у МГБ. Я могу и потребовать, и в морду дать, если вами не будут выполняться мои требования». И, наконец, потеряв терпение, грозил Игнатьеву и его сотрудникам: «Мы вас разгоним как баранов.»[667] В один из воскресных дней августа 1952 года Сталин окончательно вышел из себя. В очередной раз выслушав доклад Игнатьева о «Деле врачей», он обозвал чекистов «бегемотами», заявив, что они «ожирели», «разучились работать», и подытожил: «Старым работникам МГБ я не очень доверяю». Как позднее писал об этом эпизоде Игнатьев, он услышал из уст Сталина «матерную брань»[668].

Многие арестованные высокопоставленные чекисты писали из заключения заявления на имя Сталина. Как правило, они признавали прежние «ошибки», а свою вину чаще всего сводили к тому, что, дескать, попали под преступное влияние того или иного руководителя или, скажем, «не разглядели» в своем руководстве врага и т. п. В общем, каждый старался свалить вину на другого и утопить кого-нибудь еще. А.Я. Свердлов, например, писал в августе 1952 года Сталину, что он, «проработав до 1940 года под руководством Матусова, проводившего преступную практику, усвоил ряд пороков…»[669] Ни разжалобить Сталина, ни убедить его в своей невиновности почти никому не удалось.

Только Питовранов нашел верный тон и смог подобрать ключик к сердцу Сталина. Его письмо от 23 апреля 1952 года (направлено Игнатьевым Сталину 19 мая) — своеобразный пример проявления партийности и глубокой заботы о дальнейшем развитии и процветании советской разведки. Преамбула питоврановского письма оригинальна: «После ареста первая мысль была, что со мной поступили слишком сурово, несправедливо. Но сразу же я дал себе отчет, что коль скоро вопрос о моем аресте решился в ЦК, то думать о какой-то несправедливости было бы чудовищно, значило бы претендовать на то, что я умнее ЦК»[670]. Далее, подкупая Сталина искренностью, Питовранов писал, что теперь «пересмотрел всего себя, вывернул наизнанку и стал давать чистосердечные показания». Назвав Абакумова в письме «гадиной», Питовранов с горечью сетовал: «Я был молод, попал в обстановку восхваления Абакумова».

После такого «правильного» зачина Питовранов переходит к делу и пишет свои соображения о делах МГБ. По его мнению, при кураторстве секретаря ЦК А.А. Кузнецова Административный отдел ЦК ВКП(б) был превращен в придаток МГБ, а его заведующий А.С. Бакакин[671] «во всем слушал Абакумова». «Может быть, Вы рассердитесь, — писал Питовранов, — и скажете, что я лезу, куда мне теперь не следует, но я все же считаю необходимым для себя внести на Ваше рассмотрение несколько соображений по чекистской работе». И вот тут в письме содержалось то, что Сталин не мог пропустить равнодушно. Питовранов предлагал полнее использовать как плацдарм разведки территорию Германии и Австрии, а сам аппарат разведки сделать «более гибким и оперативным». «В разведке много лет не было хороших руководителей, — говорилось далее. — При т. Меркулове — бездарный Фитин, при Абакумове — проходимец Кубаткин, а затем хоть и умный, но очень не оперативный и не острый Федотов. Я убежден, что т. Савченко тоже не тот человек, который должен возглавить разведку, чтобы она обеспечила выполнение требований ЦК». Далее следовала самая важная часть — о «еврейских националистах»:

«Все, что делалось по борьбе против еврейских националистов, которые представляют сейчас не меньшую, если не большую опасность, чем немецкая колония в СССР перед войной с Германией, сводилось к спорадическим усилиям против одиночек и локальных групп. Для того, чтобы эту борьбу сделать успешной, следовало бы МГБ СССР смело применить тот метод, о котором Вы упомянули, принимая нас, работников МГБ, летом 1951 года[672], а именно: создать в Москве, Ленинграде, на Украине (особенно в Одессе, Львове, Черновцах), в Белоруссии, Узбекистане (Самарканд, Ташкент), Молдавии, Хабаровском крае (учитывая Биробиджан), Литве и Латвии националистические группы из чекистской агентуры, легендируя в ряде случаев связь этих групп с зарубежными сионистскими кругами. Если не допускать шаблона и не спешить с арестами, то через эти группы можно основательно выявить еврейских националистов и в нужный момент нанести по ним удар. Начатая при тов. Игнатьеве такая работа по двум делам это подтверждает»[673].

Не забыл Питовранов написать и о Власике, предложив перестроить работу Главного управления охраны, отметив, что в его работе «много шумихи» и мало конспирации — «о каждом шаге охраняемых знал в МГБ Абакумов». И в самом конце письма высказал свои соображения об усилении партийного влияния на органы госбезопасности: «Товарищ Сталин! ЦК ВКП(б) неоднократно отмечал, что врагам удавалось отрывать чекистские аппараты от партийных органов. Я думаю, что условие для этого отрыва в некоторой мере создается своеобразной кастовостью, флюсоподобной односторонностью многих чекистов, связанной в известной степени с особенностями их работы. Если Вами будет признано необходимым, я мог бы свои соображения по этому вопросу и предложения, вытекающие из них, доложить т. Игнатьеву»[674]. Конечно, в конце письма звучала и мольба: «Зная Вашу строгость, но и Ваше великодушие, я как родного отца прошу Вас, товарищ Сталин, дать мне возможность исправиться»[675].

Сталин давно присматривался к ведомству Власика. Ему все меньше нравились помпезность и размах кремлевских приемов. Действительно, на обеспечение «особого снабжения охраняемых и для спецмероприятий» расходовалось немыслимое количество продуктов. Только в одном 1946 году в Кремль для питания Политбюро и на банкеты (то есть на «спецмероприятия») было отпущено:

Тут уместно дать волю фантазии и сопоставить, насколько обилие закуски соответствует числу бутылок спиртного. Завораживает! Зернистой, паюсной и кетовой икры хватит на 1 миллион 800 тысяч бутербродов — это если класть по десять граммов на бутерброд, а бутылок водки и коньяка выпито 50 тысяч (в отчете значились и фрукты, так что вино и шампанское пока не считаем). Это же получается по 36 бутербродов с икрой на бутылку, а ведь там еще и мясные закуски, и с ними рыба и дичь. И если сопоставлять спиртное с закуской, можно сделать вывод — чего больше растащили гости и прислуга. Увлекательные расчеты.

И это расходы только за 1946 год, в котором историки не зафиксировали «больших кремлевских приемов», а после 1949 года и вовсе отмечено окончание эры таких приемов с участием Сталина[677]. Став по-стариковски скаредным и придирчивым к неоправданным тратам, Сталин распекал подчиненных: «Иногда он набрасывался на своих комендантов и генералов из охраны, на Власика с бранью: “Дармоеды! Наживаетесь здесь, знаю я, сколько денег у вас сквозь сито протекает!”»[678]

Дочь Сталина описывает, как он затребовал финансовую отчетность по Главному управлению охраны МГБ: «Он пытался как-то провести ревизию своему хозяйству, но из этого ничего не вышло — ему подсунули какие-то выдуманные цифры. Он пришел в ярость, но так ничего и не мог узнать»[679]. При этом «генерал Власик распоряжался миллионами от его имени, на строительство, на поездки огромных специальных поездов, — но отец не мог даже толком выяснить где, сколько, кому…»[680]

На самом деле — выяснил. И весной 1952 года разогнал Главное управление охраны (ГУО) МГБ, кардинально урезав финансирование и сократив штат почти в четыре раза. Власик его и вправду разозлил. Возможно, Сталин вспомнил, как были обставлены выезды на юг: «Бегал и суетился генерал Власик, — ожиревший, опухший от важности и коньяка. Пыхтели и прочие, разжиревшие на тучных казенных харчах генералы и полковники из охраны. Их ехал целый поезд — свита, двор, прихлебатели»[681].

Политбюро ЦК решением от 22 апреля 1952 года создало комиссию под председательством Маленкова, в которую вошли Берия, Булганин, Поскребышев и министр финансов Зверев. Комиссия должна была выработать предложения по сокращению окладов и денежного довольствия[682].

Расходы на охрану и штат ГУО МГБ оказались колоссальны. Смета по ГУО МГБ за 1951 год составила 562 миллиона 746 тысяч рублей, а штатная численность — 14 430 человек[683]. Причем, как пояснялось в документах, по сравнению с 1947 годом расходы выросли на 6 миллионов 563 тысячи рублей за счет роста цен, открытия новых объектов и обслуживания приезжих, а также за счет увеличения штата ГУО на 13 человек для организации охраны академиков[684]. А на 1952 год была запланирована смета расходов по ГУО МГБ — 672 миллиона 434 тысячи рублей[685].

Внушительно выглядели расходы на питание по «ближней» даче. За 1951 год они составили 387,5 тысячи рублей. Большая часть этих денег ушла на кормление гостей. Сталин давал обеды для приезжавших к нему соратников. Всего было учтено 1122 человеко-обеда из расчета 269 рублей 60 копеек за один обед. Итого на обеды ушло 302,5 тысячи рублей[686].

Комиссия под председательством Маленкова несколько раз откладывала срок выработки окончательных предложений. Хозяйство ГУО МГБ оказалось слишком масштабным. В представленном проекте решения Сталин вычеркнул в наименовании «Главное управление охраны МГБ» слово «главное», понизив статус охраны, а предложенный годовой расход в 156 миллионов 293 тысячи рублей сократил до 143 миллионов[687].

Сталин не нуждался в деньгах, да и не знал им цену. Как пишет дочь, он давал ей две-три тысячи и думал, что это колоссальная сумма. «Вся его зарплата ежемесячно складывалась в пакетах у него на столе. Я не знаю, была ли у него сберегательная книжка, — наверное нет. Денег он сам не тратил, их некуда и не на что было ему тратить. Весь его быт, дачи, дома, прислуга, питание, одежда, — все это оплачивалось государством…»[688] Да, Сталину не нужны были деньги. Ровно через год после его смерти Серов просил Хрущева дать указание, как поступить с деньгами Сталина, оставшимися у него на «ближней» даче. Сумма наличных денег, накопленных им как денежное довольствие, составила ни много ни мало –384 тысячи 14 рублей[689].

Питовранов действительно затронул чувствительный для Сталина момент — управление охраны и безудержные расходы. И вряд ли является совпадением тот факт, что Игнатьев, задержав у себя письмо Питовранова почти на месяц, направил его Сталину 19 мая 1952 года — в тот же день, когда принято постановление Политбюро (П87/358) «О сокращении расходов по Управлению охраны»[690]. В постановлении говорилось об «антигосударственной практике в расходовании средств» и о «преступном расточительстве». ГУО МГБ потеряло статус главного управления и стало просто «Управлением охраны». На этот раз Власика не просто понизили. Его с треском сняли с должности начальника и отправили в систему МВД заведовать лагерем на Урале, и еще 6 руководящих работников ГУО этим же постановлением были сняты со своих должностей и отправлены на работу в систему МВД (они получили должности заместителей начальников различных лагерей). Руководить охраной кремлевских вождей временно поручили самому министру госбезопасности Игнатьеву[691]. Этим дело не ограничилось. В мае 1952 года арестовали работников охраны МГБ В.С. Лынько и Б.М. Кошелева.

Б.М. Кошелев.

[РГАСПИ]

Нашло отклик и еще одно обращение «снизу». Как только Сталин получил письмо двух работников разведки, А.М. Голицына[692] и Е.Г. Кащеева, в котором содержались критические замечания о работе разведки МГБ, он мог вспомнить и о предложениях Питовранова. Уже в ночь с 4 на 5 октября 1952 года Сталин принял обоих офицеров в Кремле. При их беседе, длившейся 1 час 40 минут, присутствовал только Берия[693]. На свое счастье, Питовранов вновь напомнил о себе, и 17 октября 1952 года его очередное письмо Поскребышев из секретариата Сталина направил (надо полагать, после того как его прочел Сталин) Маленкову. Кажется, дело Питовранова сдвинулось с мертвой точки. Уже в начале ноября 1952 года он был освобожден из тюрьмы и, отдохнув несколько дней, 13 ноября 1952 года принят Сталиным в Кремле[694].

События двух последних месяцев 1952 года Гоглидзе описывал так[695]. В первых числах ноября 1952 года Игнатьева, Рясного, Гоглидзе и Рюмина вызвали к Сталину в кабинет в связи с заявлением работников разведки Кащеева и Голицына, и Сталин поручил подготовить предложения о реорганизации разведывательной и контрразведывательной служб МГБ[696]. Через неделю сформирована Комиссия по реорганизации структуры МГБ[697], и 19 ноября подготовлен и представлен Сталину проект структуры Главного разведывательного управления (ГРУ) МГБ, в котором объединялись 1-е и 2-е главные управления МГБ — соответственно разведка и контрразведка[698].

Постановление Совета министров СССР о М.Д. Рюмине. 13 ноября 1952.

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 10. Л. 159]

Письмо С.Д. Игнатьева И.В. Сталину о ходе следствия по делу В.С. Абакумова и «делу врачей». 15 ноября 1952.

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 10. Л. 160–161]

Между тем произошло еще одно знаменательное событие. Решением Сталина, оформленным как постановление Совета министров СССР, 13 ноября 1952 года Рюмин был снят с должности заместителя министра госбезопасности и начальника Следственной части по особо важным делам МГБ за то, что «не добрался до корней дела» и «не способен выполнить» указания правительства по расследованию дел Абакумова-Шварцмана и «врачей», которые «все еще остаются нераскрытыми до конца»[699].

И в этот же день Сталин в своем кабинете имел серьезную беседу с Игнатьевым, Гоглидзе, Огольцовым, Рясным и Питоврановым, в ходе которой дал указания по дальнейшему ведению следствия по делам «врачей» и Абакумова и его сообщников. Аудиенция длилась 40 минут, кроме приглашенных работников МГБ присутствовали члены «узкого руководства» Булганин, Берия, Маленков и Хрущев[700]. Именно их выбрал стареющий вождь в качестве преемников. После XIX съезда КПСС между ними, разумеется по воле Сталина, и была разделена власть.

В своем письме Сталину от 15 ноября 1952 года Игнатьев напрямую ссылается на выполнение им сталинских директив, полученных 5 и 13 ноября. «Во исполнение Ваших указаний, — пишет Игнатьев, — Абакумов переведен из Лефортовской тюрьмы в Бутырскую и содержится в ручных кандалах, а к арестованным врачам Егорову, Виноградову и Василенко применены меры физического воздействия». Также «подобраны и уже использованы в деле два работника, могущие выполнять специальные задания (применять физические наказания) в отношении особо важных и особо опасных преступников». Далее Игнатьев сообщает, что вызвал Власика в Москву для того, чтобы расспросить его о враче Егорове и «преступном отношении врачей к лечению руководящих работников»[701].

События ноября 1952 года заставили Игнатьева немало поволноваться, и он серьезно заболел[702]. После 15 ноября 1952 года мы не видим подписи Игнатьева на текущих документах, идущих «наверх» — Сталину и в ЦК, их подписывают заместители министра — Гоглидзе и Огольцов.

Двадцатого ноября Сталин вызвал к себе в кабинет Огольцова, Питовранова и Гоглидзе для рассмотрения представленного ими проекта об организации Главного разведывательного управления (ГРУ) МГБ. «Обсуждение представленного проекта, — вспоминал Гоглидзе, — проходило в крайне острой, накаленной обстановке. На нас обрушился целый ряд обвинений, носящих политический характер. Если кратко их сформулировать, то они сводились к тому, что МГБ СССР допустило грубейшее нарушение в постановке разведывательной работы за границей, отказавшись от применения в борьбе с противником диверсий и террора, что мы, прикрываясь “гнилыми и вредными рассуждениями о якобы несовместимости с марксизмом-ленинизмом диверсии и террора против классовых врагов, скатились с позиции революционного марксизма-ленинизма на позиции буржуазного либерализма и пацифизма”, что контрразведывательная работа внутри страны по борьбе с агентурой иностранных разведок также организована плохо и ведется неумело. Чекисты, будучи упоенными победами в Великой Отечественной войне и успехами коммунистического строительства, оказались пораженными идиотской болезнью благодушия и беспечностью, проявили политическую близорукость перед лицом вредительской и шпионско-диверсионной работы врагов. В ходе этих обвинений товарищ Сталин иллюстрировал свои выводы делом врачей Лечсанупра Кремля и делом Абакумова — Шварцмана и под конец приема обещал устроить чекистам “всенародную чистку” от вельмож, бездельников, перерожденцев и т. д.»[703].

Основные причины недовольства Сталина были вполне традиционными — плохо работают, растеряли боевой дух, «проморгали» врагов в стране. Повторялась все та же схема, применявшаяся и в ходе предыдущих чисток кадрового состава НКВД от «ягодинцев» и «ежовцев», со схожими обвинениями и обязательными оргвыводами и арестами. В этот же день решено назначить Огольцова и Гоглидзе первыми заместителями министра госбезопасности[704] и возложить курирование Следственной части по особо важным делам на Гоглидзе[705].

29 ноября 1952 года Гоглидзе подготовил для Сталина докладную записку «О положении дел в МГБ»[706]. За время, прошедшее после принятия постановления партии от 11 июля 1951 года, говорилось в докладной, «требуемого улучшения работы органов государственной безопасности не произошло». Далее Гоглидзе расписался в полном бессилии МГБ разобраться со следственными делами, так волновавшими Сталина. Следствие по «делу врачей велось крайне медленно», признавался он: «До сих пор ни агентурным, ни следственным путем не вскрыто, чья злодейская рука направляла террористическую деятельность Егорова, Виноградова и других»[707]. «Не лучше, — писал Гоглидзе, — обстоит с делом о вредительской работе Абакумова — Шварцмана. Следствие по этому делу также не добилось полной ясности… следователи работают без души»[708]. Что это означало, он пояснил так: «Следователи не цепляются, как крючки, за каждую даже мелкую возможность, чтобы поймать, взять в свои руки врага — полностью его разоблачить»[709]. Касаясь общих проблем работы МГБ, Гоглидзе отметил, что имело место «грубое извращение» в организации разведывательной работы, выразившееся в отказе от «активных, наступательных средств борьбы с противником за границей — осуществления диверсионных и террористических операций». И тут же отметил «недопустимую разобщенность» 1-го (разведывательного) и 2-го (контрразведывательного) главков МГБ (здесь сам собой напрашивался вывод о необходимости их объединения). Также Гоглидзе указывал, что «коренная перестройка агентурно-оперативной работы» и требования постановления СМ СССР от 7 января 1952 года (и приказов МГБ № 0015 и 0022) «выполнены формально»[710].

Гоглидзе привел внушительные цифры освобожденных от «руководящей работы» чекистов за период с 1 июля 1951 года по 1 июля 1952 года. За год освобождены «как не справившиеся с работой» 1583 человека (в их числе 287 работников, входящих в номенклатуру ЦК КПСС), уволено из органов за «нарушение дисциплины», «советской законности», «злоупотребление служебным положением», «морально-бытовое разложение» — свыше 3 тысяч человек (из них 500 работников центрального аппарата). По указанию ЦК, писал далее Гоглидзе, в сентябре 1952 года штаты МГБ сокращены на 31 641 человека, но, «несмотря на это, в органах МГБ осталось еще немало лиц, недостойных работать в ЧК»[711]. Последняя фраза должна была продемонстрировать Сталину готовность руководства МГБ к проведению дальнейшей чистки. Тут же перечислялись намеченные мероприятия для исправления положения: обновление состава Следственной части по особо важным делам МГБ, улучшение работы по «приобретению» (то есть новым вербовкам) и «воспитанию» агентуры, проведение «в ближайшее время» совещания руководящего состава МГБ, направление на работу в МГБ новых кадров из партийных органов и т. п. По-видимому, этот вариант доклада обсуждался верхушкой МГБ, и после незначительных исправлений его через день, 30 ноября 1952 года, за подписями Игнатьева, Гоглидзе и Огольцова отослали Сталину[712].

На следующий день, 1 декабря, состоялось заседание Президиума ЦК КПСС, на котором рассматривались вопросы «О вредительстве в лечебном деле» и «Информация о положении дел в МГБ СССР» и обсуждалось письмо МГБ от 30 ноября 1952 года. Для разработки проектов резолюций по этим вопросам создали комиссию под председательством Маленкова. Проекты резолюций следовало подготовить уже к 4 декабря[713]. Резолюция «О положении в МГБ» была одобрена решением Президиума ЦК КПСС (П2/1) от 4 декабря 1952 года. В тексте резолюции содержалось категорическое требование усиления контроля партийных органов за работой МГБ, вплоть до того, что партийные руководители должны знать агентов МГБ поименно. Пункт третий резолюции гласил:

«3. Считать важнейшей и неотложной задачей партии, руководящих партийных органов, партийных организаций осуществление контроля за работой органов министерства государственной безопасности. Необходимо решительно покончить с бесконтрольностью в деятельности органов министерства государственной безопасности и поставить их работу в центре и на местах под систематический и постоянный контроль партии, ее руководящих партийных органов, партийных организаций.

В этих целях:

а). обязать ЦК компартий союзных республик, крайкомы и обкомы партии систематически контролировать деятельность органов МГБ, повседневно вникать по существу в их работу, периодически заслушивать отчеты и рассматривать планы работы органов МГБ, воспитывать чекистских работников в духе партийности, высокой бдительности, смелости и беззаветной преданности Родине.

Первые секретари обкомов, крайкомов партии и ЦК компартий союзных республик обязаны интересоваться агентурной работой органов МГБ, и им должен быть известен список всех агентов;

б). обязать первичные партийные организации МГБ СССР, республиканских министерств, областных и краевых управлений МГБ обеспечить развертывание критики и самокритики в организациях, своевременно сообщать руководящим партийным органам вплоть до ЦК КПСС о недостатках в работе министерств, управлений и отдельных работников.

Установить впредь такой порядок, чтобы секретари парторганизаций республиканских министерств, областных и краевых управлений МГБ утверждались обкомами, крайкомами, ЦК компартий союзных республик, а секретари партийных комитетов центрального аппарата МГБ СССР — ЦК КПСС;

в). поручить Бюро Президиума ЦК КПСС провести мероприятия по обеспечению постоянного контроля со стороны ЦК КПСС за работой министерства государственной безопасности СССР и по значительному укреплению центрального аппарата МГБ и его местных органов свежими, политически проверенными и способными кадрами»[714].

В резолюции, помимо общих призывов перейти от «пассивной» оборонной тактики к «активным наступательным действиям» в разведывательной работе, содержался и гневный пассаж, несомненно продиктованный Сталиным:

«Многие чекисты прикрываются при этом гнилыми и вредными рассуждениями о якобы несовместимости с марксизмом-ленинизмом диверсий и террора против классовых врагов. Эти горе-чекисты скатились с позиций революционного марксизма-ленинизма на позиции буржуазного либерализма и пацифизма, забыли, что с озверевшим классовым врагом нельзя бороться в белых перчатках, оставаться “чистенькими”, не применяя активных наступательных средств борьбы в интересах социалистического государства, забыли указания Ленина о том, что классовая борьба — это жестокая борьба, а не пустая болтовня, не понимают той простой истины, что нельзя МГБ представлять без диверсий, проводимых им в лагере врага»[715].

Примерно ту же мысль Сталин повторил и на заседании комиссии по организации ГРУ МГБ. Возможно, это произошло 15 декабря 1952 года[716]. Здесь прозвучали некоторые тезисы из письма Питовранова: «Главный наш враг — Америка. Но основной упор надо делать не собственно на Америку, первая база, где нужно иметь своих людей, — Западная Германия»[717]. И тут же Сталин вернулся к волновавшей его теме: «Коммунистов, косо смотрящих на разведку, на работу ЧК, боящихся запачкаться, надо бросать головой в колодец»[718].

В первые месяцы 1953 года в недрах МГБ готовились новые структура и штаты Главного управления разведки МГБ и схемы реорганизации службы наружного наблюдения. Сам приказ о слиянии 1-го и 2-го главных управлений МГБ выпущен 5 января за № 006[719]. Но в его подкрепление требовалось утвердить структуру и штат и провести в ЦК утверждение кандидатур начальников отделов, входящих в ГРУ. Для рассмотрения всех вопросов по организации ГРУ МГБ в ЦК КПСС была образована комиссия[720]. Регулярно из МГБ в эту комиссию поступали все новые и новые варианты штатов и структуры ГРУ и службы наружного наблюдения (бывшее 7-е управление), но до самой смерти Сталина окончательного решения ЦК КПСС по этим вопросам не принял.

Кадровая чистка в МГБ продолжалась и имела явный национальный оттенок. Так, 6 января 1953 года Гоглидзе письмом доложил Сталину, что «рассмотрены материалы на лиц еврейской национальности», находящихся на руководящей работе в органах военной контрразведки. При этом представлены краткие справки на 21 человека. Как сообщал Гоглидзе, принято решение всех их уволить и принять меры к трудоустройству в другие учреждения. Далее отмечалось, что в периферийных органах контрразведки на оперативно-технической работе остается еще 123 еврея. МГБ, писал Гоглидзе, затребовало на каждого из них материалы для решения вопроса об их дальнейшей работе в МГБ[721].

27 января 1953 года «неожиданно» выздоровел Игнатьев, проинформировал Сталина, что приступил к работе после болезни, и просил разрешения созвать 14 февраля 1953 года совещание ответственных работников МГБ. Выдержанное в возвышенном тоне письмо Игнатьева должно было убедить Сталина, что постановление ЦК КПСС от 4 декабря 1952 года «О положении в МГБ» понято им правильно и принято к неукоснительному исполнению:

«Вместе с парторганизациями и членами коллегии мы сосредотачиваем все свое внимание и усилия на том, чтобы, на основе решений ЦК и Ваших указаний, в короткий срок навести порядок в работе органов МГБ, повысить их активность, покончить с благодушием, ротозейством, трусостью и укоренившимися среди многих работников привычками жить былой славой чекистских органов без затраты труда и времени на повседневную черновую работу по охране безопасности нашего государства в настоящее время.

Выполняя Ваши, товарищ Сталин, указания, мы будем настойчиво продолжать работу по выявлению и ликвидации американо-английских и иных шпионов, террористов и диверсантов из числа врачей, еврейских националистов и других врагов нашей партии и Советского государства»[722].

Многие фразы этого письма поразительно напоминают произнесенное в разные годы самим Сталиным. Тут есть и прямые перепевы мотивов 1937 года, только вместо «троцкистско-бухаринских и иных двурушников» теперь на первый план вышли «американо-английские и иные шпионы».

В конце 1952-го и самом начале 1953 года аресты руководящих сотрудников МГБ продолжились. Теперь жертвами стали чекисты, ранее охранявшие Сталина. Бывший начальник Главного управления охраны (ГУО) МГБ СССР Н.С. Власик был арестован 16 декабря 1952 года, об этом сообщил Сталину Гоглидзе[723]. Власик так и не понял, за что его сняли с должности в мае. Он писал 25 сентября 1952 года из Асбеста, где работал заместителем начальника лагеря, Сталину и просил простить его ошибки, «которые были вызваны недопониманием обстановки и отсутствием образования». Власик заверял: «…но верьте мне, что мною руководило одно стремление — обеспечение Вашего спокойствия и благополучия»[724]. Лучше бы он не напоминал о себе Сталину.

В.И. Масленников.

[РГАСПИ]

Через месяц, 17 января 1953 года, был арестован С.Ф. Кузьмичев «как пособник шпионской деятельности Федосеева И.И.»[725]. А 2 февраля 1953 года Игнатьев обратился к Маленкову, Берии и Булганину с просьбой дать санкцию на арест бывшего начальника Оперативного отдела ГУО МГБ В.И. Масленникова за то, что он «преступно относился к сигналам о неправильном лечении руководителей Партии и Правительства»[726]. Через пару дней, 5 февраля 1953 года, Масленникова арестовали.

Проявились и некоторые последствия «Ленинградского дела», хотя тут просьбы на санкционирование арестов шли на имя Маленкова. 26 ноября 1952 года Гоглидзе направил ему справку на бывшего начальника УМВД по Ленинградской области генерал-майора в отставке Е.С. Лагуткина, исключенного из партии еще в 1950 году за «антипартийные действия». Теперь, писал Гоглидзе, установлено, что он имел «близкие связи» с А.А. Кузнецовым и другими ленинградцами[727].

16 февраля 1953 года Игнатьев доложил Сталину о проведенных в этом месяце арестах еще четырех евреев — бывших чекистов, к тому времени уже уволенных из МГБ. Это И.И. Илюшин-Эдельман, И.Э. Фридман, Г.М. Чайковский и И.Е. Фастовский[728]. Бывших сотрудников добирали по крохам, и аресты шли повсеместно. Месяцем раньше в Ленинграде был арестован как «еврейский националист» отставной сотрудник военной контрразведки И.Я. Лоркиш. А в Москве 15 января — заведующий редакцией Издательства литературы на иностранных языках С.Г. Гутерман, ранее работавший в 1-м главном управлении МГБ.

И.Е. Фастовский.

[РГАСПИ]

И.Э. Фридман.

[РГАСПИ]

Г.М. Чайковский.

[РГАСПИ]

С.Г.Гутерман.

[РГАСПИ]

И.И. Илюшин-Эдельман.

[РГАСПИ]

В начале 1953 года был подготовлен проект обвинительного заключения по делу Абакумова, и 17 февраля Игнатьев направил его Сталину и Маленкову. Таким образом, вполне определился круг обвиняемых «по группе бывших работников МГБ». Речь шла о «вражеской группе Абакумова-Шварцмана». Кроме них по этому делу обвинялись: Л.Ф. Райхман, А.Г. Леонов, М.Т. Лихачев, В.И. Комаров, И.А. Чернов, Я.М. Броверман, А.Я. Свердлов и А.М. Палкин — всего 10 человек. Игнатьев предложил рассмотреть их дело в Военной коллегии Верховного суда и приговорить всех к расстрелу[729]. В отношении остальных арестованных работников МГБ Игнатьев сообщил, что ведутся отдельные дела и по ним «дано указание следствие закончить» и продолжать его лишь в отношении М.И. Белкина в связи с произведенными по его показаниям арестами в Венгрии[730]. Ознакомившись с представленным Игнатьевым проектом, Сталин написал на полях первого листа: «Не мало?» — по-видимому, имея в виду круг обвиняемых[731].

Помимо того, Сталину был представлен еще список «бывших работников МГБ, арестованных в связи с решением ЦК КПСС “о неблагополучном положении в МГБ”», чьи дела будут заканчиваться отдельно от дела Абакумова — Шварцмана. В списке значились: Н.Н. Селивановский, Н.А. Королев, Г.В. Утехин, М.И. Белкин, Н.И. Эйтингон, В.М. Блиндерман (бывший начальник отдела «Р» МГБ), Е.С. Анцелиович (бывший заместитель начальника отдела «Р» МГБ), М.К. Кочегаров (бывший начальник Управления делами МГБ), Л.Е. Иткин (бывший заместитель начальника Следственного отдела УКР СМЕРШ Московского военного округа) и И.М. Кузнецов (бывший начальник личной охраны Абакумова)[732].

Е.С. Анцелиович.

[РГАСПИ]

Л.Е. Иткин.

[РГАСПИ]

Н.М. Коняхин.

[РГАСПИ]

Вскоре для обсуждения обвинительного заключения Сталин вызвал к себе министра госбезопасности Игнатьева, его заместителя Гоглидзе, заместителей начальника Следственной части МГБ Н.М. Коняхина и В.Н. Зайчикова. О характере этого обсуждения позднее написал в своем заявлении в ЦК КПСС Зайчиков. По его воспоминаниям, Сталин «подверг представленный ему проект обвинительного заключения критике главным образом за то, что документ неубедительно показывал причины и процесс падения Абакумова»[733]. Сталин призвал чекистов написать в обвинительном заключении «всю правду об этом, какой бы она ни была». Любопытно, что в этом разговоре Сталин якобы возложил всю вину за выдвижение Абакумова на столь высокий руководящий пост на Берию. По словам Зайчикова, он заявил буквально следующее: «У нас кандидатура Абакумова не вызывала доверия. Назначили мы его по настоянию Берия. Вскоре после назначения членам Политбюро стало ясно, что Абакумов не на месте. Вот из-за такого отношения к подбору кадров я недолюбливаю Берия и не доверяю ему»[734]. Конечно, Сталин либо хитрил, либо уже сам себя убедил, что выдвинул Абакумова в мае 1946 года на пост министра не он, а кто-то другой. Все же, вероятнее всего, хитрил, пытаясь создать у работников МГБ впечатление собственной объективности и непричастности к делу.

Между тем тучи, сгустившиеся в конце 1951 года над Берией, постепенно рассеивались. Арестованный Рухадзе на допросе 2 февраля 1953 года (протокол этого допроса был послан Сталину) заявил: «Я признаю, что отдельными своими действиями по существу компрометировал Л.П. Берия, в частности, я приказал установить технику [имеется в виду техника прослушивания. — Н. П.] на квартиру у матери Л.П. Берия, проживающей в гор. Тбилиси…»[735]

А незадолго до этого признания произошло очередное возвышение Берии. 26 января 1953 года на заседании Бюро Президиума ЦК КПСС он был назначен руководителем «тройки» по наблюдению за «специальными работами». Кроме Берии в «тройку» вошли Маленков и Булганин[736]. Теперь в руках Берии сосредоточилось все руководство советским военно-промышленным комплексом, тогда как ранее он координировал лишь атомный проект. В заседаниях тройки под председательством Берии 16 февраля принял участие Серов, и он же присутствовал 23 февраля 1953 года при обсуждении вопроса об эксплуатации магистральных и подъездных автомобильных дорог к объектам строительства № 565 МВД[737].

Сталин подверг серьезной правке проект обвинительного заключения по делу Абакумова — Шварцмана. Общая направленность сталинской редактуры свелась к подчеркиванию персональной вины Абакумова, заключавшейся в том, что он и его сообщники «игнорировали указания ЦК КПСС о расследовании связей с иностранной разведкой врага народа Кузнецова»[738]. То есть погасили «шпионскую» составляющую «Ленинградского дела».

Переработанный с учетом замечаний Сталина проект обвинительного заключения по делу Абакумова — Шварцмана 26 февраля 1953 года вновь направили Сталину и Маленкову. Теперь к прежним 10 обвиняемым добавился Кочегаров — бывший начальник Управления делами МГБ. Документ был составлен Н.М. Коняхиным. Его подписали следователи, ведшие дело: помощники начальника Следственной части по особо важным делам МГБ В.Н. Зайчиков и П.И. Гришаев. Визу «Согласен» проставил отвечавший за следствие Гоглидзе, и, наконец, утвердил заключение сам министр Игнатьев[739].

Как оказалось, дни Сталина были сочтены, и он не успел рассмотреть этот проект. Сталин спешил, ему хотелось все успеть, а старость брала свое. В последние месяцы он плохо выглядел и чувствовал признаки болезни, красный цвет лица указывал на гипертонию, но врачей не звал — не доверял[740]. Работоспособность и быстрота реакции стали уже не те, но «убывание сил Сталин компенсировал агрессивностью»[741].

События 1951–1953 годов удивительным образом перекликаются с 1937 годом, когда после резолюции февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) начались регулярные аресты руководителей НКВД. Обвинения, выдвинутые против руководства МГБ, практически идентичны тем, что выдвигались еще в 1937 году. Это и ведомственная замкнутость системы госбезопасности, «обман» партийных органов и ЦК, наличие не разоблаченных врагов и неэффективная работа, засоренность кадрового состава чуждыми и подозрительными людьми. Вновь зазвучала и оценка Сталина, высказанная им еще в мае 1937 года на узкой встрече с чекистами, «нас разбили в разведке», из чего следовал вывод, что страна наводнена иностранными шпионами (та же мысль присутствует и в письме Рюмина). Все это неизбежно вело к инициированию Сталиным нового этапа чистки не только МГБ, но и всего общества. Методы «лечения» системы МГБ Сталин избрал вполне традиционные. Это прежде всего кадровая перетряска в сочетании с арестами высокопоставленных сотрудников, усиление партийного влияния за счет рекрутирования руководящих сотрудников МГБ из недр партийного аппарата, установление строгого контроля за работой местных МГБ со стороны партийных руководителей. Сталин рассматривал ситуацию как весьма серьезную. Видимо, события 1952 года следует считать прологом нового террора, хотя и в ином, модифицированном виде (с целенаправленными ударами по определенным слоям и национальным группам). Именно в этом году Сталин (как и в 1937-м) впервые после войны не поехал в отпуск, а остался в Москве. Мало кто обратил внимание на юбилейную статью в «Правде» в марте 1952 года, посвященную 15-летию доклада Сталина на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б)[742], а ведь этот доклад со времен Большого террора ни разу не переиздавался[743]. Такая актуализация зловещего доклада кое-что значила. Но несомненно и то, что никаких планов действительно массовых арестов (как в 1937–1938 годах) у Сталина не имелось. Скорее, можно говорить о его новой линии «рационализации» террора. По крайней мере, на это были направлены все сталинские усилия по повышению эффективности работы МГБ: сокращение кадрового состава, перестройка его структуры, наконец, существенное сокращение аппарата тайных агентов и ликвидация института осведомителей. Об этом же свидетельствует и общее сокращение (почти в три раза!) арестов, проведенных МГБ в 1952 году, по сравнению с 1951 годом.

Сталинская реформа чекистского ведомства в итоге вылилась в кампанию репрессий против его руководителей. Так уж повелось: у Сталина, за что бы он ни взялся, аресты и расстрелы выходили как-то сами собой.