После возникновения «Ленинградского дела» и ареста в 1949 году бывшего секретаря ЦК ВКП(б) А.А. Кузнецова тень сталинского недоверия легла и на Абакумова. И это не случайно, ведь Абакумов имел довольно тесные отношения со своим бывшим куратором. Причем настолько, что ряд текущих вопросов предпочитал решать на уровне Кузнецова, не доводя их до Сталина. Еще в начале 1948 года Сталин обратил на это внимание. Тогда без согласования с ним Кузнецов разрешил Абакумову предать «суду чести» в МГБ двух проштрафившихся офицеров. По инициативе разгневанного Сталина Политбюро 15 марта 1948 года вынесло взыскание Абакумову за действия «без ведома и согласия Политбюро» и Кузнецову за «единоличное согласие на организацию суда»[586].
Трудно сказать, тогда ли у Сталина возникла мысль вообще избавиться от министра госбезопасности, но, по крайней мере, его иезуитский расчет состоял в том, что именно Абакумов должен обеспечить проведение «Ленинградского дела», по которому в числе прочих проходил и Кузнецов. А уж потом, когда нужда в Абакумове отпадет, — избавиться от него.
Есть явные признаки, свидетельствующие о потере Абакумовым доверия Сталина. Так, в феврале 1950 года он поручил Г.М. Маленкову организовать «особую тюрьму» для «самых важных политических обвиняемых», которая находилась бы не в системе МГБ, а в подчинении Комитета партийного контроля при ЦК ВКП(б)[587]. Притом не следователи МГБ, а сотрудники партийного аппарата сами вели следствие по делам таких арестованных. Есть свидетельства, что и Серов играл важную роль в организации этой тюрьмы[588]. В мае 1956 года в сейфе помощника Маленкова были обнаружены написанные рукой Маленкова «Положение об особой тюрьме при ЦК КПСС и КПК» для политических заключенных на 35–40 человек, с описанием режима в тюрьме, и «Памятка следователю особой тюрьмы», в которой излагался порядок допроса[589].
Весной 1950 года Сталин неожиданно высказал Абакумову свои соображения о необходимости ареста начальника отдела «ДР» (диверсионной и террористической работы) МГБ генерал-лейтенанта П.А. Судоплатова, его заместителя генерал-майора Н.И. Эйтингона и ряда других ответственных работников МГБ. Абакумов, к неудовольствию Сталина, не только проявил нерешительность в этом вопросе, но, хуже того, поделился своими сомнениями с Берией.
П.А. Судоплатов.
[РГАСПИ]
Позднее Берия на допросе сам рассказал об этом эпизоде, проливающем дополнительный свет на предысторию арестов в МГБ: «…в 1950 году в середине или в начале года Абакумов, будучи у меня в Совете Министров по другим вопросам, рассказал, что он имеет указание И.В. Сталина арестовать Судоплатова, Эйтингона и ряд других сотрудников. Абакумов не сказал мне, за что их надо арестовать. Для меня было ясно, что арест Судоплатова означал его уничтожение. Поэтому я сказал Абакумову, чтобы он еще раз поговорил со Сталиным, тем более что причин ареста Судоплатова Абакумов не назвал. Я сказал Абакумову: “Я бы на твоем месте сохранил Судоплатова и не дал бы уничтожить”»[590].
Н.И. Эйтингон.
[РГАСПИ]
С.И. Огольцов.
[РГАСПИ]
Другой демарш Сталина против Абакумова и его всевластия в аппарате МГБ лежал в организационной плоскости. В январе 1950 года Сталин решил создать в МГБ коллегию и дал соответствующее указание Абакумову. По замыслу Сталина, этот коллегиальный орган управления министерством усилил бы контроль за деятельностью Абакумова и помог бы растворить его амбиции. Первоначальные предложения были подготовлены Абакумовым и С.И. Огольцовым еще 31 января 1950 года и представлены Сталину. В их письме, в частности, содержалось предложение направить в МГБ «одного, двух крупных партийных работников, имея в виду, чтобы они были также членами Коллегии МГБ СССР». За предыдущие 3 года, писали они далее, в МГБ направлено 540 партийносоветских работников, но при этом «среди них нет работников крупного масштаба с широким кругозором, которых можно было бы иметь в числе членов Коллегии МГБ СССР»[591]. Но Сталин почему-то не торопился с решением и рекомендовал Абакумову конкретизировать предложения.
Второй (и окончательный) вариант письма Абакумова Сталину о создании Коллегии МГБ СССР, увеличении числа заместителей министра до 7 человек и кадровых перемещениях руководящего состава был подготовлен 2 августа 1950 года. К нему уже приложен и проект постановления Политбюро ЦК[592]. Однако решение о создании Коллегии МГБ принято почти через полгода — 31 декабря 1950[593], лишь после возвращения Сталина из очередного длительного отпуска, в котором он находился с 11 августа по 21 декабря 1950 года. Вероятнее всего, он просто не успел принять решение до отъезда, и вряд ли проволочка в этом деле связана с решением Сталина дождаться окончания «Ленинградского дела», как об этом иногда пишут[594].
Приехав после отпуска в Москву, Сталин резко сократил контакты с Абакумовым, пригласив его в свой кремлевский кабинет только один раз — 6 апреля 1951 года[595]. Трудно сказать, понял ли Абакумов, сколь серьезен этот знак и что против него что-то затевается. После этого в журнале посетителей кремлевского кабинета Сталина фамилия Абакумова встретится только 5 июля 1951 года, когда уже было принято решение снять его с должности министра.
Начало кампании кадровой чистки системы МГБ, сопровождавшейся арестами высокопоставленных сотрудников, положило специальное решение Сталина и Политбюро ЦК ВКП(б) после рассмотрения заявления М.Д. Рюмина — старшего следователя Следственной части по особо важным делам (ОВД) МГБ СССР. Вернее будет сказать, что заявление Рюмина послужило, скорее, поводом, ибо мысль о проведении чистки и арестов в МГБ, как показано выше, зрела у Сталина давно. После того как Сталин получил в руки заявление Рюмина, настала пора действовать[596]. Что же писал этот следователь? В письме Рюмина, датированном 2 июля 1951 года, содержался ряд обвинений против Абакумова. Во-первых, тот «погасил» очень перспективное, с точки зрения автора письма, дело арестованного МГБ врача Я.Г. Этингера, который мог дать важные показания о «врачах-вредителях». Во-вторых, скрыл от ЦК важную информацию о недостатках в контрразведывательной работе в Германии на предприятиях «Висмута», где добывалась урановая руда. И, наконец, в-третьих, грубо нарушал установленные решениями партии и правительства правила ведения следствия. В письме Рюмин назвал Абакумова «опасным человеком» на важном государственном посту[597].
М.Д. Рюмин.
[РГАСПИ]
С.Д. Игнатьев.
[РГАСПИ]
По заявлению Рюмина 4 июля 1951 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло следующее решение (П82/404): «Поручить комиссии в составе т.т. Маленкова (председатель), Берия, Шкирятова и Игнатьева проверить факты, изложенные в заявлении Рюмина, и доложить о результатах Политбюро ЦК ВКП(б). Срок работы комиссии 3–4 дня»[598].
В ночь с 4 на 5 июля 1951 года Сталин принял в Кремле Рюмина и руководителей МГБ — Абакумова и его первого заместителя С.И. Огольцова. При этом присутствовали Молотов, Булганин, Берия и Маленков. Сталин точно продумал сценарий встречи. Сначала в присутствии других членов Политбюро в кабинет ровно в час ночи был приглашен Абакумов, и лишь после того, как Сталин имел возможность выяснить у него все интересующие вопросы, в 1 час 40 минут туда позвали Рюмина (очень похоже на очную ставку). А Огольцова пригласили лишь за пять минут до конца аудиенции. Вероятнее всего, для того, чтобы возложить на него временное исполнение обязанностей министра госбезопасности[599].
На следующий день, 5 июля, Абакумов написал объяснительную записку по выдвинутым против него обвинениям. В записке рассказывалось об обстоятельствах дела Этингера: в ноябре 1950 года Абакумов направил Сталину в Сочи записку с просьбой дать санкцию на арест Этингера; Поскребышев переадресовал Абакумова к Булганину, который и дал санкцию. Этингер был арестован 18 ноября 1950 года и, по уверениям Абакумова, никаких существенных показаний не давал, у него случались частые сердечные припадки, и в конце концов он в результате допросов, проводимых Рюминым, умер. Все обвинения Рюмина в связи с делом Этингера Абакумов отметал, заверяя Сталина в своей личной преданности[600]. Тем не менее 12 июля 1951 года Абакумова арестовали и доставили в «особую тюрьму»[601]. Следствие по его делу поручили вести Прокуратуре СССР.
Политбюро ЦК ВКП(б) 11 июля 1951 года приняло специальное решение (П82/437) «о неблагополучном положении в МГБ», в котором повторены все обвинения Рюмина в адрес Абакумова и добавлены новые, например «обман партии», затягивание следственных дел. Текст постановления «закрытым письмом» был разослан для ознакомления руководителям партийных органов и органов МГБ[602]. Следом за Абакумовым 13 июля 1951 года арестованы начальник Следственной части МГБ А.Г. Леонов и его заместители М.Т. Лихачев и Л.Л. Шварцман. Чуть позже, 25 июля, арестовали управляющего делами МГБ М.К. Кочегарова, а 26 июля — еще одного заместителя начальника Следственной части МГБ В.И. Комарова. После этого аресты руководящих работников МГБ приобрели более или менее регулярный характер.
М.К. Кочегаров.
[РГАСПИ]
А.Г. Леонов.
[РГАСПИ]
В.И. Комаров.
[РГАСПИ]
М.Т. Лихачев.
[РГАСПИ]
Л.Л. Шварцман.
[РГАСПИ]
И.И. Горгонов.
[РГАСПИ]
Маленков и Берия провели 18–19 июля 1951 года на Лубянке совещание руководящего состава МГБ, в котором приняли участие министры госбезопасности союзных и автономных республик и начальники краевых и областных УМГБ. Маленков открыл совещание и обратился со вступительным словом к собравшимся. Заявив, что совещание созвано по решению ЦК, он зачитал письмо «О неблагополучном положении в МГБ» и от себя добавил: «Работник МГБ тов. Рюмин, как честный коммунист, правдиво доложил Центральному Комитету партии факты, которые скрывал от ЦК Абакумов и его сообщники». ЦК, продолжал Маленков, призывает коммунистов МГБ «со всей большевистской прямотой и честностью» вскрыть имеющиеся в МГБ недостатки[603]. Сохранившаяся в архиве стенограмма совещания в полной мере передает атмосферу смятения руководящей верхушки МГБ. Существовал один путь к спасению — посыпать голову пеплом и каяться.
Открылись прения. Абакумова подвергли разносной критике, а точнее — смешали с грязью. Долго и нудно говорил начальник Московского УМГБ И.И. Горгонов, перечисляя свои обиды и приводя примеры просчетов Абакумова. После его выступления из зала раздались выкрики с требованием установить регламент. Ораторы раскрывали «истинное лицо» Абакумова, сравнивали его с «пробравшимися» в органы Ягодой и Ежовым. Огольцов поспешил отмежеваться от бывшего шефа, заявив, что Абакумов «самодур и вельможа», а до него на трибуне умничал Власик: «Абакумов был законспирирован в двуличности, у него было два лица»[604]. Говорили о непартийности Абакумова, вспомнив его чванливое высказывание: «Вождь поручил мне охранять безопасность страны, и больше меня ничто не касается»[605]. Во время выступления секретаря парткома МГБ В.П. Рогова из зала ему припомнили подхалимское сравнение Абакумова с Дзержинским[606]. Некоторые выступавшие не могли себе представить, как скоро они вслед за Абакумовым окажутся в тюремной камере.
Удивил всех Е.П. Питовранов, заявивший: «…есть такие районы, где и вербовать некого, так как все взрослое население перевербовано, а работают с этой агентурой плохо, все делают для видимости, чтобы показать, что все идет благополучно»[607]. Маленкова поразила эта мысль, и он ее записал на отдельном листке[608]. Питовранов, как и все, не упустил момент швырнуть свой камень в Абакумова: «Я не могу без глубокого возмущения вспоминать, как в течение нескольких лет нам, работникам МГБ, он рекламировал свою скромность в быту, что он имеет один костюм и что никуда не ходит. Сейчас выясняется, что это прохвост и мародер в этих вопросах»[609].
В.П. Рогов.
[РГАСПИ]
Е.П. Питовранов.
[РГАСПИ]
В.М. Блиндерман.
[РГАСПИ]
Берия на совещании чувствовал себя именинником. Ряд ораторов пропел ему осанну. Берию называли «учеником и соратником великого Сталина», хвалили его стиль руководства и ставили в пример абакумовскому. Поминали добрым словом и людей Берии. Начальник отдела «Р» МГБ В.М. Блиндерман вспомнил, как Абакумов его упрекал в симпатиях к бывшему министру Меркулову, и подтверждал: «Меркулова я уважаю, но я был далеко от него, никаких одолжений я от него не имел…»[610] Цанава указал, что центральный аппарат госбезопасности раздут в три раза по сравнению с 1940–1941 годами, но затем его занесло самым необъяснимым образом. Упрекая Абакумова в том, что он всевозможные нарушения и недоброкачественность следствия прикрывал, направляя дела на рассмотрение во внесудебном порядке (на особое совещание), Цанава вдруг заявил: «Настал вопрос, когда надо ставить вопрос [так в тексте. — Н. П.] о ликвидации особого совещания (шум в зале)»[611]. Видимо, поняв, что ляпнул что-то не то, он тут же перескочил на другую тему. Маленков подвел итоги совещания 19 июля дежурными призывами мобилизовать силы, укреплять партийную дисциплину, открыто критиковать и вскрывать недостатки, добавив, что Центральному комитету от работников МГБ нужна «правда, и только правда»[612].
После смещения Абакумова исполнять обязанности министра стал С.И. Огольцов. Но 3 августа 1951 года он направил Сталину сообщение, что болен и по заключению врачей ему прописан постельный режим. Огольцов предложил временно возложить исполнение обязанностей министра госбезопасности на Е.П. Питовранова и на него же «возложить участие в допросах по делу Абакумова»[613]. Так и случилось. Вплоть до назначения Игнатьева министром все докладные записки из МГБ на имя Сталина подписывал Питовранов.
Незадолго до отпуска Сталин 24 июля 1951 года провел одну важную встречу с руководителями МГБ в присутствии Берии и Маленкова, на которой дал указания о серьезной перестройке агентурно-оперативной работы, предложив сократить тайную сеть МГБ на две трети (оставив только часть агентов и сократив всех осведомителей). По свежим следам впечатлениями от этой встречи поделился Е.П. Питовранов, выступив 26 июля перед работниками Следственной части: «Нам нужно перестроить и агентурную работу. Два дня тому назад руководящие работники МГБ СССР вызывались в ЦК партии, где нам сказали, что мы должны строить агентурную работу на новой основе, что существующая практика отношения к агентуре становится политически опасной. Мы очень широко размахивались, без разбора вербовали тысячами людей и тысячами исключали из сети, старались охватить все, портили людей и теряли перспективу выявления антисоветского элемента»[614].
Питовранов попросту пересказал сталинские формулировки. Вот что серьезно беспокоило Сталина — «портили людей». Нельзя быть уверенным в устойчивости и надежности общества, если значительная часть его членов пропущена через школу тайного сотрудничества с госбезопасностью, усвоила навыки конспирации, умение прятать свои мысли. Подпольщик с дореволюционным стажем, Сталин начал всерьез опасаться, что привитие значительной части общества двуличия и навыков «шпионства» и провокаторства легко может обернуться против его власти.
Накануне своего отъезда Сталин 9 августа 1951 года назначил министром госбезопасности партийного аппаратчика С.Д. Игнатьева, демонстративно оставив его по совместительству в должности заведующего Отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК ВКП(б). В том же месяце был пересмотрен состав заместителей министра госбезопасности. Вместо партийного выдвиженца В.Е. Макарова, призванного 31 декабря 1950 года проводить партийную линию и контролировать кадровую работу в МГБ, заместителем министра госбезопасности по кадрам назначен А.А. Епишев, ранее работавший первым секретарем Одесского обкома партии, затем инспектором ЦК ВКП(б). Помимо этого, еще два штатских работника получили должности заместителей министра госбезопасности: И.Т. Савченко (инспектор ЦК) и С.В. Евстафеев (заместитель управляющего делами СМ СССР). При этом ряд заместителей министра госбезопасности из числа профессионалов-чекистов лишились своих постов[615].
М.Д. Рюмин в награду за разоблачение Абакумова был назначен в июле исполняющим обязанности начальника Следственной части по особо важным делам МГБ СССР и получил звание полковника. Но останавливаться на достигнутом он не желал и, направив Сталину на юг новое разоблачительное письмо, стал инициатором очередной волны арестов в аппарате МГБ. Копию этого письма 10 октября 1951 года Рюмин послал Маленкову. В нем говорилось о недостатках в работе 2-го главного управления МГБ и о том, что руководящие работники МГБ: Е.П. Питовранов, Ф.Г. Шубняков, Л.Ф. Райхман, Н.Н. Селивановский, А.С. Блинов, В.П. Рогов, И.А. Чернов и другие — многие годы тесно работали с Абакумовым и находились под его враждебным влиянием.
А.С. Блинов.
[РГАСПИ]
Примерно в середине октября 1951 года[616] министр госбезопасности С.Д. Игнатьев и его заместитель Н.П. Стаханов выехали для встречи со Сталиным на юг[617]. При встрече Сталин подробно расспрашивал Игнатьева о работе МГБ, и в частности о том, хорошо ли работают Е.П. Питовранов, Ф.Г. Шубняков и другие высокопоставленные чекисты. Игнатьев ответил, что в настоящий момент «чекисты работают лучше», а те, о ком Сталин спрашивает, — «честные люди». Выслушав его, Сталин заявил: «Слепой вы человек, ничего не видите, что вокруг вас делается», — и дал Игнатьеву прочитать письмо Рюмина с обвинениями против Питовранова и других. Тут же, по ходу дела, Сталин дал указание «убрать всех евреев» из МГБ. Игнатьев, недоумевая, спросил — куда? И тут вождь изрек: «Я не говорю, чтоб вы их выгоняли на улицу. Посадите, и пусть сидят», — добавив фразу, которой суждено стать крылатой: «У чекиста есть только два пути — на выдвижение или в тюрьму»[618].
На этой же встрече Сталин в категоричной форме потребовал назначить Рюмина не только начальником Следственной части, но и заместителем министра госбезопасности. Игнатьев пробовал возражать, сославшись на то, что начальником Следственной части МГБ уже утвержден А.Н. Кидин (работавший первым секретарем Владимирского обкома)[619], на что Сталин отреагировал довольно резко, заявив: «Я такого не знаю». Разумеется, Сталин прекрасно знал всех первых секретарей обкомов, но кандидатура Кидина его не устраивала. Решение Сталина о начальнике Следственной части было неукоснительно выполнено. Постановлением Совета министров СССР № 4010–1837сс от 19 октября 1951 года М.Д. Рюмин утвержден заместителем министра госбезопасности, членом Коллегии МГБ СССР и начальником Следственной части по особо важным делам МГБ СССР.
М.И. Белкин.
[РГАСПИ]
Л.Р. Шейнин.
[РГАСПИ]
А.Я. Свердлов.
[РГАСПИ]
А.М. Палкин.
[РГАСПИ]
Указание Сталина «убрать евреев» из МГБ, по-видимому, не вызвало у Игнатьева внутреннего сопротивления и было сразу же проведено в жизнь. 19 октября 1951 года последовали аресты. Заодно с чекистами 19 октября арестовали как «еврейского националиста» и Льва Шейнина, бывшего начальника Следственного отдела Прокуратуры СССР, а на момент ареста — литератора, мастера детективного жанра, члена Союза писателей[620].
Уже 24 октября 1951 года Игнатьев направил Сталину докладную записку о ходе следствия по делам Л.Ф. Райхмана, А.Я. Свердлова, А.М. Палкина, Н.И. Эйтингона, Л.Е. Иткина и С.Г. Павловского[621]. Через несколько дней (28 октября) был арестован бывший заместитель начальника 1-го управления МГБ СССР М.И. Белкин. Помимо национальности, причин для его ареста имелось много. Позднее, в середине 1950-х годов, когда буря кадровых перемещений, бушевавшая в стенах МГБ, улеглась, арест Белкина во внутренних бумагах объяснялся просто и понятно: «В 1950–51 гг. в бывшее Министерство государственной безопасности СССР поступило два заявления о том, что Белкин является американским шпионом, в связи с чем в конце 1951 года был арестован и обвинялся в измене Родине»[622].
Действительные причины ареста Белкина изложены в справке, направленной Игнатьевым 25 октября 1951 года Сталину. Как выяснилось, за Белкиным Михаилом Ильичем (а на самом деле Белкиным Моисеем Эльновичем, как между прочим сообщал Игнатьев) много чего числилось. Так, работая начальником контрразведки, он создал «черную кассу», занимался спекуляцией, вел себя «недостойно в быту» — встречался с женщинами, имевшими, в свою очередь, связи с иностранцами, а кроме того, Белкин и его жена поддерживали знакомство с писателем-драматургом А.А. Соловьевым, который «разрабатывался МГБ» и характеризовался как «резко антисоветски настроенный человек». Но и это еще не все, дальше хуже. Оказывается, из Вены от некоего арестованного хорвата М. Вомачка поступило сообщение о «связях» Белкина с «масонской ложей и иностранными разведками». Далее мимоходом говорилось о посещении Белкиным ресторанов и связях с иностранцами в далеких 1917–1918 годах, а также о проводимых им «арестах невинных людей» (уж в этом можно обвинить любого чекиста) во время службы в Особом отделе 1-й Конной армии, а потом и на Лубянке. Затем следовал «убойный факт». Сам Ягода подарил Белкину свою фотокарточку с надписью: «Удачливому мушкетеру от восхищенного ценителя». Такая близость Белкина к объявленному «врагом народа» и расстрелянному наркому могла прямо привести его в тюрьму еще в 1937 году. И в довершение сообщалось, что Абакумов об этом знал, но «дал команду» проверку фактов против Белкина не проводить[623]. Направляя Сталину эту справку, Игнатьев писал: «Прошу Вашего согласия на арест Белкина»[624]. Сталин без промедления дал санкцию на арест, и 28 октября 1951 года Белкин был арестован. Можно представить реакцию Сталина на напоминание о «мушкетерах Ягоды» — работниках Отдела охраны ГУГБ. Ведь именно с них ранней весной 1937 года начались крупные аресты и чистка сотрудников НКВД[625].
Для ареста других лиц, упомянутых в доносе Рюмина, Игнатьеву потребовалось напоминание Сталина. Вскоре с юга пришло указание арестовать заместителя министра госбезопасности Е.П. Питовранова и с ним ряд других руководителей МГБ. Питовранов был арестован 27 октября. Также в самых последних числах октября – начале ноября 1951 года арестованы за «враждебно-подрывную работу в чекистских органах»: начальник 2-го главного управления МГБ Ф.Г. Шубняков (28 октября), начальник 1-го управления МГБ Г.В. Утехин (29 октября), бывшие заместители министра госбезопасности Н.Н. Селивановский (2 ноября)[626] и Н.А. Королев (3 ноября). Хотя не все «абакумовцы», упомянутые в письме Рюмина, попали под арест. Избежали его, например, А.С. Блинов и В.П. Рогов.
Г.В. Утехин.
[РГАСПИ]
Я.М. Броверман.
[РАСПИ]
Я.Н. Матусов.
[РГАСПИ]
Аресты «людей Абакумова» продолжились. Заместитель начальника Секретариата МГБ Я.М. Броверман был арестован 13 ноября, а его бывший начальник И.А. Чернов — 22 декабря 1951 года.
Также продолжались и аресты чекистов-евреев: 2 ноября арестован бывший чекист Я.Н. Матусов, 6 ноября 1951 года еще один бывший чекист, а на момент ареста — литератор и сценарист, И.Б. Маклярский.
В 1951 году прошла и другая волна арестов, связанная преимущественно со случаями присвоения трофейных ценностей, то есть «злоупотребления служебным положением». Так, 20 октября был арестован генерал-лейтенант П.В. Зеленин за то, что, находясь в Германии, занимался личным обогащением. 3 декабря 1951 арестовали генерал-майора Н.М. Карпенко — его также обвинили в том, что «…работая в 1945 году начальником отдела контрразведки армии, скрыл от сдачи в Госбанк СССР большое количество ценностей и валюты, изъятых в отделении Рейхсбанка в Берлине, из которых часть присвоил, а некоторые ценности незаконно раздал своим подчиненным и другим лицам»[627].
Но это, пожалуй, лишь отголоски арестов, проведенных еще в 1947–1948 годах, когда взяли некоторых близких к Серову руководящих работников аппарата НКВД — МГБ в Германии[628]. И хотя о следствии против Зеленина и Карпенко Сталину докладывали одновременно с остальными делами арестованной верхушки абакумовского МГБ, все же они не были подверстаны к «заговорщикам», и их осудили довольно быстро, уже в 1952 году, да и без лишней огласки — во внесудебном порядке на Особом совещании при МГБ.
Тогда же, в октябре 1951 года, завершилось и дело ранее арестованных Бежанова и Клепова. Абакумова после ареста обвинили еще и в том, что в МГБ следственные дела велись годами без вынесения по ним решения. На одном из допросов на упрек, почему затягивали дела, Абакумов 18 августа 1951 года дал пространное и, как ему казалось, убедительное объяснение: «Имеется дело Телегина и др. в числе 8 человек. Дело это очень важное, и его впредь также следует держать и не заканчивать. Дело сводится к тому, что в связи с делом Жукова, который является очень опасным человеком, эти арестованные должны быть сохранены»[629].
Новое руководство МГБ начинает разбираться с этим наследием. Вновь всплывает дело арестованного секретаря Серова — Тужлова, он, как оказалось, еще не был осужден и томился в одиночной камере в тюрьме. О его деле 8 сентября 1951 года новый министр госбезопасности С.Д. Игнатьев проинформировал Берию. В письме говорилось, что по указанию Берии Игнатьев вызвал Тужлова и сам допросил.
Тужлов заявил, что ранее на допросах его запугивали, грозили арестовать жену и детей и принуждали подписывать протоколы. Следователь, ведший дело Тужлова, отрицал избиения, но, отмечал Игнатьев, «это проверить трудно»[630]. По словам Игнатьева, факты подписи по настоянию Тужлова фиктивного акта на израсходование 7 млн марок (не заприходованных) подтвердились, как и факты хищения ценностей в Германии, но в разговоре с министром Тужлов заявил, что «оклеветал Серова на следствии». Далее Игнатьев сообщал, что дело Тужлова и связанных с ним людей будет закончено в ближайшее время, окончание следствия поручено Рюмину[631]. Через месяц Тужлов, представ перед Военной коллегией Верховного суда СССР, получил ровно тот срок, что уже отсидел на предварительном следствии, и вышел на свободу. Бежанов получил 7 лет, Клепов — 5 лет, а адъютанта и сотрудника секретариата Серова — Хренкова и Вихрянова — суд оправдал и из-под стражи освободил[632]. Вот теперь Серов смог вздохнуть с облегчением.
М.С. Вихряев.
[РГАСПИ]
В целом, «трофейные дела» уже мало интересовали Сталина и МГБ. Министр госбезопасности Украины, а ранее уполномоченный МГБ в Германии генерал-лейтенант Н.К. Ковальчук избежал ареста, хотя в 1952 году бывший начальник УКР СМЕРШ 1-го Белорусского фронта А.А. Вадис подал заявление руководству МГБ о том, что Ковальчук «привез с фронта два пульмановских вагона трофейных вещей и ценностей»[633].
Кажется, Абакумов, с большим рвением собиравший материал на Жукова, сильно отстал и не уловил новые сталинские веяния. Теперь акценты сместились, и Сталин переключил свое внимание на ведомство Абакумова и его людей. Тем не менее в МГБ продолжали вести дела на военную верхушку. Об этом свидетельствует справка, составленная 8 августа 1951 года об оперативных делах, принятых заместителем начальника отдела «2–Б» 2-го главного управления МГБ подполковником В.М. Климовым. Лишь после смерти Сталина с этой справкой ознакомились члены Президиума ЦК, о чем свидетельствуют их подписи на первом листе документа.
Справка о делах оперативной разработки в производстве отдела «2–Б» 2-го Главного управления МГБ. 8 августа 1951.
[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 306. Л. 176–178]
Но не все арестованные в этот период сотрудники МГБ оставались в ранге политзаключенных. Часть из них еще до смерти Сталина осудили за хозяйственные и другие уголовные преступления. Помимо упомянутого выше А.М. Палкина, осужденного 13 октября 1952 года за хищения (что не помешало оставить его обвиняемым по делу Абакумова), это — заместитель начальника отдела МГБ П.С. Ильяшенко (арестован 13 декабря 1951 года), приговоренный ОСО при МГБ к 10 годам 11 февраля 1953 года также «за хищение социалистической собственности»[634], и Г.М. Майрановский (арестован 13 декабря 1951 года), осужденный ОСО при МГБ 14 февраля 1953 года на 10 лет «за незаконное хранение сильнодействующих ядов и злоупотребления по службе». Полковник медицинской службы Майрановский — самая зловещая фигура сталинской госбезопасности. Именно он под руководством П.А. Судоплатова и Н.И. Эйтингона осуществил серию тайных политических убийств с помощью ядов курарина и рицина. Эти убийства были преподнесены как несчастные случаи[635].
П.С. Ильяшенко.
[РГАСПИ]
Г.М. Майрановский.
[РГАСПИ]
А.Т. Никифоров.
[РГАСПИ]
Н.Н. Петров.
[РГАСПИ]
Также к февралю 1953 года закончено и передано на ОСО при МГБ дело бывшего старшего советника МГБ в Северной Корее Н.Н. Петрова (арестован 8 октября 1951 года).
Особняком стоит дело А.Т. Никифорова — начальника Тамбовского УМГБ, снятого с работы за злоупотребления по службе и написавшего анонимное клеветническое заявление. В октябре он был уволен из МГБ, в апреле 1952 года исключен из партии, а 30 декабря 1952 года Военная коллегия Верховного суда вынесла ему смехотворный приговор «за клевету» к полутора годам лишения свободы[636].