Летом 1947 года после провала проверки серовской родословной Абакумов понимает — нужны более серьезные шаги против Серова, чтобы заставить его утихнуть надолго. Свой план по уничтожению Серова он начинает реализовывать осенью 1947 года. Постепенно в центральном аппарате МГБ скапливаются компрометирующие Серова материалы. Сообщая 14 октября 1947 года Сталину об обстоятельствах дела арестованного начальника Отдела правительственной связи МВД И.Я. Воробьева, Абакумов писал, что курировавший работу этого отдела Серов давал в декабре 1942 года указание готовить ежедневную справку обо всех разговорах Верховного главнокомандующего (Сталина) и такие справки составлялись до конца 1944 года. После выезда Серова на фронт, отмечает Абакумов, составление справок прекратилось[474]. Итак, Абакумов нащупал что-то очень похожее на несанкционированное подслушивание разговоров, и не кого-нибудь, а самого «Верховного». Этого Сталин очень не любил. За такое Серов мог жестоко поплатиться. Но обошлось. Аресты работников правительственной связи никак не отразились на Серове.

Серов как первый заместитель министра курировал в МВД органы милиции. Абакумов наносит еще один удар. 23 октября 1947 года официальным письмом он сообщает Сталину и секретарю ЦК ВКП(б) А.А. Кузнецову о фактах взяточничества в московской милиции. Приводились и факты. Рядовой милиционер, имея месячный оклад 600–750 рублей, добирал ежедневно взятками 200 рублей и более, например, размер взятки за прописку граждан в Москве составлял 1000 рублей[475]. Абакумов предложил «крепко осудить взяточников» из милиции и получил добро. На письме его рукой помечено: «Утверждено. Передал об этом Поскребышев. В. Абакумов. 25.10.47»[476].

Абакумов точно рассчитывает удары. Они должны следовать один за другим. Из Германии Абакумову поступили сигналы от уполномоченного МГБ Ковальчука, принявшего у Серова дела. Еще в сентябре 1946 года заместитель начальника опергруппы МВД Эрфуртского округа майор К.А. Низов в заявлении на имя Ковальчука сообщал о фактах присвоения ценностей арестованных и порочных методах оперативной работы в оперсекторе МВД земли Тюрингия[477]. Через год всему этому Абакумов дает ход и 29 ноября 1947 года направляет Сталину и Кузнецову новое письмо. На этот раз о случаях мародерства, хищений и присвоения ценностей и вещей бывшим начальником оперативного сектора МВД в Тюрингии генерал-майором Г.А. Бежановым. В приложенной к письму справке сообщались факты непомерного обогащения Бежанова. Он изъял шкатулку с драгоценностями у генерала Гартмана, а забрав имущество у «нациста» Менге, распорядился его отпустить. Вскрывались и другие преступления. Бежанов широко использовал метод провокации и создавал фиктивные «подпольные нацистские группы». Когда немец Бетцель отказался вступить в такую группу, «с санкции Бежанова, двум агентам МВД было дано задание убить Бетцель, что ими и было выполнено. На трупе Бетцель была оставлена записка такого содержания: “Так будет со всеми изменниками немецкого народа”»[478]. В справке говорилось о необоснованных арестах немцев, проводимых оперсектором в Тюрингии, и сообщалось, что 10 человек покончили с собой, находясь под стражей. Теперь Абакумов заложил под Серова настоящую бомбу. О реакции Сталина можно судить по резолюции на письме. По обыкновению Абакумов устные резолюции Сталина сам записывал на копиях отправленных ему бумаг. В этот раз он записал: «Предложено арестовать Бежанова. Указание о том мною получено лично от т. Сталина 6.12.47»[479]. Дело о злоупотреблениях в Группе советских оккупационных войск в Германии начало раскручиваться.

Записка В.М. Молотова И.В. Сталину о проекте постановления ЦК ВКП(б) о возложении на А.А. Кузнецова обязанностей по наблюдению за органами МГБ. 17 сентября 1947.

[РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 106. Л. 87, 88]

А.А. Кузнецов.

[РГАСПИ]

Особый упор Абакумов делает на то, чтобы связать Серова с Жуковым. Это наиболее актуальная и чувствительная для Сталина тема. И тут Абакумов заготовил «ударный материал» — показания А.С. Семочкина, бывшего адъютанта Жукова. Изучив протокол показаний, Сталин дает команду о его рассылке. Своего рода новогодний подарок Жукову и Серову!

Сопроводительное письмо Особого сектора ЦК ВКП(б) к протоколу допроса А.С. Семочкина. 31 декабря 1947.

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 305. Л. 91]

Протокол допроса Семочкина не только изобилует многочисленными примерами «непартийного поведения» маршала Жукова, но и дает обобщенные политические формулировки: «Жуков противопоставляет себя руководителям партии и советского правительства и лично Сталину, вынашивает в душе озлобление и ведет скрытую борьбу против них, старается занять руководящее положение не только в армии, но и в стране»[480]. Семочкин поделился и услышанным от шофера Конева. По его словам, в январе между Коневым и Булганиным состоялся разговор о том, что Жукова «было бы целесообразно разжаловать до генерал-полковника», а еще по поводу Жукова и Рокоссовского они говорили: «двух этих зубров будет трудно уломать»[481]. По словам Семочкина, Жуков злился на выступивших против него с критикой на Военном совете в июне 1946 года С.М. Буденного и Ф.И. Голикова и позднее, в январе 1947 года, вспоминал о них со злобой: «Надо было давно их обезвредить… своевременно свернуть головы»[482].

Некоторые фрагменты протокола допроса Семочкина Сталин отчеркнул на полях — именно то, что было ему созвучно. Например, где говорилось, как Жуков играл на слабостях и амбициях людей: «Жуков нашел у каждого из них слабую струну и благодаря этому держал всех в своих руках»[483]. О Серове в показаниях Семочкина говорилось много и нелицеприятно:

«В результате своих наблюдений я пришел к выводу, что Жуков сумел купить Серова представлением его к званию Героя Советского Союза и Серов целиком находился в руках Жукова»[484].

А.С. Семочкин.

[РГАСПИ]

Протокол допроса А.С. Семочкина (фрагмент). 31 декабря 1947.

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 305. Л. 121, 125, 132]

Приводились и конкретные факты. Как, например, Серов, желая угодить, выдал Жукову в качестве подарка 50 тысяч немецких марок[485]. В общем для Жукова настали черные дни. Абакумов же с усердием ищейки бросился на поиски шкатулки с драгоценностями и таинственного чемодана, с которыми Жуков якобы не расстается. Об этом на допросе тоже сообщил Семочкин[486]. У Жукова на квартире и на даче люди из МГБ провели тайный обыск. Шкатулку нашли, а чемодан — нет. Об этом 10 января 1948 года Абакумов сообщил Сталину, приложив опись и фотографии драгоценностей и вещей[487].

Жукову ничего не оставалось делать — только каяться. Он пишет 12 января 1948 года пространное письмо Жданову, где отвергает политические обвинения в нелояльности Сталину, факты, приведенные Семочкиным, называет «состряпанными»[488]. Жуков по пунктам пытается (не всегда убедительно) опровергнуть обвинения. О деньгах, полученных от Серова, пишет: «Это клевета. Деньги, взятые на случай представительских расходов, были полностью в сумме 50 тысяч возвращены начальником охраны МГБ Бедовым. Если б я был корыстен, я бы мог их себе присвоить, т. к. никто за них отчета не должен был спросить. Больше того, Серов мне предлагал 500 тысяч на расходы по моему усмотрению. Я таких денег не взял, хотя он и указывал, что т. Берия разрешил ему, если нужно, дать денег, сколько мне требуется»[489].

Ну, Серов-то как вырисовывается — прямо могущественный банкир! Деньги раздает бесконтрольно. Полмиллиона немецких марок — и отчета не надо! Именем Берии прикрывается.

Судя по всему, Жуков понял серьезность своего положения. В конце письма он дает «крепкую клятву большевика не допускать подобных ошибок и глупостей» и заверяет: «Прошу оставить меня в партии. Я исправлю допущенные ошибки и не позволю замарать высокое звание члена Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков)»[490]. Вот так — со всей большевистской прямотой.

Организационные выводы в отношении Жукова последовали. Решением Политбюро от 20 января 1948 года ему было сделано «последнее предупреждение», из Одессы его перевели на работу в менее значимый военный округ и обязали «немедленно сдать в Госфонд все незаконно присвоенные им драгоценности и вещи»[491]. Годом раньше его исключили из кандидатов в члены ЦК ВКП(б) и через полгода «дослали» выговор за «незаконное награждение» артистов[492].

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о Г.К. Жукове. 20 января 1948.

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 305. Л. 135–137]

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о Г.К. Жукове и К.Ф. Телегине. 21 июня 1947.

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 305. Л. 18–19]

Жукова Сталин пока пощадил. Он методично навешивал ему взыскания. И предпочел подождать — пусть Абакумов еще поработает в этом же направлении, не ослабляя внимание к маршалу. Если долго бить в одну точку — результат непременно будет. А вот с Серовым еще не все было завершено. Показания по абакумовскому ведомству продолжали поступать.

Уже первые результаты допросов Бежанова несказанно обрадовали Абакумова. 28 января 1948 года он сообщает Сталину: «Бежанов дал показания о том, что Серов присваивал ценности и переправлял их в СССР»[493]. Бежанов рассказал и о захваченных людьми Серова в Рейхсбанке при штурме Берлина мешках с деньгами. Германские рейхсмарки были пущены Серовым как бы на «оперативные расходы». Да, интересно получалось: кто-то штурмовал Рейхстаг, а кто-то Рейхсбанк! В этом письме Абакумов просил санкции на арест бывших начальников оперсекторов Саксонии и Берлина генералов С.А. Клепова и А.М. Сиднева и, помимо них, М.А. Хренкова — адъютанта Серова. Санкцию Сталин дал.

А.М. Сиднев.

[РГАСПИ]

М.А. Хренков.

[РГАСПИ]

Вскоре, 24 февраля 1948 года, Абакумов направил, теперь уже Сталину, Молотову и Кузнецову, новое письмо с приложенным протоколом допроса арестованного Хренкова. Бывший у Серова адъютантом с ноября 1942 по август 1947 года Хренков показал, что Серов «занимался мародерством и личным обогащением», тем же занимались и его подчиненные Сиднев, Бежанов и Клепов. «Должен сказать, что Серов, будучи человеком падким к чужому добру, начал заниматься присвоением ценностей и имущества еще в период нахождения его в Польше», — говорил на следствии Хренков[494]. Приводились следующие факты. В городе Лодзь имущество из особняка немецкого гауляйтера Серов в вагоне отправил в Москву. Сопровождали вагон жена Серова и Хренков с бумагой от Серова о бестаможенном пропуске. В особняке гросс-адмирала Редера в Бабельсберге, по приказанию Серова, Хренков выломал мраморный камин, и позднее его установили на московской квартире Серова. Захваченные в подвале Рейхсбанка мешки с деньгами не были должным образом оприходованы, Серов и Сиднев бесконтрольно тратили их содержимое[495]. Абакумов просил у Сталина санкцию на арест Л.С. Никитина — другого адъютанта Серова.

Еще один сотрудник Серова — В.М. Тужлов, его секретарь, — уже был арестован в ночь с 7 на 8 февраля 1948 года. Его той же ночью доставили в кабинет Абакумова, и первое, о чем стал допытываться министр, — что обсуждали несколько часов между собой Жуков и Серов в один из вечеров осенью 1945 года. Тужлов присутствовал на той встрече, тогда как Жуков попросил начальника своей охраны майора Бедова покинуть кабинет. Штатный работник «органов» Бедов, конечно же, доложил об этом случае по начальству и до крайности разжег любопытство Абакумова, когда до него дошло сообщение.

В.М. Тужелов с женой. Германия. 1945.

[Тужелов В.М. Не записав всего…]

И вот теперь арестованный Тужлов пытался объяснить, что тот разговор касался исключительно служебных вопросов. Серов докладывал Жукову разведсводки о положении в западных зонах оккупации Германии. Абакумов пришел в ярость — что за пустяки! — и «стал неистово кричать в каком-то тупом бешенстве»[496]. Как вспоминал Тужлов, Абакумов орал: «Врешь! Не виляй! И не крути! Для этого Жукову и Серову не надо было удалять Бедова! Тебя-то вот не удалили, ты их человек! Пользовался их доверием, а теперь отпираешься! Говори, или мы заживо сгноим тебя в тюрьме! И не такие звезды отсюда не выходили! А ты никто, ты мелочь, слишком мало надо для тебя…»[497]

Через пару недель Тужлова вынудили подписать протокол, в котором говорилось о расхищении ценностей работниками аппарата уполномоченного НКВД в Германии. Разумеется, Серов являлся центральной фигурой в этих показаниях: «В сентябре или октябре 1946 года, когда оперативные секторы МВД Германии передавались в ведение МГБ, Серов затребовал к себе от Сиднева все записи по расходу германских марок, и затем эти записи по его же указанию были сожжены»[498]. Абакумов старался вовсю. Теперь он основательно обложил Серова.

Клепов на следствии рассказал, как в мае 1945 года ему позвонил Серов и позвал на работу в аппарат НКВД в Германии. Серов лично звал к себе тех, кого хорошо знал и проверил в предыдущих делах. Клепов как раз входил в число тех, с кем Серову уже доводилось вместе проводить акции по выселению народов. Клепов подтвердил, что «Жуков и Серов были большими друзьями, постоянно ездили на охоту», и сообщил, что Серов, посещая Дрезден, всегда «уезжал с полной машиной вещей», а все изъятые у арестованных ценности (золото, бриллианты, валюта) направлялись лично Серову[499].

О том, какими методами Абакумов добивался быстрых признаний, не стоит строить теорий. Они известны. О них рассказывал в своем окружении многое переживший Клепов. По иронии судьбы, сообщение об этом легло на стол председателя КГБ Серова в ноябре 1954 года, когда Абакумов уже три года сидел в тюрьме и близился час его осуждения и расстрела. А всесильный Серов не выпускал из поля зрения тех, кто много знал о его похождениях в Германии.

В агентурном донесении Сталинградского УКГБ, поступившем 30 ноября 1954 года в Секретариат КГБ в Москву, говорится, что 4 октября 1954 года на вечеринке у друзей Клепов рассказал своему родственнику (а тот источнику) о причинах своего ареста. По прибытии в Москву (арестован в Германии по обвинению в превышении власти и использовании служебного положения) Клепова доставили к Абакумову, где от него потребовали показаний на Серова, Хрущева и Кагановича. Клепов отказался дать такие показания и якобы ударил Абакумова, после чего его избили и посадили в камеру «с ветерком». Это камера размерами метр на метр, построенная из решеток, через которую все время пропускают сквозной воздух. После суточного пребывания в ней Клепов четыре месяца пролежал в госпитале. Он был осужден и работал на Волго-Донском канале. Освобожден в 1953 году. На 1954 год — реабилитирован, имеет звание генерала в отставке (запасе), но в партии не восстановлен, работает штамповщиком на одном из московских заводов[500].

А тогда, в конце 1940-х, Абакумов замахнулся широко. Он захотел показаний не только на Серова, но и, подумать страшно, на членов Политбюро Хрущева и Кагановича. Вряд ли он делал это втайне от Сталина.

Записка В.С. Абакумова И.В. Сталину № 3738/А с протоколом допроса А.М. Сиднева. 6 февраля 1948.

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 309. Л. 1]

Обширные показания Сиднева от 6 февраля 1948 года, уличающие Серова в присвоении денег и ценностей, Абакумов в тот же день направил Сталину[501]. В них говорилось о тесной связи Серова и Жукова: «Оба они были одинаково нечистоплотны и покрывали друг друга». Сиднев назвал и количество захваченных опергруппой НКВД в Берлине денег — 80 миллионов марок в ста мешках. Выяснялось, что Серов и Жуков одинаково виновны в присвоении трофеев[502]. К разграблению Германии Сталин относился достаточно спокойно, но все же полагал, что обогащение подчиненных должно иметь хоть какую-то меру. Он распорядился изъять у Жукова часть присвоенных ценностей.

Показания арестованных бывших начальников оперсекторов НКВД в Германии против Серова стали подарком для Абакумова. Тут не только присвоение трофейных ценностей, но и вдруг проснувшаяся тяга к красивой жизни. Ну разве на родине такое возможно? Вот как описывает Бежанов обстановку и быт простого начальника оперсектора НКВД земли Саксония генерала Клепова: «Живописные цветники из черных и голубых роз вились по обеим сторонам лестницы, которая вела от замка к берегу реки Эльбы. По утрам Клепов, одетый в разукрашенный халат, как помещик, обхаживал оранжереи и цветники, где работали немцы-садовники»[503]. А Серов, по утверждению Бежанова, поселился в пригороде Берлина — Бабельсберге, в особняке, который раньше занимал политсоветник при главноначальствующем Советской военной администрации в Германии Андрей Вышинский, и, уезжая, забрал всю мебель: «Серов на моих глазах обобрал особняк, где жил Вышинский»[504].

Сталин прочел полученные от Абакумова показания Бежанова и… конечно же, направил их прямо Серову. Это был его любимый прием. Вот, дескать, не желаете ли ознакомиться с показаниями небезызвестного Вам Бежанова?

Серов был загнан в угол. Он в отчаянии осознал: «подлец» Абакумов «поставил целью сжить меня со света», однако подбадривал себя: «Но я голыми руками не дамся»[505]. И Серов не только оправдывается, но и наносит ответный удар. Дважды, 31 января и 8 февраля 1948 года, он пишет Сталину. В первом письме Серов резко критиковал Абакумова и объяснял его личную неприязнь и ненависть тем, что Абакумов якобы опасался, будто именно Серова, а не его могли назначить министром госбезопасности в 1946 году. Это, по мнению Серова, и стало причиной, побудившей Абакумова отдать приказ своим людям следить за ним и собирать компрометирующие материалы[506]. Серов вынужден оправдываться. Ему приходится объяснять, куда потрачены деньги из мешков Рейхсбанка — разумеется, на оперативные расходы и оборудование конспиративных квартир и оперсекторов НКВД. А агентуре платить? Ведь, по словам Серова, «оперативные группы, придя в Германию, денежных средств не имели»[507]. Да и вообще, «когда входили в Германию, то немецкие деньги валялись на улицах и никто их не брал», подытоживает Серов. Оправдываться приходится даже за детские игрушки — купил их шестилетней дочке и 12-летнему сыну, проезжая через город, где их производят. «Ну что тут преступного! — восклицает Серов и взывает к отцовским чувствам Сталина, добавляя: — …у Абакумова нет детей, и ему этого не понять, а Вы меня поймете». И вообще на службе в Германии Серов получал ежемесячное жалованье 150 тысяч марок: «Спрашивается, куда мне их было девать. Купил ружья, фотоаппараты, мебель, материалы и т. д.». Арестованные начальники оперсекторов Сиднев, Бежанов и Клепов проходили службу по ведомству госбезопасности. Это приводит Серова к интересному выводу, которым он делится со Сталиным: может быть, «Абакумов, чтобы очернить меня, решил пожертвовать тремя-четырьмя покладистыми генералами». И, как всегда, Серов очень проникновенно пишет Сталину: «Но меня успокаивает Ваша отцовская справедливость. Вы разберетесь в правде и увидите, кто прав. Если я в чем провинился, то Вы меня накажете, а не Абакумов». И добавляет, что все материалы против него построены на «мести и лжи» Абакумова[508].

Сталина как будто проняло. Серова разыскал в министерстве по телефону Поскребышев и просил перезвонить «хозяину». Не с первого раза Серову удалось дозвониться. Сталин был сама любезность: «Я прочитал ваше письмо. Вы что, волнуетесь, что ли?» Серов ответил: «Как же не волноваться, тов. Сталин, если Абакумов вокруг меня с топором ходит»[509]. Сталин: «А вы не волнуйтесь, ЦК вас в обиду не даст, у вас есть заслуги перед Родиной и перед партией. Ясно? Не волнуйтесь и работайте»[510]. Серов начал благодарить, а Сталин, прощаясь, добавил: «Не обращайте внимания на все это. Всего хорошего»[511].

Легко сказать — не обращайте внимания. Аресты вокруг Серова продолжались, и приободрился он совсем ненадолго. Узнав об аресте своего бывшего секретаря Тужлова, Серов понимает — дело совсем плохо. Надо снова браться за перо.

В тот же день, 8 февраля 1948 года, Серов пишет Сталину второе пространное письмо, в котором подытоживает все свои претензии к Абакумову. Здесь Серов переходит в наступление, сообщая о фактах обмана Абакумовым ЦК ВКП(б) и Сталина, недостатках в работе органов МГБ и их враждебности к МВД. «Такого враждебного периода в истории органов никогда не было», — уверяет Серов[512]. Он не забывает рассказать, что Абакумов в 1941 году проявлял панические настроения, собираясь бежать из Москвы, выслуживался перед Жуковым «как мальчик», а в марте 1946 года на первой сессии Верховного Совета СССР сидел рядом с Жуковым в президиуме, и, наконец, о том, как Абакумов сам занимался «самоснабжением» и вывез из Германии полный вагон имущества. Серов с тревогой пишет об аресте Абакумовым до 10 сотрудников, работавших с ним в Германии, и завершает письмо мольбой: «…я очень прошу Вас, дорогой товарищ Сталин, поручите комиссии ЦК ВКП(б) разобраться с делом, которое создал Абакумов против меня для того, чтобы свести со мной личные счеты»[513].

Сталин уберег Серова от абакумовских преследований. Как следует пугнул, и хватит с него — еще пригодится. Чередование мер строгости и кротости всегда дает непревзойденный эффект — воспитывает в подчиненном чувство верноподданнического восторга и желание безоглядно служить тому, кто, проявив монаршую милость, спас.

Несмотря на кажущееся преимущество в положении Абакумова (как-никак министр), Серов — кандидат в члены ЦК, в политическом смысле весомее. Абакумов же не являлся членом высших партийных выборных органов. Конечно, не это остановило Сталина. При желании он мог расправиться с любым, хоть с членом Политбюро. Видимо, он почувствовал, что в деле Серова, несмотря на очевидную его виновность, Абакумов преследует и какие-то свои личные интересы. А этого Сталин не любил. Серов в итоге сохранил высокие должности и звания, правда, Сталин его отдалил и в своем кремлевском кабинете больше не принимал[514]. А Бежанов, Сиднев и Клепов были позднее осуждены[515].

Записка В.С. Абакумова И.В. Сталину № 4482/А о Г.К. Жукове. 14 августа 1948.

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 306. Л. 14]

Сопроводительная записка В.С. Абакумова И.В. Сталину к материалам на Г.К. Жукова. 7 сентября 1948.

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 306. Л. 13]

Неизвестно, давал ли Сталин Абакумову указание оставить в покое Серова. Возможно, как-то намекнул, что неуместно поднимать вопрос о его аресте. По крайней мере, Абакумов сбавил обороты и Сталину на Серова больше не жаловался. Но, разумеется, продолжал за ним присматривать и протоколы допросов, где шла речь о Серове, исправно посылал в Кремль. А всего через пару лет пришел и его час держать ответ перед Сталиным. И обвинили его, в числе прочего, в «обмане Центрального Комитета». А ведь Серов писал об этом еще в 1948 году! Не его ли письмо заронило в душу Сталина первые сомнения относительно преданности Абакумова?

В начале 1948 года после писем Сталину все вроде бы улеглось — так, по крайней мере, казалось Серову. Конечно, Сталин об этом всегда помнил и при надобности мог поднять в МГБ необходимые дела. Но не делал этого. Пусть Серов так и остается с подмоченной репутацией. Руководить такими людьми всегда проще.

А ведомство Абакумова продолжало свою работу. И накапливало показания арестованных. В сентябре 1948 года Сталину направили протокол допроса Телегина, где, в частности, содержался фрагмент и о Серове: «В обиходе у нас были антисоветские анекдоты, впервые рассказанные Серовым, в которых высмеивались права трудящихся, записанные в Сталинской Конституции, политика коллективизации и трудности в снабжении населения продуктами»[516]. И еще хуже — рассказывая о своем общении с Жуковым и Серовым, Телегин сообщает: «Обычным явлением у нас были антисоветские анекдоты, в которых дискредитировалась партия, советское правительство и лично Сталин»[517].

И за Жуковым продолжали следить. Так, 16 сентября 1948 года Абакумов доложил Сталину о содержании разговора Жукова с женой, состоявшегося днем раньше на московской квартире маршала. Завидная оперативность! Жуков винил в своей опале Булганина, полагая, что тот «нашептывает» на него Сталину. Булганин «орудует» — повторял Жуков. Конечно, Абакумов выделил в донесении сказанное Жуковым о Сталине:

«Я раньше думал, что Сталин принципиальный человек, а он слушает, что ему говорят его приближенные. Ему кто-нибудь что скажет, и он верит. Вот ему про меня сказали, и я в немилости. Ну, х… с ними, пусть теперь другие повоюют!»[518]

Записка В.С. Абакумова И.В. Сталину № 4617/А с записью разговоров Г.К. Жукова. 16 сентября 1948.

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 306. Л. 60–63]

Аресты людей из окружения Жукова продолжались. Заместитель командира 36-го гвардейского стрелкового корпуса генерал-лейтенант В.В. Крюков был арестован 18 сентября 1948 года. Как он позднее писал, его после «соответствующей обработки в тюрьме» вызвали к заместителю начальника следственной части МГБ Лихачеву. И первое, что услышал Крюков от Лихачева: «Помни, что ты теперь уже не генерал, а арестант, и разговоры с тобой будут коротки. Если ты вздумаешь запираться в своих показаниях, будем бить тебя, как “сидорову козу”»[519]. На заявление Крюкова о том, что бить подследственных в Советском Союзе никому права не дано, Лихачев без смущения ответил: «Этот вопрос согласован где надо, мы самостоятельно не избиваем». Крюков стоял на своем, дескать, я еще лишь подследственный и не разжалован из генералов. Тогда Лихачев подвел его к окну и сказал: «Вон видишь там народ, вон где подследственные, а ты уже осужден, от нас на свободу возврата нет, дорога одна только, в исправительные лагеря»[520]. Для пущей убедительности Крюкова отвели к министру Абакумову, который был краток в своем напутствии: «Будешь упорствовать, будем бить и искалечим на всю жизнь»[521].

М.А. Крюков.

[РГАСПИ]

Начались бесконечные допросы бессонными ночами. Крюкова обвиняли в участии «в заговоре» во главе с Жуковым, спрашивали, о чем говорили на банкетах у Буденного и Жукова, какие тосты произносились за Жукова. Мелочей не существовало, интересовались всеми подробностями. Крюков отрицал вину, ему в ответ грозили отправить в «военную тюрьму с особым режимом», то есть в Лефортово[522]. В конце концов угрозу привели в действие. Продержав Крюкова восемь дней в тесном боксе в Лефортово, следователь капитан Самарин на допросе вынул из портфеля и продемонстрировал резиновую палку. Крюков продолжал молчать. Тогда Самарин схватил его за плечи, ударив по ногам, повалил на пол, и какой-то пришедший майор и Самарин стали бить его резиновой палкой по очереди, «один бьет, другой отдыхает»[523].

С оскорблениями и матерщиной били и на следующий день. На пятый день появился Лихачев и заявил: «Жуков предатель, а ты пешка»[524]. Был составлен протокол о том, что Крюков восхвалял Жукова и вел антисоветские разговоры. Крюков, не выдержав избиений, подписал. Перед судом Крюкова продолжали запугивать: откажешься — опять Лефортово[525].

Б.В. Самарин.

[РГАСПИ]

Фрагмент показаний К.Ф. Телегина о Г.К. Жукове и И.А. Серове. 19 сентября 1948.

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 306. Л. 115–117]

Иначе повел себя на суде арестованный в январе 1948 года другой соратник Жукова — Константин Телегин. Он в Военной коллегии 3 ноября 1951 года отказался от своих показаний в антисоветской деятельности и заявил, что его били на следствии. Результат получился такой, как и предрекали обычно следователи. Суд вернул дело Телегина на доследование в Главную военную прокуратуру, а оттуда — прямиком в МГБ, где Телегина стали бить пуще прежнего. Он вновь все признал, и Военная коллегия 20 марта 1952 года по Указу о хищениях дала ему 25 лет, присовокупив легкий довесок: «недонесение о контрреволюционном преступлении»[526].

Л.А. Русланова.

[Из открытых источников]

Из справки МГБ на В.В. Крюкова и Л.А. Русланову. 10 августа 1948.

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 306. Л. 8–9]

Записка В.С. Абакумова И.В. Сталину об аресте В.В. Крюкова и Л.А. Руслановой. 18 сентября 1948.

[РГАНИ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 306. Л. 64]

Жену Крюкова — артистку Лидию Русланову — арестовали вслед за мужем 25 сентября 1948 года[527]. Обвинили в антисоветской агитации и в «хищении ценностей». А ценности у Крюкова и Руслановой имелись, и немало. При обыске изъято: бриллиантов, изумрудов, драгоценных камней, изделий из золота и платины — 166 предметов; столовое серебро — 309 предметов; хрусталь и фарфор — 2323 предмета; наконец, 132 художественных полотна, и в их числе первоклассные картины русских художников-«передвижников»[528]. Картины были отправлены в Третьяковскую галерею. Бриллианты нашли не сразу. Русланова отдала их на хранение своей экономке. Следователь вынудил ее указать тайник, в котором хранилось 208 бриллиантов[529]. Русланова утверждала, что покупать камни (наиболее крупные бриллианты по 12–13 карат), как и картины, начала еще в 1930 году, тратя на это свои большие артистические гонорары[530].

Конечно, трофейные ценности и четыре автомобиля (в том числе два «хорьха») не были главным для следствия. Они лишь так, для надежности обвинения в целом. Главное — показания на Жукова и Серова.

Через год, 28 сентября 1949 года, Русланова была приговорена ОСО МГБ к 10 годам заключения и отправлена сначала в лагерь в Тайшет, а с июня 1950 года во Владимирскую тюрьму[531].

Описи изъятых ценностей у фигурантов «трофейного дела» поражают воображение. Тут и богатый антиквариат, картины и гобелены, и автомобили, радиоприемники, богатая мебель, одежда и дамское белье. И все в товарном количестве — хоть магазин открывай! Ну и само собой — драгоценности. Хотя понятно — это самое надежное средство сохранения капитала. Не чета обесценивающимся бумажным деньгам. У Крюкова и Руслановой были изъяты бриллианты общим весом 152 карата, золотые изделия и 107 кг столового серебра[532].

У Телегина: золота в ювелирных изделиях 325,9 г; столового серебра 14 017,5 г; 27 ковров и ковровых дорожек; 4 аккордеона[533].

У Сиднева: бриллиантов в ювелирных изделиях 44,4 карата; платины в изделиях 28,4 г; золота в изделиях 1753,7 г (не считая веса 24 золотых мужских и женских часов); столового серебра 29 041,2 г; 57 ковров; 6 аккордеонов[534].

У Бежанова: золота в изделиях 94,2 г; столового серебра 10 885,2 г; 41 ковер; 13 картин; 4 аккордеона; 315 наименований антикварных изделий, среди них мраморная статуэтка «Диана с собаками»[535].

У Клепова: золота в изделиях 201,7 г; столового серебра 18 867 г; 8 ковров; 15 картин; 5 аккордеонов[536].

Наконец, у П.В. Зеленина, бывшего начальника Управления контрразведки МГБ Группы советских оккупационных войск в Германии: 10 кг столового серебра и другие ценности.

Идеалистическая мечта основоположников марксизма воспитать «нового человека» потерпела крах, осталась пустой затеей. Инстинкт собственника оказался сильнее, проявил себя как базовый инстинкт человека. В советском обществе сребролюбие и накопительство приобретало невиданные и гипертрофированные формы. Социалистическое усреднение, даже разбавленное сталинской кастовостью и дозированными привилегиями, порождало и воспитывало извращенную форму корыстолюбия, когда богатство нельзя было легализовать и выставить напоказ. Отсюда и тяга к тайному владению сокровищами. Где-то в тиши жилища «чахнуть над златом», любуясь совершенно бесполезными драгоценностями и предметами типа дамского ридикюля из плетеного золота весом в одну четверть кило — как у Сиднева. Интересно, могла ли генеральша куда-либо выходить с ним, ну хоть в советский театр?

Ну ладно, золото и бриллианты на «черный день» пригодятся. Посуда, ковры и картины — вполне скрасят домашний интеръер, создадут уют. А аккордеоны в таком количестве? Ведь совершенно же бесполезный предмет.

И хотя Жуков оставался командующим Уральским военным округом, уже в марте 1950 года Сталин проявил милость к маршалу и разрешил ему быть депутатом Верховного Совета СССР. О реакции Жукова 7 июля 1950 года доложили Сталину. В сообщении Абакумова говорилось: артистам ГАБТ, находившимся на гастролях в Свердловске, Жуков заявил, что ему «везде хорошо» и за него хорошо голосовали на выборах в Верховный Совет, особенно ссыльные. «Вот где у меня друзья, — сказал Жуков, правда, тут же добавил с опаской: — Как бы меня к ним не приобщили»[537].

Абакумов продолжал внимательно следить за деятельностью Серова, выискивая, где бы его можно подловить. Одним из участков ответственности Серова стало Главное управление по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ). Оказалось, что не только народному хозяйству СССР требовался труд военнопленных, их использовали и в личных целях представители высокой военной номенклатуры. Хотя, конечно, это было против советских правил и могло повлечь за собой наказание. Один из таких примеров имел анекдотичный характер. Министр госбезопасности Абакумов направил 20 октября 1949 года Сталину докладную записку № 6067/А об использовании служебного положения в «целях личного обогащения» маршалом Соколовским. В записке рассказывалось о том, как Соколовский, будучи главнокомандующим Группой советских оккупационных войск в Германии, и начальник тыла ГСОВГ генерал-полковник Шебунин организовали в районе 46-го километра Дмитровского шоссе под Москвой[538] строительство индивидуальных дач «большой стоимости», причем строительные средства и материалы брали со складов ГСОВГ:

«Кроме того, значительное количество материалов было заготовлено в немецкой строительной конторе земли Бранденбург и доставлено в Москву на строительство дач. Туда же было направлено 400 военнослужащих и 200 военнопленных немцев, привезенных из Германии […]

В архитектурном оформлении дачи Соколовского используется военнопленный немец, бывший видный берлинский архитектор Карл Браун»[539].

Далее говорилось, что Соколовский незаконно увеличил свой участок с 2,8 гектара до 3,8 гектара, построил двухэтажный дом площадью 306 кв. метров и двухэтажный дом с гаражом площадью 135 кв. метров, ряд надворных построек, заложил фруктовый сад на одном гектаре, установил металлическую изгородь, вывезенную из Германии, разместил в доме мебель, люстры, рояли, также вывезенные из Германии, и оставил в своем личном пользовании при переводе из Германии на работу в Москву 10 автомобилей.

Но самое удивительное не это. Особое внимание Сталина министр госбезопасности обращает на отношения, сложившиеся на строительстве генеральских дач:

«Следует отметить, что на строительстве дач сложились своеобразные отношения между “застройщиками” и военнопленными. Эти отношения роняют достоинство советских генералов. Так, Шебунин лично договаривается с немцами о выполнении работ из стройматериалов самих пленных. Немцы воруют материалы у конторы индивидуального строительства № 331 Главвоенстроя и переносят их на дачи Соколовского, Шебунина и других генералов, где получают за это деньги наличными»[540].

Таким же порядком — отмечалось в письме — договаривается с немцами и жена Соколовского:

«Жена Соколовского, выполняя просьбу немцев, подарила им аккордеон. По этому случаю немцы написали письмо Соколовскому, в котором благодарили его за внимательное к ним отношение»[541].

Больше всего возмутило автора докладной записки то, что с немцами жена Соколовского была чутка и внимательна, хваля и благодаря их за хорошую работу, а к русскому обслуживающему персоналу дачи относилась грубо и издевательски, ругая их за безделье и неумелость. За последние 3 месяца, говорилось далее, по этой причине уволились: повар, дворник, истопник и уборщица[542].

Немецким военнопленным предстояло еще вернуться на родину, и такая рабочая школа по врастанию в социализм с воровством вполне могла им пригодиться в ГДР. А для Серова, хоть он и курировал ГУПВИ, эта история не имела никаких последствий. Да и Соколовского Сталин не наказал.

Вообще использование труда немцев на строительстве дач стало доброй традицией. Так, генерал-лейтенант Тарас Филиппов, начальник ГУПВИ, давал 1 октября 1947 года объяснения министру Круглову о причинах снятия 155 военнопленных со строительства дач для советских академиков в районе города Звенигород. Круглов затребовал объяснений после жалобы министра строительства военных и военноморских предприятий СССР Николая Дыгая. Выяснилось, что занимавшееся строительством дач для Академии наук лагерное отделение № 8 лагеря для военнопленных № 465 совершенно не приспособлено для содержания в нем пленных, бараки пришли в негодность, а часть людей вообще проживала в палатках. Многие из них заболели. Поэтому из лагерного отделения и начали вывозить пленных. Но после жалобы министра Дыгая начальник ГУПВИ Филиппов вынужден был заверить Круглова, что примет все меры к продолжению строительства дач силами военнопленных[543].