Вочередной раз о Серове вспомнил Сталин. Возмущенный разгулом преступности в Москве, он пригрозил снять Круглова с должности министра и вдруг заинтересовался: «А где у нас Серов?» Ему ответили — в Германии, и Сталин тут же категорично распорядился: «Надо его отозвать, он поработал, дело наладилось. Назначить его 1-м заместителем министра внутренних дел СССР, и пусть в Москве и на периферии наведет порядок, как следует»[423]. Серов, получив 24 февраля 1947 года назначение на пост первого заместителя министра внутренних дел, возвращается в марте в Москву.
В Москве Серов, не теряя времени, развернул активную борьбу против Абакумова. Совместно с Кругловым 9 апреля 1947 года он направил Берии и Абакумову записку, где говорилось о безобразном поведении и грубости работников Главного управления охраны МГБ, одетых в милицейскую форму и расставленных на наружных постах на центральных, прилегающих к Кремлю улицах и правительственных трассах[424]. Абакумов оскорбился. На следующий день, 10 апреля, он информировал Берию, что сами Круглов и Серов ничего подобного ему в глаза не говорили. «Тов. Серов, — пишет он далее, — известен своими провокационными выходками и склоками, которые он иногда допускает, поэтому пора положить конец этому и предупредить его»[425]. По словам Абакумова, ранее Серов плохо отзывался о транспортной милиции, переданной в МГБ, также Серов считает, что МГБ, приняв внутренние войска, работу по борьбе с бандитизмом проваливает. По мнению Абакумова, Серов и Круглов просто обижены передачей внутренних войск и железнодорожной милиции в состав МГБ[426].
Серову следовало бы догадаться. Идея передать в МГБ транспортную милицию из Главного управления милиции МВД и организовать по-новому охрану общественного порядка на транспорте принадлежала Сталину. Только он мог «чудить» и внедрять в советскую жизнь старорежимные понятия. 1 марта 1947 года Сталину из МГБ представили проект постановления Совета министров об организации Главного управления государственной стражи МГБ и в его составе «Особого корпуса государственной стражи» для обеспечения общественного порядка на транспорте, при этом подчеркивалось: «лица, служащие в нем, будут именоваться стражниками»[427]. Проект не был утвержден, но при организации в июне 1947 года Главного управления охраны МГБ на железнодорожном и водном транспорте в его структуре сохранился элемент архаики в виде «сыскного отдела», а вместо стражников появился корпус охраны[428]. Введенные тогда же мундиры и папахи для корпуса охраны стилистически перекликались с униформой городовых времен Александра III.
Летом 1947 года Абакумов взялся серьезно проверять родословную Серова. А дело в том, что скромный архивист разыскал материалы, из которых вырисовывалось, что вроде бы отец Серова был царским жандармом. Произошло это так. В годы войны незаметный труженик архивной системы, входившей тогда в состав НКВД, В.Ф. Коротков — начальник отделения отдела секретных фондов Главного архивного управления, разбирая в картотеке карточки, нашел, как он это потом описывал, сведения о двух сотрудниках Вологодского губернского жандармского управления (ГЖУ), по установочным данным сходных с отцом Серова. Это Серов Александр Павлович, 1870 года рождения, сотрудник ГЖУ с 1907 по 1913 год, и Серов Александр Павлович (без года рождения), работавший там же с 1911 по 1917 год[429]. Целых два — и оба годятся в отцы Серову!
Коротков быстро выяснил, что дела на них хранятся в архиве УМВД по Вологодской области в фонде 35, дело 1750, и в фонде 17, дело 330. После чего предусмотрительно снял копии с карточек и в конце 1944 года доложил начальству.
Непосредственный начальник его отдела Гордеев доложил о находке начальнику Главного архивного управления И.И. Никитинскому. А потом якобы сообщил Короткову, что речь идет действительно об отце заместителя наркома Серова. Но почему-то дальнейшего развития история не получила. В том же отделе, вспоминал Коротков, работала и родная сестра Серова — Христина Серова. Так что, вероятнее всего, Серов знал о затеянной в архиве возне. А Короткова вскоре начали травить, как он пишет: «…несмотря на то, что я по-прежнему выявлял массу документов, разоблачающих врагов Советской власти.»[430]
После войны Коротков перешел на работу в МГБ, а на его место в архиве была назначена Христина Серова. В МГБ Коротков передал летом 1947 года копии карточек начальнику 1-го отдела 5-го управления Агаянцу. В тот же день заместитель начальника 5-го управления Волков объявил, что Короткова вызывает к себе министр Абакумов! Скромный архивист удостоился приема на самом высоком министерском уровне. А уж Абакумов как обрадовался — можно и не говорить. Он подробно обо всем расспросил Короткова, тут же вызвал начальника учетно-архивного отдела Герцовского и дал задание проверить Серова по архивам отдела.
Через два дня Короткова и Агаянца командировали в Вологодский архив. Однако Агаянц почему-то не спешил отличиться, тяготился своей миссией и по дороге распекал Короткова за это «грязное дело» и осторожно похваливал Серова. В Вологде удалось выяснить немногое. Там в архиве нашлись 2 точно такие же карточки, как и в Москве, а дела № 1750 на месте не оказалось. Также не было найдено и второе дело, под его номером хранилось совершенно не то. Начальник архива ничего прояснить не смог, заявив, что он лишь недавно на этой работе.
На следующий день Коротков и Агаянц выехали в Кадников, где будто бы служил А.П. Серов. Там Агаянц, как пишет Коротков, всячески оттеснял его от проведения расспросов местных жителей, делая все сам. Однако Короткову удалось выяснить, что отец Серова после 1905 года приобрел себе в Замошье хутор с пашней, лесом и лугом, имел скот и хозяйство, а в 1913 году начал строить в Кадникове двухэтажный особняк. Война 1914 года помешала закончить строительство.
Дом, отмечал Коротков, и по сей день стоит на улице Советской, № 23.
Затем отправились в Замошье. Там отец Серова имел хутор, но жил в нем только летом. По рассказам односельчан, Серов и его отец родились в Замошье, но поиски Короткова в церковных книгах ничего не дали. После этого, заказав самолет У–2, Агаянц и Коротков отправились в село Залесье искать следы другого А.П. Серова, служившего в ГЖУ с 1913 по 1917 год. Там лишь установили, что такой человек действительно был и потом находился в ссылке.
В Москву Агаянц и Коротков вернулись практически ни с чем. Коротков нажаловался заместителю начальника управления Волкову, что расследование «проведено необъективно». Тот обещал доложить Абакумову, но результатов Коротков так и не дождался. Вернее, в результате Волков, по словам Короткова, стал относиться к нему «тенденциозно» и «гонял» из отдела в отдел, несмотря на то что он «вскрыл и ликвидировал террористическую группу из студентов МГУ»[431]. В 1953 году Короткова и вовсе уволили из «органов», дав мизерную пенсию.
Так что же произошло? Дело, которое Абакумову казалось столь перспективным, лопнуло как мыльный пузырь. Если бы он смог доказать, что отец Серова — жандарм, его противник был бы повержен. А так вопрос повис в воздухе. С другой стороны, демонстративная проверка родных мест Серова, затеянная Абакумовым, получилась слишком заметной. Серов о ней узнал. Он поддерживал связь с односельчанами и во время войны даже к ним наведывался и привозил подарки.
Позднее, 24 февраля 1954 года, Коротков направит подробное сообщение с изложением всей этой истории Маленкову. Но и на сей раз никакой реакции не последует. На бумаге лишь появятся пометы: «тов. Хрущев читал» и «хранить в архиве Президиума ЦК. 10.03.59. В. Малин»[432].
Вернувшись из Германии в Москву, Серов понимает, насколько все плохо, когда твой враг — министр госбезопасности. После того как до него дошли смутные слухи о проверке его родословной, оснований для опасений прибавилось. Но и это не все. За ним тянулся «немецкий шлейф», а тут еще и близость к маршалу Жукову. Самое время затаиться и не высовываться.
В мае – июне 1947 года Серовым заинтересовались в Управлении кадров ЦК ВКП(б). Как позднее показал на допросе К.Ф. Телегин, «в беседе с работником ЦК ВКП(б) Ларионовым, который интересовался у меня Серовым, я умышленно дал Серову лестную характеристику»[433]. Весьма похвально! Телегин точно понимал: надо забыть мелочные обиды и держаться вместе. Конечно, он имел основания обижаться на Серова, особенно после докладной записки Серова Берии в ноябре 1945 года с жалобой на самоуправство Телегина[434]. Тогда они соперничали, Телегин ревниво наблюдал за тем, сколько трофейных автомобилей забирает себе НКВД, чинил мелкие козни людям Серова и даже добился, чтобы их не кормили в привилегированной столовой Военного совета группы войск, а Серову отказали в выдаче продуктов[435]. Телегин, будучи сам выходцем из системы НКВД, был страшно обижен, что ему не дали ведомственной квартиры: «Я никогда НКВД не прощу за то, что мне, провоевавшему всю войну, НКВД не предоставил хорошей квартиры в Москве»[436]. Серов в ноябрьской докладной записке 1945 года ссылался на рассказ Жукова:
«Жуков рассказал мне, что перед отъездом в Москву к нему зашел генерал Телегин и т. Жуков в разговоре сказал Телегину: “Что же ты целый вагон загрузил барахлом, а сам на Антипенко дал в Москву телеграмму, да еще и мне предлагал подписать ее. Смотри, на тебя собираются в ЦК написать. Люди ведь видят, как ты квартиры демонтируешь”. На это якобы Телегин ответил, что он очень любит старинные вещи, поэтому купил в Лейпциге за 8 тысяч рублей всю квартиру, где жил комендант города генерал-лейтенант Труфанов, и решил вывезти в Москву.
Затем тов. Жуков рассказал, что Телегин вывез из квартиры всю мебель, ободрал стены, которые были обиты материалом с художественной вышивкой, и погрузил в вагон, в котором поехал в Москву на совещание»[437].
Просторная квартира Телегину была очень нужна. Понятно. Вещи-то и трофейную обстановку куда везти? Да и Жуков не зря пенял Телегину, уж очень часто он ему переходил дорогу и опережал. Бывший адъютант Жукова показал на допросе в декабре 1947 года:
«В 1945 году Жуков, вызвав меня к себе, выругал за недостаточно активное приобретение для него ценных вещей, в то время как адъютант Телегина уже сумел разыскать дачу Геббельса и забрал оттуда картины, ковры и гобелены.
Я срочно выехал в район Бернау, где находилась дача Геббельса, но застал ее почти пустой и отрезал только одну люстру, которую привез Жукову.
Во время доклада Жукову о том, что дачу Геббельса, по словам коменданта гор. Бернау, полностью обобрал Телегин, Жуков выразил неудовольствие тем, что Телегин часто успевает опередить его в таких делах»[438].
Перед лицом общей опасности Телегин вновь тянется к Серову, ищет у него защиты. В октябре 1947 года они разговаривали, и, как вспоминал Телегин, «Серов посоветовал мне быть осторожным…»[439]
А Серов и сам искал защиты. Он старался чаще видеться с Василием Сталиным, полагая, что тот, если что, сможет замолвить за него словечко. Тем более их дачи находились по соседству. Одно любопытное свидетельство оставил журналист Борис Войтехов, давний приятель и собутыльник Василия[440]. В декабре 1947 года он застал у Василия Сталина в гостях за ужином незнакомого генерала с женой. Как вспоминал Войтехов: «Генерал мне явно понравился — он был прост в обращении, без всякой примеси чванства, умеренно пил, и я не замечал у него никакого унизительного подобострастия перед Василием Сталиным, чем не раз в моем присутствии грешили другие»[441].
Б.И. Войтехов.
[РГАСПИ]
В.И. Сталин.
[РГАСПИ]
Этим генералом был Серов. Но еще интересней замечание сына Сталина о неприятностях, возникших у Серова в тот год:
«По окончании ужина, где кроме нас четырех никого не было, Серов вместе со своей супругой ушел к себе на дачу, которая, по словам В. Сталина, находилась где-то рядом, а мы остались вдвоем. Не помню точно, тогда же, т. е. в тот же вечер, или несколько позже Василий Сталин, по своей инициативе, ибо я никогда никаких вопросов ему не задавал, говорит мне буквально следующее: “Этот человек теперь не у дел, но временно, так как в подвале его дачи обнаружили уворованные в Германии слитки золота (в Германии он выполнял специальные задания отца), но он говорит, что это провокация против него и Лаврентий Павлович Берия посоветовал ему подольше болеть, пока все рассосется, а там он обещал ему помочь”»[442].
Конечно, сын Сталина, да еще выпив, пересказывал слухи и сплетни, роящиеся в руководящей верхушке, и золотые «слитки» — скорее художественный прием — гипербола. Однако направленность и эмоциональная окраска всех этих преувеличений не оставляет сомнений в нешуточности возникших у Серова проблем. Затаиться и растворить себя в текущей и рутинной работе у Серова не получилось. Его вдруг вызвали на самый верх, и он снова оказался на переднем крае борьбы с Абакумовым.
И.А. Серов с женой и детьми.
[Серов И.А. Записки из чемодана…]