Путеводитель
Часть I книги не раскрывает один вопрос: почему два основных сектора — продукты для выживания и полезные продукты — росли сбалансированно, так что доход на душу населения в Древнем мире не мог обеспечить устойчивого, стабильного и общего прогресса? Ответ я дам начиная с этой главы. Часть II состоит из четырех глав. В главе 6 представлена базовая модель. В главе 7 мы обсудим исторические примеры. В главе 8 смоделируем историю при помощи компьютера. Глава 9 поддерживает замену традиционной теории новой с методологической точки зрения. Именно в этой части книги сосредоточено ее основное содержание.
Впервые я представил это исследование в полном объеме в 2012 г., на научной конференции в Калифорнийском университете в Дейвисе[57]. Грегори Кларк оказался профессором экономического факультета этой школы. Его книга «Прощай, нищета!» привлекла внимание в академическом сообществе. Выступая перед ним со своим докладом, я как будто испортил всю картину. Тридцать-сорок присутствовавших там коллег-экономистов очень веселились.
После того как я представил двухсекторную модель и «раскритиковал» взгляды профессора Кларка, он вмешался в шумную дискуссию, разгоревшуюся в зале: «В том, что вы сказали, кажется, есть резон. Когда буду переиздавать книгу, возможно, я включу туда вашу модель. Но я не понимаю одного: если эта модель верна, почему же все-таки до промышленной революции доход на душу населения был таким низким?»
Этого вопроса я и ждал.
«Именно это я и планирую объяснить».
На мгновение в зале воцарилась тишина.
Вопрос профессора Кларка — как раз загадка сбалансированного роста, кратко изложенная в главе 2. Давайте еще раз рассмотрим эту формулу:
gU = β(gB — gA).
Темпы роста благосостояния на душу населения gU равны доле сектора полезных продуктов β, умноженной на разницу между темпами технологического прогресса в секторах полезных продуктов и продуктов для выживания (gB — gA).
Чтобы сохранить постоянное благосостояние на душу населения в долгосрочной перспективе, gU = 0, доля сектора полезных продуктов должна быть β = 0 либо темпы технического прогресса двух секторов равны, gB = gA. Однако доля сектора полезных продуктов не может быть нулевой, β > 0, поэтому gB и gA должны быть равны.
Но почему сектор полезных продуктов растет пропорционально сектору продуктов для выживания? Есть много причин, по которым промышленные и торговые технологии развивались быстрее, чем сельскохозяйственные; почему же материально-бытовое обеспечение большинства людей было таким скудным еще 200 лет назад? Без ответа на этот вопрос моя теория не была бы обоснованной.
Прежде чем найти окончательный ответ, я совершил много обходных маневров. Первое объяснение, которое пришло на ум, — эволюционная адаптация. Хотя полезные продукты растут быстрее, после длительного использования генетическая эволюция человека сделает их продуктами для выживания. Например, младенцам по окончании периода грудного вскармливания обычно не требуется лактоза, поэтому фермент лактаза, необходимый для гидролиза лактозы в пищеварительной системе, исчезает. У малышей, которые потребляют слишком много лактозы, будет склонность к вздутию живота и рвоте. Подавляющее большинство взрослых в Восточной Азии страдают «непереносимостью лактозы», а в Северо-Западной Европе доля взрослых с непереносимостью лактозы очень мала. Причина в том, что в Северо-Западной Европе долго употребляли молочные продукты и люди с непереносимостью лактозы оставляли меньше потомства, поскольку оно не смогло бы воспользоваться преимуществами молочных продуктов. В этом примере из-за естественного отбора полезные молочные продукты стали приобретать качества продуктов для выживания. Это и есть эволюционная адаптация.
Несомненно, эволюционная адаптация может частично объяснить низкую полезность на душу населения. Но эволюция генов — относительно медленный процесс, и адаптация применима только к пище, так что подобное объяснение для полезных продуктов, отличных от пищевых, будет очень ограниченно. Оно не может быть окончательным ответом на загадку сбалансированного роста.
Второе объяснение состоит в том, что вещи более ценны, когда они редки. Бриллианты драгоценны, поскольку их мало. Когда европейцы впервые привезли стеклянные бусы в Америку, индейцы были настолько поражены такой диковинкой, что выменивали их на золото. Люди жаждут этих товаров, поскольку хотят похвастаться тем, что у них есть, а у других нет. Когда их производство увеличится, они перестанут нравиться. Таким образом, предпочтения и структура производства взаимосвязаны. Для этого типа товаров, демонстрирующих богатство, характерна такая тенденция: чем больше структура выпуска смещается в их сторону, тем сильнее кривая безразличия отклоняется от них, поэтому рост полезных продуктов не может привести к устойчивому и стабильному повышению благосостояния.
Это объяснение будет иметь смысл, если основываться на математической модели. Однако оно может показать лишь то, почему увеличение количества полезных продуктов не делает людей счастливее, но не почему в обществе не так много полезных продуктов. Когда Мальтус рассуждал о ловушке бедности, он, очевидно, имел в виду второе, а не первое.
Третье объяснение — динамическое равновесие. Оно исходило от профессора Акерлофа. Услышав, что я объяснил загадку мальтузианской ловушки тайной сбалансированного роста в двух секторах, он оживился: «А, тогда проблема решена. Почитайте статью Солоу и Самуэльсона 1953 г.» Это чисто теоретическая работа, написанная двумя лауреатами Нобелевской премии по экономике. Она теряется в их блестящей научной библиографии, но ее изысканность впечатляет. В этой статье Солоу и Самуэльсон на основе теоремы о неподвижной точке доказали, что динамическую систему с двумя переменными можно описать так:
At + 1 = FA(At, Bt),
Bt + 1 = FB(At, Bt).
Если FA и FB оба удовлетворяют условию постоянного эффекта масштаба[58], A и B будут расти в равновесии по стабильной траектории (темпы роста будут равны).
«Если A — технология продуктов для выживания, а B — технология полезных продуктов, то…» Я был очень взволнован, когда впервые прочел эту статью. Хотя два мастодонта доказали это в 1953 г., мысль о том, чтобы использовать теорему о неподвижной точке в своих исследованиях и особенно чтобы наконец объяснить долгосрочную бедность древнего общества, была похожа на сон. В меня как будто разом вселились Эрроу, Дебре и Нэш — первые двое при помощи теоремы о неподвижной точке доказали существование общего равновесия, а третий использовал ее, чтобы доказать равновесие Нэша[59]. Неужели истина мальтузианской ловушки также скрыта в теореме о неподвижной точке?
Однако я больше месяца пережевывал статью Солоу и Самуэльсона и никак не мог убедить себя, почему технологический прогресс в секторе полезных продуктов и продуктов для выживания может удовлетворять постоянному эффекту масштаба. Я представлял себе бесчисленные возможности, но ни одна из них себя не оправдала. У меня не получилось свести мальтузианскую загадку к загадке сбалансированного роста, а затем последнюю — к загадке постоянного эффекта масштаба. Новую загадку было раскрыть ничуть не проще, чем старые, и проблему она не решала.
В то время я не мог придумать другого объяснения, поэтому прекратил исследование[60]. Но загадка навсегда засела в моей памяти. Потом дошло и до того, что я начинал думать о ней сразу, как только ложился в кровать.
Когда я учился в докторантуре, то вел научный блог, посвященный темам, по которым у меня были кое-какие идеи, но которые не заслуживали дальнейшего исследования. Поскольку мне так и не удалось выяснить причину сбалансированного роста, после года тщетных усилий я решил отказаться от этого исследования, написать о нем в блоге и распрощаться навсегда. И вдруг в процессе работы, по какому-то странному стечению обстоятельств, я внезапно задал себе вопрос, сам на него ответил и записал совершенно новую гипотезу по этой проблеме: гипотезу этнического конкурентного отбора.
Прежде чем ее объяснять, мне нужно рассказать о другой гипотезе — миграционной направленности. Она возникла в результате расширения двухсекторной модели. Я закончил ее на следующий день после того, как в первый раз записал двухсекторную модель, но так и не осознал, что она содержит окончательное объяснение мальтузианской ловушки.
Вводя ранее двухсекторную модель, мы не говорили о торговле или миграции. В ней присутствовала только изолированная экономика, подобная одинокому острову в море. Но на самом деле, за исключением островов древней Полинезии, большинство экономик обменивались материалами и рабочей силой с другими экономиками. У любого хорошо подготовленного аспиранта-экономиста возникнет естественный вопрос: как торговля и миграция изменят эту модель?
Далее я расскажу о трех моделях. Они похожи на двухсекторную модель, с той лишь разницей, что в них вводится торговля или миграция между регионами.
Модель 1. Есть только торговля, отсутствует миграция, на локальных территориях наблюдается прогресс в технологии полезных продуктов.
Модель 2. Есть только миграция, отсутствует торговля, на локальных территориях наблюдается прогресс в технологии полезных продуктов.
Модель 3. Есть только миграция, отсутствует торговля, на локальных территориях наступил рост полезных продуктов.
На самом деле торговля и миграция, безусловно, сосуществуют, но их одновременное появление в модели приведет к путанице в графике, поэтому я буду обсуждать их отдельно, чтобы не разрушать общность модели.
Эти модели помогут нам понять, что миграция носила направленный характер. Мигранты перемещаются из районов, где структура производства и социальная культура ориентированы на продукты для выживания, в те, где они ориентированы на полезные продукты. Там, где технология и культура склонны к полезным продуктам, возникает воронка, засасывающая людей. В центре этой демографической воронки уровень смертности выше, чем уровень рождаемости[61]; а по краю воронки (область продуктов для выживания) он выше, чем уровень смертности. При избыточной смертности в центре воронки баланс поддерживается избыточным населением в области продуктов для выживания и его непрерывной миграцией. Мигранты вливаются, гибнут, вливаются, гибнут…
Демографическая воронка — это не единственная модель древней миграции, но в ней наиболее заметна направленность, и она наиболее тесно связана со степенью социальной полезности.
Модели в этой части совсем не сложные. Уровень модели 1 соответствует курсу экономики среднего уровня (такую микроэкономику и макроэкономику преподают после курса по основам экономики, обычно на втором году бакалавриата). Если вы изучали микроэкономику среднего уровня, многое будет вам знакомо.
Если вы не проходили этот курс, возможно, вы пропустите модель 1 и начнете с модели 2. Модели 2 и 3 эквивалентны уровню курса по основам экономики, и читатели, не изучавшие ее, легко их поймут. Но они важнее, чем модель 1, и составляют основное содержание этой главы.
Если рассуждать на протяжении нескольких страниц на базе одной только книги, можно и в обморок упасть. Предлагаю достать ручку и бумагу и, следуя инструкции, самостоятельно запустить модель. Если вы уже поняли ее настройки и последующие цели, можете пропустить мои объяснения и самостоятельно приступить непосредственно к выводу, только сверяясь с ними. Вы даже можете расширить модель до тех тем, о которых я не упоминал.
Если вы не хотите иметь дело с моделями, вам придется принять на веру мои выводы. К счастью, если вы пропустите модели, это не повлияет на понимание последующего содержания этой книги. Что ж, снова начнем увлекательную игру «Судоку» (это займет примерно 30–60 минут).
Сначала обсудим торговлю. Чтобы сделать это четко и лаконично, я пока исключу миграцию. Предположим, существует бесчисленное множество соседних деревень, которые свободно торгуют друг с другом без затрат на перевозку и переговоры. Там есть только два товара — хлеб и бриллианты. Все деревни изначально идентичны, с одинаковым населением, предпочтениями, технологиями и ресурсами, поэтому их линии равновесия населения, кривые безразличия и границы производственных возможностей одинаковы (рис. 6.1, а). Все деревни находятся в одной и той же точке равновесия потребления и производства E.
Рис. 6.1. Технический прогресс полезных продуктов в условиях беспрепятственной торговли
Пока люди меняют бриллианты на хлеб и наоборот, в экономике существует соотношение цен между ними. Оно равно наклону общей касательной между кривой безразличия и границей производственных возможностей. Если соотношение цен не равно ему, например бриллианты чуть дороже, производитель поднимется вверх по границе возможностей и будет производить больше бриллиантов, чем в точке E; а когда люди увидят, что бриллианты стали дороже, то сократят их потребление. Если предложение больше, а спрос меньше, цена на бриллианты относительно хлеба будет падать, пока не будет соответствовать наклону, а спрос и предложение не сбалансируются. Эта прямая с наклоном, равным соотношению цен, пересекающая границу производственных возможностей, в экономике называется бюджетным ограничением. Назвали ее так потому, что для человека в экономике (учитывая, что все остальные решают потреблять и производить в точке E) область, где он может выбрать потребление по текущей цене, представляет собой треугольное пространство под линией бюджетного ограничения.
Для читателя, который ничего не смыслит в экономике, абзац про бюджетное ограничение может показаться самой запутанной частью книги. К счастью, на общее понимание работы этот раздел не повлияет. Если он вас смущает, забудьте о нем, пропустите остальную часть этого раздела.
Поскольку у всех деревень одинаковые кривая безразличия и граница производственных возможностей, касательные между ними также идентичны, поэтому соотношение цен на хлеб и бриллианты в каждой деревне тоже одинаково. Ничьи бриллианты не дешевле чужих, и нет необходимости в торговле между деревнями.
Теперь, если бы в какой-то деревне внезапно освоили новую технологию добычи алмазов, границы производственных возможностей расширились бы по вертикали (рис. 6.1, б). Поскольку торговля не сопряжена с издержками и препятствиями, соотношение цен на бриллианты и хлеб в деревне должно оставаться равным таковому в других деревнях — иначе разница в ценах создаст пространство для арбитража, а торговля сведет на нет все возможности. Следовательно, после расширения границы производственных возможностей по вертикали соотношение цен производителей в этой деревне будет равно соотношению цен в соседних поселениях. Мы предположили, что вокруг бесчисленное множество деревень, поэтому текущих технологических изменений в одной из них недостаточно, чтобы повлиять на доминирующую «мировую» цену. Новая линия бюджетного ограничения будет параллельна исходной. В соответствии с этим соотношением цен самой выгодной точкой для производителей будет P (рис. 6.1, б и 6.2, б). Когда деревенские жители сталкиваются с такой ситуацией, они потребляют с наибольшей полезностью в точке касания C между кривой безразличия и линией бюджетного ограничения. Точка потребления и точка производства перестанут совпадать, а значит, деревня, у которой теперь есть сравнительное преимущество в алмазных технологиях, будет производить больше бриллиантов, чем потребляет, и потреблять больше хлеба, чем производит, — и начнет экспортировать драгоценности в обмен на еду. Поскольку точка потребления С находится по правую сторону линии демографического баланса, численность населения будет увеличиваться, а граница производственных возможностей — сужаться, при этом на протяжении всего процесса линии бюджетных ограничений останутся параллельными благодаря силе беспрепятственной торговли. Конечное равновесие показано на рис. 6.2, б. Точка производства переместится из P в точку P’, а точка потребления вернется из C в исходную точку равновесия E (в других точках линии равновесия населения кривая безразличия не может касаться линии бюджетного ограничения, поэтому она не может стать равновесной). Эта экономика по-прежнему будет экспортировать бриллианты в обмен на хлеб, но ее структура и уровень потребления останутся такими же, как и до технологического прогресса. Из этого мы делаем интересный вывод: в мальтузианских условиях с точки зрения дохода на душу населения торговля не полезна для экономики, которая имеет относительное преимущество в производстве полезных продуктов, поскольку, исходя из предположения об отсутствии препятствий в торговле, хлеб в алмазной деревне будет таким же дешевым, как и в хлебной. Те, кто должен был родиться, родятся; кто должен жить — будет жить; алмазная деревня не может добиться увеличения равновесного дохода на душу населения за счет смещения структуры производства в сторону полезных продуктов. Равновесие будет повышаться, пока не возникнут препятствия в торговле или доля этой экономики по отношению ко всему миру не станет достаточно большой и структура ее производства не изменится настолько, что изменит соотношение цен на бриллианты и хлеб во всем мире.
Рис. 6.2. Равновесие после технологического прогресса в секторе полезных продуктов в условиях беспрепятственной торговли
Приведенный выше анализ предполагает, что миграция между регионами невозможна. Однако в условиях конечного равновесия, поскольку точки потребления и благосостояние на душу населения в каждой деревне одинаковы, стимулов для миграции и не возникает.
Заинтересованные читатели, возможно, пожелают нарисовать свои диаграммы, чтобы изучить, как изменится равновесное благосостояние на душу населения при отсутствии препятствий для торговли, если бы деревня не добилась прогресса в алмазных технологиях, а только увеличила свое относительное предпочтение бриллиантов.
Изучив торговлю, проанализируем миграцию. Сложность следующих двух моделей — на уровне курса «Основные принципы экономики». Даже если вы его не изучали, бояться не нужно.
Смоделированный мир по-прежнему море деревень. Предположим, что между ними есть странное соглашение: товары между ними ходить не могут, но работникам разрешается циркулировать свободно и беспрепятственно. Правила мобильности просты: люди едут в места с более высоким благосостоянием. Для упрощения сделаем нечувствительное допущение: миграция сопряжена с нулевыми издержками, а товаропоток отсутствует. Это значит, что, даже если допущение смягчить и разрешить одновременно торговлю и миграцию, это не повлияет на основные выводы модели, но она окажется слишком сложной и повлияет на рассуждения.
У нас по-прежнему есть множество деревень с одинаковыми начальными условиями. Одна из них добилась прогресса в технологии добычи алмазов, границы ее производственных возможностей расширились по вертикали. Мы называем ее алмазной (рис. 6.3, а). Поскольку торговли нет, в модели не имеется бюджетных ограничений.
Если миграцию запретить, деревня переместится из точки E в точку E’, затем население увеличится, граница производственных возможностей сократится и, наконец, остановится на линии баланса на более высокой позиции, чем начальная точка равновесия E. Поскольку предполагается, что миграция происходит мгновенно и без затрат, благосостояние на душу населения в деревне и за ее пределами всегда должно быть равным. Пока кривая безразличия в алмазной деревне немного выше, чем в других, приток мигрантов сужает границу производственных возможностей, а кривая безразличия возвращается в позицию, совпадающую с позицией других деревень. Таким образом, кривая безразличия алмазной деревни всегда будет оставаться в исходном положении, соответствующем кривой безразличия других поселений (рис. 6.3, б). Однако структура производства алмазной деревни изменилась — и границы возможностей стали круче. Следовательно, в соответствии с неизмененной кривой безразличия новое равновесие там будет располагаться на более крутой границе производственных возможностей и в точке касания E’’ исходной кривой безразличия.
Рис. 6.3. Равновесие после совершенствования технологии производства полезных продуктов в условиях беспрепятственной миграции
Новая точка равновесия E’’ алмазной деревни находится слева от линии равновесия населения. В ней уровень смертности превышает уровень рождаемости, а естественная скорость прироста отрицательна. Однако, как только граница производственных возможностей расширится, улучшение благосостояния на душу населения привлечет новых мигрантов. Поэтому популяция в алмазной деревне на самом деле стабильна, а постоянная чрезмерная гибель людей восполняется притоком из других поселений. Пока структура производства там остается неизменной, население будет сокращаться, а мигранты из других деревень станут прибывать. Алмазная деревня похожа на воронку, постоянно поглощающую коренное население и выходцев из других деревень.
Пока мигранты из отдаленных деревень продолжают наводнять алмазную, границы производственных возможностей в них расширятся, и их баланс переместится направо от линии баланса. Уровень рождаемости будет выше, чем смертности, и вновь прибывшее население заполнит пробел, вызванный эмиграцией. Чтобы не делать картину слишком запутанной, предположу, что за пределами алмазной деревни есть множество поселений, поэтому эффект смещения равновесия каждой из них вправо пренебрежимо мал, но их сумма компенсирует эффект смещения алмазной деревни влево. Но если мы анализируем пару экономик одинакового размера, но с разной структурой производства, то столкнемся с эффектом смещения равновесия вправо в других деревнях.
Для возникновения демографической воронки необходимы препятствия в торговле. Если она совершенно бесплатна, равновесие будет таким, как показывает модель в предыдущем разделе, точки потребления внутри и за пределами алмазной деревни начнут перекрываться, поэтому ни у кого больше не останется мотивации мигрировать. Итак, торговля становится альтернативой миграции. На самом деле обе сопряжены с издержками, поэтому истина лежит между двумя моделями. Учитывая издержки торговли, в районах, богатых полезными продуктами, они будут дешевле, а в районах, богатых продуктами для выживания, дешевле окажутся именно они. Торговля не может полностью стереть эту разницу в соотношении цен. Поэтому миграция остается выгодной. Учитывая ее издержки, благосостояние в районах, богатых полезными продуктами, будет выше, чем там, где много продуктов для выживания. Миграция не может полностью стереть разницу в благосостоянии на душу населения.
Кто-то может сказать, что издержки миграции намного выше, чем торговли. Поскольку модель, описанная в предыдущем разделе, доказывает, что торговля может заменить миграцию, иммиграцию можно игнорировать. Это заблуждение. Издержки торговли и миграции нельзя сравнить. Что касается продукта, то ответ на вопрос о том, стоит ли его перевозить в другой регион, зависит от сравнения транспортных расходов и разницы в цене между регионами. А что касается мигрантов, то следует сравнивать разницу между стоимостью переезда и дисконтированной суммой будущих потоков доходов в обоих регионах. Даже если расходы на переезд выше, чем стоимость расходов на доставку товара, то общий будущий поток доходов в новом регионе будет в несколько раз выше, чем стоимость самого товара. А разница в сумме получаемого дохода между двумя регионами совсем несопоставима: в регионе переезда он будет в разы выше, чем в первом. И эта разница будет в разы превышать и цену товара, и стоимость переезда. Следовательно, торговле трудно полностью заменить миграцию и выводы из модели устойчивы к ослаблению указанных предельных допущений.
В целом различия в структуре производства между регионами приведут к непрерывной миграции населения по типу воронки, и она всегда будет направлена из районов, относительно богатых продуктами для выживания, в районы, относительно богатые полезными продуктами. Население районов с преобладанием полезных продуктов вымирает сверх нормы, но восполняется избыточным размножением людей из районов с преобладанием продуктов для выживания. Чем больше разница в структуре производства, тем сложнее торговать; и чем меньше препятствий для миграции, тем быстрее будет двигаться эта воронка.
Кроме структуры производства, между регионами существуют также социальные и культурные различия. Будет ли миграция между регионами, где предпочитают разные полезные товары? Каким станет ее направление?
Предположим, что изначально есть бесчисленное множество одинаковых деревень и они не могут торговать друг с другом, при этом миграция не имеет издержек (нечувствительное предположение для упрощения модели). Но на этот раз в нашей истории уже нет влияния технологий, только культурные перемены. Представьте себе деревню, где обычаи сначала были такими же, как и в соседних: когда молодой человек делает девушке предложение, он дарит ей только один бриллиант. Вдруг социальная атмосфера изменилась, стало модно дарить два бриллианта. Как поменяется модель? Сможете ли вы нарисовать ее самостоятельно?
Если вы еще не начали делать выводы, предлагаю пока не читать дальше, дать себе последний шанс взять ручку и бумагу и провести самостоятельные изыскания. Пусть даже ничего не выйдет — только попробовав и потерпев неудачу, вы ощутите «злость непостигшего», которая позже окупится с лихвой.
Усиление предпочтения бриллиантов показано на рис. 6.4, а: кривая безразличия становится более пологой. Затем экономика переместится из точки Е в точку Е’. Будут ли соседи завидовать жизни в алмазной деревне? Пока нет, поскольку благосостояние, соответствующее точке E’, ниже текущего уровня внешних деревень согласно их кривой безразличия. Однако точка E’ находится слева от линии равновесия населения, поэтому, когда алмазная деревня будет менять хлеб на большее количество бриллиантов по своему плану производства, популяция уменьшится. Произойдет это разными путями: юноше, у которого были деньги на два бриллианта, после свадьбы не хватило хлеба, чтобы прокормить столько детей; юноша, у которого не хватило денег на два бриллианта, остался один; девушки не вышли замуж из-за требований родителей к подарку на помолвку и стали старыми девами… Сокращение численности населения приведет к расширению границ производственных возможностей. Если миграция будет запрещена, алмазная деревня обретет новое равновесие на линии баланса населения. Однако миграция теперь разрешена, поэтому, стоит только численности населения этой деревни упасть до точки E’’, уровень благосостояния в ней станет привлекательным в глазах жителей других деревень. Мигранты начнут прибывать, и население алмазной деревни перестанет сокращаться. Точка E’’ становится динамическим равновесием (рис. 6.4, б). Она находится левее линии равновесия населения, поэтому уровень смертности в алмазной деревне всегда выше уровня рождаемости. В то же время избыточная смертность восполняется за счет непрерывной миграции, которая поддерживает постоянную численность популяции.
Рис. 6.4. Равновесие после роста предпочтения полезных товаров в условиях беспрепятственной миграции
Приведенный анализ предполагает: мигранты из других деревень ожидают, что после переезда сохранят предпочтения из своей старой среды, поэтому используют кривую безразличия своего родного края для сравнения точки E’’ с изначальной точкой потребления E. Если же они предполагают, что примут местные обычаи, то миграция произойдет в самом начале культурных перемен (рис. 6.5).
Рис. 6.5. Равновесие в случае следования местным обычаям
Как показано на рис. 6.5, а, если жители других деревень используют кривую безразличия алмазной деревни для сравнения точки потребления E’ алмазной деревни после культурных перемен с их точкой потребления E, то благосостояние в точке Е’ будет выше, чем в Е, поэтому люди из других деревень, которые рассчитывают, что будут следовать местным обычаям, станут приезжать туда с самого начала. Приток мигрантов сужает границу производственных возможностей, пока точка динамического равновесия E’’ не станет равной точке E под новой кривой безразличия (рис. 6.5, б). Отток мигрантов расширит границу производственных возможностей других деревень, которая находится справа от линии равновесия населения (для удобства анализа мы предполагаем, что соседних деревень бесчисленное множество, поэтому не сделали никаких дополнительных отметок).
Социальные и культурные различия также могут вызывать феномен демографической воронки. Мигранты будут переезжать из суровых районов (где предпочтение отдается хлебу) в районы роскоши и достатка (где предпочтение отдается бриллиантам). Уровень рождаемости в суровых районах превышает уровень смертности, а дополнительное население (мигранты) непрерывно заполняет дыры, вызванные чрезмерной смертностью в районах роскоши. В условиях равновесия, когда мигранты будут следовать местным обычаям, количество бриллиантов на душу населения в алмазной деревне не сильно увеличится, но будет потеряно много хлеба. При беспрепятственной миграции бриллианты в алмазной деревне уже не будут бесплатными. Хотя много людей, которые должны были родиться, не родились, а которые не должны были умирать — умерли, заплатили свою цену и продолжают приносить жертву, жизнь в алмазной деревне стала еще хуже. Грязная и уродливая жизнь в городах Древнего Рима и на заре британской промышленной революции стала во многом результатом открытой торговли и миграции. В экономиках обеих стран были крайне удобные условия для морских и речных перевозок, а продовольствие из Египта и других регионов поддерживало многомиллионное население Рима, в основном мигрантов. Торговля и миграция способствовали процветанию всей страны и при этом сдерживали рост дохода на душу населения в центральных городах.
Но только на основании этого мы не можем заявить, что торговля и миграция — это плохо. Торговля увеличивает предложение полезных товаров в прилегающих районах, а миграция может смягчить демографическое давление в них, поэтому равновесное благосостояние на душу населения там увеличится. Мы можем только сказать, что после введения торговли и миграции у регионов остается только два способа добиться скачка благосостояния: либо заставить окружающие районы улучшаться сообща, либо перекрыть приток мигрантов и «парить в одиночку в свое удовольствие». Но, как покажут следующие главы, блокировка миграции может помешать технологическому прогрессу и подготовить почву для краха страны.
У читателей могут возникнуть три сомнения по поводу вышеупомянутых моделей.
Во-первых, почему новые мигранты в алмазной деревне так же любят бриллианты, как и местные, настолько, что у них не хватает хлеба, чтобы прокормить своих детей?
Во-вторых, почему люди из других деревень стремятся туда попасть, хотя знают, что алмазная деревня — демографическая воронка?
В-третьих, существует ли демографическая воронка в реальности?
Сначала ответим на первый вопрос.
Представьте себя суровым мачо, который из принципа предлагает только один бриллиант в деревне, где модно делать предложение с двумя драгоценностями. Что с вами произойдет? Хотя вы откладываете больше денег на хлеб, вероятность того, что вы и ваши потомки выживете, возрастает, но, гм, потомки? Для начала… у вас должна быть девушка.
На первом свидании женщина не скажет, что вы хорошо живете. Она назовет вас голодранцем, и вероятность того, что ваши гены распространятся, сильно уменьшится. У секвой, учитывая, что другие деревья не вырастают такими высокими, выбор в пользу низкорослости может привести к большему числу просветов между кронами. Лес будет светлее, но само дерево получит меньше солнечных лучей, что пагубно скажется на его выживании и размножении. Социальные условности — своего рода равновесие. Учитывая, что каждый живет в соответствии с принятыми условностями, для вас лучше всего жить в соответствии с ними. Если все будут действовать сообща и вместе отступят от них, возможно, удастся улучшить выживание и воспроизводство общества в целом. Но если никто другой не меняется, отклонение человека от социальных условностей только уменьшит его шансы на размножение[62]. Поэтому, когда мигрант приезжает в алмазную деревню, если он хочет найти местную жену, он должен жить по заведенному там порядку, ходить на свидания и дарить по два бриллианта.
Здесь есть ключевой момент, на который стоит обратить внимание. Бриллианты и хлеб — одновременно средства выживания и размножения. Я всегда определял благосостояние человека в этих товарах, а не в самой цели размножения. Если бы человечество гналось не за продуктом как средством, а за конечной целью — воспроизводством, то вышеописанная миграционная модель не сработала бы.
Это приводит нас ко второму пункту. Если люди из регионов, где доминируют продукты для выживания, стремятся к размножению, кто из них захочет мигрировать в регион полезных продуктов, зная, что угодит в демографическую воронку? Итак, миграционная модель основана на том, что, хотя гены побуждают людей пользоваться продуктами для собственного размножения, человеческие симпатии и антипатии остаются только на уровне товара. Они редко сознательно рассчитывают свои репродуктивные возможности и живут в соответствии с рассчитанными результатами.
В изолированной экономике любовь к бриллиантам может увеличить ваши шансы на размножение, поэтому нет противоречия между ней и размножением; однако в среде, где вы можете мигрировать и поселиться в алмазной деревне ради бриллиантов, это своего рода самоубийство. Но люди именно так и поступают.
С точки зрения максимальной репродукции главное, что должен сделать сегодня каждый мужчина при подходящих условиях, — сдать семя. Но сколько на самом деле его сдают? Большинство мужчин идут на этот шаг не с целью распространения генов, а просто ради денег.
Доходы наших современников намного выше, чем у древних. Их достаточно, чтобы прокормить более десятка детей; но сколько пар готовы столько наплодить?
В больших городах трудно вступать в брак, рожать и растить детей, но это все равно не может подавить энтузиазм, с которым молодые люди селятся в самых развитых мегаполисах Китая: Пекине, Шанхае, Гуанчжоу и Шэньчжэне.
Есть такая шутка. Когда одинокий докторант влюбился, его однокурсники по бакалавриату как раз готовились к свадьбе, одноклассники по старшей школе рожали детей, одноклассники по средней только что отправили детей в ясли, а у приятелей по начальной школе как раз дети туда пошли. Образование задерживает вступление в брак и рождение детей, но люди все равно стремятся его получить. И чем выше, тем лучше.
За всеми этими явлениями стоит общий принцип: программируя желания человека, гены не закладывают максимизацию размножения напрямую, а по частям задают параметры ряда желаний, определяя их силу и срочность. Именно этот метод программирования заставил британских крестьян в индустриальный период добровольно бежать в город, где они страдали от болезней и плохой экологии, не могли жениться, иметь детей и умирали в одиночестве[63].
Третье сомнение состоит вот в чем: а случалась ли когда-либо демографическая воронка в реальности? Существуют ли исторические свидетельства направленной миграции?
Более 100 лет назад выдающийся географ Эрнст Джордж Равенштейн (1834–1913) написал великий труд «Законы миграции». Он использовал данные переписи населения Великобритании, чтобы обобщить многие свойства миграции. Одно из открытий было особенно интересным. Он подсчитал постоянное население каждого графства Великобритании в то время, а также число людей, родившихся там, по всей стране. Разницу между постоянным и коренным населением можно назвать дисбалансом, а его отношение к постоянному населению — степенью дисбаланса. Например, сейчас в округе проживает 200 тыс. человек, но родилось там 300 тыс. человек, которые на данный момент проживают по всей стране. Это округ с оттоком населения, и дисбаланс численности для него будет равен –50%. И наоборот, если в округе родилось всего 100 тыс. человек, а сейчас в нем проживают 200 тыс. человек, это округ притока населения с демографическим дисбалансом в 50%. Согласно выводам нашей модели миграции, приведенной выше, в промышленных округах будет наблюдаться приток населения, а в аграрных — отток. Так ли это на самом деле? Данные Равенштейна позволяют нам проверить эту гипотезу. Он подсчитал аграрное население в каждом округе: если его доля превышала показатель по стране, ученый называл его аграрным, иначе — промышленным. На рис. 6.6, а показана степень дисбаланса населения промышленных округов в выборке. В 23 из 29 промышленных округов наблюдается приток населения. На рис. 6.6, б показана степень дисбаланса населения аграрных округов: 72 из 88 — с оттоком населения. Это явление согласуется с выводами модели направленной миграции.
Рис. 6.6. Дисбаланс населения Великобритании,%. Источник: Ravenstein, 1885, p. 185–186
Возьмем другой пример. У профессора Яна де Фриса, который вместе с Брэдфордом Делоном вел у меня историю экономики, есть книга «Европейская урбанизация: 1500–1800», в которой он подсчитал темпы чистого прироста и естественного прироста городского населения в двух регионах — Северной Европе и на побережье Средиземного моря (рис. 6.7 и 6.8). Чистый прирост включает приток и отток мигрантов, а естественный — только рождаемость и смертность. С 1500 по 1800 г. ежегодный естественный прирост городского населения в этих двух регионах большую часть времени составлял около –0,3%, а уровень смертности превышал уровень рождаемости. При этом чистый прирост населения в этих районах был около 0,3%. Рост городского населения полностью зависел от непрерывной миграции из прилегающих сельских районов и составлял около 0,6% каждый год. Тут город играл роль демографической воронки.
Рис. 6.7. Темпы роста городского населения стран Северной Европы с 1500 по 1890 г.,%. Источник: De Vries, 2006, p. 203–208
Рис. 6.8. Темпы роста городского населения в Европейско-Средиземноморском регионе с 1500 по 1800 г.,%. Источник: De Vries, 2006, p. 203–208
За рис. 6.7 кроется еще одна интересная деталь. В первой половине XIX в. ежегодный чистый прирост городского населения в Северной Европе достигал 2,4%, а темп естественного прироста упал до –0,8%. Согласно мальтузианской теории, естественный прирост определяется доходом на душу населения. Когда он упал до –0,8%, доход на душу населения в городе должен был серьезно ухудшиться (бедные умирают). Но почему регион с таким серьезным ухудшением дохода ежегодно привлекал больше мигрантов, чем прежде: 3,2% (2,4% + 0,8%) местного населения? Это трудно объяснить с помощью мальтузианской теории. Но в двухсекторной модели направленной миграции это и есть самый закономерный результат. В первой половине XIX в. в городах Северной Европы быстро развивались технологии для полезных продуктов, как и технологии продуктов для выживания в сельской местности. Разница в структуре производства между городскими и сельскими районами склонна к поляризации, и демографическая воронка, естественно, стала глубже и больше (читатели могут сами убедиться в этом).
Оба приведенных выше примера описывают миграцию из деревни в город, но масштабы переезда из районов, богатых продуктами для выживания, в богатые полезными продуктами гораздо шире, чем между городскими и сельскими районами. Я привел в пример переезд из деревни в город, иллюстрируя феномен демографической воронки, просто потому, что такие данные легче найти. На таких континентах, как Азия, Африка, Северная и Южная Америка, миграция из регионов продуктов для выживания в регионы полезных продуктов происходила повсеместно (между деревнями, климатическими зонами, побережьями материка, окраинами континентов) на расстояние от десятков до десятков тысяч километров. Большие воронки охватывали маленькие, одна накладывалась на другую — такая миграция отмечалась постоянно. Применительно к животному и даже растительному миру, если можно четко указать, что для них стало продуктом выживания, а что — полезным продуктом, у этих видов также будет наблюдаться миграция и замещение из области продуктов для выживания в область полезных продуктов, и на суше, и в океане.
Что произойдет после замены? Какое отношение это имеет к мальтузианской ловушке или тайне проклятия Сизифа? В следующей главе мы разгадаем эти тайны.
• Единственное верное объяснение загадки сбалансированного роста — этнический отбор — связано с демографической воронкой.
• В модели демографической воронки люди, как правило, мигрируют из районов, где структура производства и социальная культура ориентированы на продукты для выживания, в районы, ориентированные на полезные продукты. Когда оба региона достигают демографического баланса, склонный к производству полезных продуктов становится демографической воронкой. Уровень смертности там выше уровня рождаемости, население вымирает, но эта лакуна постоянно восполняется за счет миграции (и вторжения) избыточного населения из регионов, ориентированных на продукты для выживания.
• Феномен демографической воронки можно наблюдать в демографических данных Нового времени.