Путеводитель
Как только мигрантам разрешают играть роль просветителей, сама собой создается теория этнического конкурентного отбора.
Маленький шаг от теории полезных продуктов к демографической воронке был неторопливым и естественным. Но за три года, прошедшие с тех пор, как я сделал этот шаг, я обдумал сотню мыслей о причинах возникновения мальтузианской ловушки, однако не осознавал, что ответ скрыт в демографической воронке.
Мое мышление ограничивалось проблемой роста в изолированной экономике, я пытался применять абстрактные математические методы, чтобы найти объяснение сбалансированному росту между двумя секторами. Вероятно, такое мышление сложилось у меня благодаря урокам экономики. Это уравнение работало для других задач, но в данном случае вело в тупик. К счастью, в тот день, когда я писал пост для блога, готовый окончательно сдаться, я вдруг осознал простейшую истину: технологии и культура будут распространяться вместе с миграцией.
Модель демографической воронки свидетельствует о том, что мигранты амбициозны. Они стремятся к более высокому уровню жизни, который зависит от структуры производства и степени ориентированности общества и культуры на полезные продукты. Поэтому люди стремятся переезжать из регионов, где структура производства и социальная культура ориентированы на продукты для выживания, в регионы полезных продуктов. Последние работают как демографическая воронка, поглощая мигрантов из окружающих районов. Внутри нее уровень смертности превышает уровень рождаемости, а количество населения поддерживается только за счет непрерывной миграции. И при такой направленной миграции распространение технологий и культуры, конечно, тоже будет однобоким: те, что ориентированы на продукты для выживания, распространять легко, а те, что нацелены на полезные продукты, просто оттеснить в угол.
Представьте себе: даже если рост технологии производства полезных продуктов в каждом регионе естественным образом опережает рост технологий производства продуктов для выживания (относится только к тенденции, однако возможны и случайные возмущения), но преимущества распространения технологии производства продуктов для выживания могут компенсировать слабость ее роста, так что в долгосрочной перспективе в мировом масштабе рост технологий производства продуктов для выживания и полезных продуктов почти сбалансирован. В культурном плане также возможна такая закономерность: даже если культура каждого общества предпочитает полезные продукты, люди, выбирающие продукты для выживания, имеют большее репродуктивное преимущество. Они «зачищают» расточительных и развратных соседей с помощью миграции и войн, так что в долгосрочной перспективе во всем мире предпочтения людей в отношении полезных продуктов пока довольно ограничены.
Приведенное выше утверждение довольно абстрактно, поэтому проиллюстрирую его конкретным историческим примером. Реформы Шан Яна[64] значительно изменили структуру производства и социальную культуру династии Цинь: отказ от торговли препятствовал потреблению полезных продуктов; поощрение земледелия расширяло производство продуктов для выживания; насильственное разъединение братьев, разложение аристократии, подавление сильных мира сего; поощрение титулами за то, чтобы люди «боялись отстаивать личные интересы, но храбро сражались за общее дело». Все это делалось для того, чтобы перевести социальные ресурсы из конкуренции между родами в войну между странами. Рассказывая о биологической основе теории, я упоминал, что различие между полезным продуктом и продуктом для выживания коренится в противоречии между индивидуальным и коллективным выживанием и воспроизводством. Переориентация общества на продукты для выживания, по сути, заключается в подавлении конкуренции между отдельными людьми или коллективами более низкого уровня (родами) и инвестировании ресурсов в соперничество между коллективами более высокого уровня (странами), чтобы люди «боялись отстаивать личные интересы, но храбро сражались за общее дело». Циньский народ безмерно страдал, но это работало на подъем всей страны. Государство уничтожило шесть других царств, объединило страну и навязало людям систему, ориентированную на выживание.
На этом примере представим естественный эволюционный процесс: на континенте есть несколько стран, все они имеют естественную склонность к полезным продуктам и в то же время подвержены обоюдным независимым случайным возмущениям[65]. Если между странами не будет взаимодействия, степень ориентации на полезные продукты и благосостояние на душу населения там будут неуклонно расти без предела. Мальтузианский эффект не сможет подавить этот рост. Но если странам будет позволено конкурировать, то чем меньше страна ориентирована на полезные продукты (при этом уровень цивилизации и технологий в ней не обязательно ниже), тем выше вероятность того, что они устранят государства с более высокой ориентацией на полезные продукты и перенесут свою социальную специфику на новые территории. Это может сдерживать дальнейшую ориентацию на полезные продукты на всем континенте — однако без моделирования, поиска решения и симуляции мы всё еще не знаем, насколько силен этот вид конкурентного отбора и может ли он подавить естественную ориентацию на полезные продукты.
Подобно живым существам, такие структуры, как нации и этнические группы, конкурируют. Их специфика влияет на их взлет и падение, а судьба, в свою очередь, влияет на специфику. По мере того как структура поднимается и погибает, некоторые ее особенности укореняются и распространяются, а другие вынужденно увядают и умирают. Этот процесс называется конкурентным отбором. При изучении конкуренции наиболее важным объектом исследования становится не сама этническая группа, а ее специфика, так же как генетических биологов интересуют признаки организмов и гены, а не сами эти организмы.
Одна из таких совокупностей специфик — структура производства и социальная культура. Они подвержены влиянию конкуренции между этническими группами, которая определяет судьбу этносов и тем самым влияет на их судьбу. Сможет ли технология, культура или система закрепиться и распространиться? Это зависит не только от того, развита она или нет и насколько она привлекательна, но и от того, ориентирована ли она на продукты для выживания или на полезные продукты. Повсеместная миграция и завоевания как ее экстремальные формы приведут к технологическим, культурным и системным заменам, которые обычно приводят к расширению цивилизации выживания и сокращению утилитарной.
Вернемся к примеру Шан Яна. Его законодательные реформы можно рассматривать как случайное возмущение в государстве Цинь. Это снизило степень ориентации царства Цинь на полезные продукты, дало ему конкурентное преимущество и в итоге позволило прибрать к рукам шесть остальных царств. Степень ориентации на полезные продукты в Китае в целом также уменьшилась. Но что случилось после объединения страны? Поменялась ли ориентация на полезные продукты, наблюдался ли ее устойчивый рост?
В идеализированной модели семи царств после объединения действительно предполагался рост, но в реальном мире появилось более семи конкурирующих субъектов. Внутри страны, между племенами, деревнями, семьями, мирно или насильственно, всегда происходил конкурентный отбор, подавлявший полезные продукты. Если деревня вкладывала слишком много ресурсов в жертвоприношения, это приводило к недостаточному уровню рождаемости и в деревню постепенно проникали мигранты, разбавляя культуру «злоупотребления жертвоприношениями». Этот процесс не мог остановиться даже при условии единства страны.
Этнический отбор — горькое лекарство от роскоши и невоздержанности. «Самое высокое дерево в лесу ломает ветер». В древнем обществе с высоким уровнем благосостояния доминировали самые высокие деревья, а сильными ветрами, которые ломали их, как раз и были миграция и войны. Технологические культуры, которые способствуют росту населения, распространяются очень легко, а те, в рамках которых население сокращается, часто оттесняют на задворки, где они постепенно исчезают. В итоге большинство технологий, которые мы можем наблюдать, способствуют производству и потреблению продуктов для выживания, а большинство культур, к которым мы имеем доступ, стремятся стимулировать рост населения. Это тот же принцип, что и в природе, где выживает самый приспособленный. Это верно и для генов, и для мышления (оно включает технологию, культуру и системы). Когда во всем мире доминируют технологии и культура производства продуктов для выживания, уровень жизни людей, конечно, не так уж далек от прожиточного минимума.
Хотя понятие «этнический отбор» сразу вызывает ассоциацию с войной, миграция — более мощная сила, чем война. Настолько мощная, что многие, казалось бы, неизбежные мальтузианские социальные изменения в истории на самом деле стали результатом мирной миграции на короткие дистанции. Она бесшумна и незаметна, нет твердыни, которую она не могла бы сокрушить.
Представьте себе континент. Все регионы на нем изначально были изолированы, каждый находился в разных состояниях мальтузианского равновесия, население оставалось стабильным. Но как только разрешили миграцию, районы продуктов для выживания начали стабильно перемещать население в регионы, ориентированные на полезные продукты, создавать структуры производства, подменять социальные и культурные установки. Эта замена увеличила численность населения всего континента при одновременном снижении благосостояния на душу населения. На первый взгляд, население росло, а уровень жизни падал. То, что происходило на всем континенте, кажется стандартным процессом возвращения из состояния дисбаланса к мальтузианскому равновесию.
Но на самом деле все регионы всегда очень близки к мальтузианскому равновесию. Богатые районы находятся в его высокой точке, а бедные — в низкой. Достаток сам по себе не может стать причиной роста населения[66]. К увеличению его численности и снижению благосостояния приводит не мальтузианский эффект, а конкуренция этнических групп в условиях направленной миграции. За исключением очень немногих стран, которые отклоняются от мальтузианского равновесия в результате потрясений, таких как войны и эпидемии, обычно мальтузианский процесс, который мы наблюдали в истории, — всё больше людей становятся всё беднее — на самом деле иллюзия, возникшая в процессе этнического отбора.
Предпосылкой для этого процесса становятся не первоначальный уровень благосостояния на душу населения континента в целом, а различия в промышленной структуре и социальной культуре внутри него. Если разницы нет — пусть первоначальное благосостояние на душу населения на континенте очень высокое, — население не увеличится и уровень жизни не снизится. Но пока существуют различия, даже если благосостояние на душу населения материка упадет до очень низкого уровня, иллюзия «мальтузианского процесса» не исчезнет: население будет увеличиваться, а уровень жизни — снижаться. Даже оказавшись на грани выживания, люди могут адаптироваться к жизни в крайней нищете в рамках биологической эволюции, снизить метаболизм, стать ниже ростом, меньше есть и даже превратиться в другой вид в условиях географической изоляции. Пока полезность больше нуля, у этой обедневшей этнической группы не будет нижнего предела конкуренции. История человечества колеблется не вокруг мальтузианского равновесия, а вокруг естественной тенденции к производству полезных продуктов внутри каждого региона вопреки общему процессу этнического отбора. Баланс между этими двумя противоборствующими силами определяет общий уровень благосостояния. Именно так теория этнического отбора объясняет мальтузианскую ловушку.
Когда-то концепцию этнического отбора считали лженаукой. Самая известная критика пришла из научно-популярной книги Ричарда Докинза «Эгоистичный ген»[67] (1976). В книге есть основной аргумент: люди не откажутся от своих возможностей выживать и воспроизводиться на благо группы. Используем аналогию с секвойями: хотя все деревья, одновременно отказавшиеся от роста, смогут сэкономить ресурсы и разрастись гуще, они не станут этого делать, потому что для каждого из них результат будет один: соседнее дерево отберет у него свет и оно погибнет. Поэтому Докинз утверждал, что индивидуальная конкуренция должна подавлять групповую, а групповой отбор нельзя использовать для объяснения биологических явлений.
Однако «этнический отбор», критикуемый Докинзом, на самом деле представляет собой очень узкую концепцию, которая отличается от упомянутого в этой книге. В случае, проанализированном Докинзом, взаимодействие между индивидами приводит только к одному равновесию: равновесию Нэша. Даже если конкуренция этнических групп существует, она не в силах вывести модель взаимодействия из единого равновесия по Нэшу и привести к общему оптимуму (максимум имеет место тривиальный эффект пружины). Это то, что Докинз называл доминированием индивидуальной конкуренции над групповой.
Но если во взаимодействии между индивидами существует несколько равновесий Нэша, то между ними может возникнуть конкуренция на этническом уровне. Какое бы равновесие ни было более благоприятным для выживания, воспроизводства и расширения этнических групп, оно скорее станет доминирующим состоянием для большего их числа.
Например, когда птицы-самцы соревнуются за расположение самок, состязание в красоте — это баланс и состязание в доблести — тоже. Для отдельных самцов, учитывая, что их «товарищи» прихорашиваются, а самок интересует только внешний вид, оптимальной стратегией становится инвестирование ресурсов в красоту. Но если другие самцы предпочитают драться, а самки отдают предпочтение чемпиону поединка, приходится жертвовать жизнями, чтобы сразиться друг с другом. Парады красоты и поединки самодостаточны, и оба относятся к равновесию Нэша. Индивидуальная конкуренция побуждает каждого следовать общей тенденции, но именно этнический отбор определяет, будет ли это конкурс красоты или поединок. Допустим, есть две соседние стаи птиц: в одной состязаются в красоте, а в другой устраивают бои. Драчуны бьются так яростно, что стая редеет, а ее ресурсы истощаются. Тогда красавчики постепенно вторгнутся на их территорию, и культура поединков будет исчезать по мере сокращения численности стаи. Но если драчуны применят технику «индивидуального боя» к «публичной войне» и в дополнение к внутренним сражениям походя перебьют красавчиков, в птичьей культуре основное место займут поединки. Это этнический отбор, который наблюдается между несколькими равновесиями Нэша.
Конечно, иногда оптимальной стратегией для человека будет драка, когда другие участвуют в конкурсе красоты, и конкурс красоты, когда другие бьются. В такие моменты равновесие часто проявляется как сосуществование двух паттернов поведения в определенной пропорции. Но может существовать множество различных равновесий, каждое из которых содержит разные пропорции множества поведенческих паттернов, и между равновесиями все еще будет существовать конкурентный выбор.
Мы порой игнорируем этнический отбор при анализе поведения растений и животных, потому что множественные равновесия встречаются редко. Даже если их несколько, их число незначительно, а выражение в поведении часто зависит от инстинкта, но не от культуры, поэтому переходы между равновесиями требуют длительного периода генетической эволюции. Даже если существует птичий вид с двумя равновесиями Нэша — красотой и доблестью, оба могут сосуществовать только в эволюционном масштабе тысячелетий, поэтому в меньшем временном масштабе множественное равновесие по-прежнему можно игнорировать.
Однако человек отличается от других животных и растений. Люди могут общаться при помощи языка и направлять свою жизнь при помощи культуры. Социальная деятельность, уникальная для людей, например письмо, этикет, религия и правосудие, позволяет обществу поддерживать бесконечное множество равновесий Нэша. Генетически и интеллектуально почти идентичные человеческие группы могут организовывать общества с совершенно разной политикой, экономикой, военной структурой и культурой, например фашизм, капитализм, коммунизм, теократия и монархия, в одну и ту же эпоху. Это невообразимо для других животных, но обычное дело в человеческом обществе.
Люди — культурные животные. Культура и системы могут оказывать решающее влияние на то, что людям нравится, что они ненавидят, что делают и чему посвящают жизнь, а содержание культуры и систем имеет безграничные возможности. Нам трудно представить себе стаю птиц, которые щебетом договариваются о переходе на летнее время и каждые четыре года дружно в определенный месяц добавляют в свой календарь лишний день. А людям достаточно сложный язык позволяет координировать действия друг с другом почти во всем. Благодаря общению среди людей может появиться группа профессиональных судей и полицейских, чтобы наказывать тех, кто путешествует автостопом, дезертирует или нарушает правила. Они могут создать строгую иерархию: если государь велит сановнику умереть, тот должен пойти на смерть и поблагодарить господина за этот дар. Люди могут поделиться друг с другом своими представлениями о сверхъестественном, а когда дойдет до крайности — побуждать друг друга вместе отдать жизнь за веру.
Ужасный Стэнфордский тюремный эксперимент[68] и эксперимент Милгрэма с «ударами током» уже показали это (если вы не слышали о них, возможно, стоит поискать в интернете информацию). Иные могут сказать, что эти эксперименты отражают жестокость и бездушие человеческой натуры. Думаю, это большая ошибка. В дополнение к «эгоистичным» особенностям, которыми обладают почти все живые существа, характерная черта человеческой природы только ее социальность. А основное проявление социальности заключается в естественном стремлении подчиняться авторитету. Оно побуждает людей сотрудничать и бороться друг с другом бесчисленным множеством способов, тем самым порождая наибольшее культурное разнообразие и наибольшую организационную гибкость из всех живых существ. Именно культурное разнообразие и гибкость человеческих коллективов позволяют им справляться с изменчивой природной средой и стоять на вершине земной биологической цепочки. Социальная природа людей настолько разнообразна и гибка, что нельзя исключать возможность впадения в фашизм. Ангелы и демоны, по сути, две стороны одной медали. Пока людям дана способность быть ангелами, нельзя исключать возможность того, что они станут демонами.
Это происходит именно потому, что в человеческом обществе возможно бесконечное множество равновесий, а отбор, миграция и скачки между ними не требуют биологической эволюции и могут происходить в короткие сроки, только в человеческом обществе важность конкуренции этнических групп и индивидуальной конкуренции идут рука об руку. Очевидно, что было бы большой ошибкой экстраполировать принципы животного мира на человеческое общество и слепо отвергать всю «теорию этнического отбора».
Как и естественный отбор, этнический — процесс бессознательный, но активная реакция человека на конкурентную среду усиливает эффект этнического отбора.
Во времена древних китайских династий часто возникали «споры о вершках и корешках»: уделять ли больше внимания сельскому хозяйству (корешкам) или торговле (вершкам). Когда в погоне за второстепенным забываешь о главном, за это можно и получить. Грубо говоря, в этой дилемме древним недоставало рациональности. Только поощряя развитие торговли, можно способствовать повышению благосостояния на душу населения. А разве не это конечная цель экономической политики?
На самом деле древние были далеко не глупы. Они были готовы отказаться от вершков — торговли, — потому что их целями были прежде всего выживание и воспроизводство этнической группы. В условиях жесткого этнического отбора экономическая политика, ориентированная на выживание, могла эффективнее противостоять агрессии иноземцев. Это был компромисс не только для земледельческой, но и для кочевой цивилизации. В «Исторических записках», в главе «Повествование о сюнну», сказано следующее:
Надо заметить, что сюнну полюбили ханьские шелковые и парчовые ткани и продукты питания. Чжунхан Юэ сказал [шаньюю]: «Численность сюнну не может сравниться с численностью населения одной ханьской области, но сила сюнну состоит в том, что они иначе одеваются и питаются, поэтому не зависят от ханьцев. Теперь вы, шаньюй, изменяя обычаям, проявляете любовь к ханьским вещам, но как только ханьские вещи составят две десятых, сюнну полностью перейдут на сторону ханьцев».
Согласно «Историческим запискам», Чжунхан Юэ был евнухом во времена ханьского императора Вэнь-ди, и его отправили к сюнну в качестве наставника выданной замуж принцессы. Чжунхан Юэ заявил, что не желает принимать это поручение, но его заставили. Перед отъездом он в гневе заявил: «Меня принуждают ехать, и это обернется бедой для ханьского дома». Как только он прибыл в ставку сюнну, то немедленно сдался в подчинение тамошнему правителю Лаошан-шаньюю и занял при нем важный пост. Чжунхан Юэ посчитал, что сюнну следует отказаться от импортированных у ханьцев полезных продуктов и сохранить свою первоначальную экономическую модель, ориентированную на продукты для выживания[69]. Это противоречило личному экономическому благополучию, но было крайне проницательно в политическом и военном отношении.
В западном обществе также существует традиция презрения к предметам роскоши. Эдвард Гиббон, великий британский историк XVIII в., так прокомментировал Древний Рим в своей знаменитой книге «История упадка и разрушения Римской империи»:
Любимцы фортуны соединяли в своей одежде, пище, жилищах и меблировке самые изысканные удобства, изящество и пышность, какие только могли льстить их чванству или удовлетворять их чувственность. Моралисты всех веков давали этой изысканности отвратительное название роскоши и подвергали ее самому строгому осуждению; и действительно, человеческий род, вероятно, был бы и более добродетелен, и более счастлив, если бы все люди имели необходимое для жизни и никто не имел бы излишка[70].
Глаз современника едва ли был способен заметить, что в этом всеобщем благосостоянии кроются зачатки упадка и разложения. А между тем продолжительный мир и однообразие системы римского управления вносили во все части империи медленный и тайный яд. Умы людей мало-помалу были доведены до общего уровня, пыл гения угас, даже воинственный дух испарился. Европейцы были храбры и сильны. Испания, Галлия, Британия и Иллирия снабжали легионы превосходными солдатами и составляли настоящую силу монархии.
Неважно, прав Гиббон или нет, интересно то, что именно так он смотрел на историю. Его взгляды совпадают со взглядами Чжунхан Юэ, и это не случайно. В элите нации, которая могла бы пережить этническую конкуренцию в доиндустриальную эпоху, почти наверняка придерживались бы подобных взглядов на историю: от сюнну времен войны с империей Хань до британцев в эпоху короля Георга.
Разве даже сами римляне не интерпретировали историю с той же точки зрения? Об этом говорится в философской поэме «О природе вещей», написанной Лукрецием в конце Римской республики, где он подводит итог истории общественного развития:
В пору ту шкуры звериные, ныне же пурпур и злато
Жизнь наполняют заботами и отягчают борьбою.
В этом, как я полагаю, всецело виновны мы сами.
Прежние почвы сыны нагишом и без шкур выносили
Холод; и мы бы могли без вреда обходиться свободно
Без золотых и пурпурных одежд и без знаков почетных,
Лишь бы простая одежда достаточно нас защищала.
Стало быть, род человеческий тщетно, напрасно хлопочет
И в суетливых заботах проводит свой век постоянно.
Неудивительно. Люди конца ведь не знают стяжанью
Или границ, до которых расти может их наслажденье.
Это и вывело жизнь постепенно в открытое море
И до глубин всколебало войны величавые волны[71].
Однако существуют противоречия между взглядами Чжунхан Юэ, Гиббона и Лукреция на экономическое развитие и мальтузианскую теорию. В главе 1 я говорил о следствии мальтузианской теории:
...снижение налогов еще хуже. Первоначально они еще могли уходить на расточительную и развратную жизнь немногих людей, и со снижением налогов исчезнут богатые дворцы и павильоны. Жизнь народа станет более благополучной в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной рост населения вернет людей в нищету. Снижение налогов не может навсегда повысить уровень жизни…
Полезные продукты «бесплатны», поэтому отказываться от них очень глупо. Однако Чжунхан Юэ, Гиббон и Тит Лукреций Кар категорически отвергали предметы роскоши. Не потому ли, что они никогда не изучали экономику и не были знакомы с мальтузианской теорией, из-за чего оставляли деньги на столе? Пусть так, но почему тогда каждый из нас интуитивно согласен с их идеями, а от идеи «расточительных стран» ему становится не по себе?
Несомненно, мальтузианская теория противоречит здравому смыслу. И именно поэтому, впервые с ней столкнувшись, я ощутил себя оглушенным и шокированным.
Теоретики экономики больше всего заинтересованы в получении парадоксальных выводов. Столкнувшись с такими выводами, аудитория поначалу может почувствовать себя оскорбленной, но как только ее уговорят, просветят и зацепят, сомнения превратятся в твердые убеждения. Как ученый я, конечно, надеюсь завоевать признание читателей, но, честно говоря, сторонникам нелогичных теорий следует сначала облиться ледяной водой.
Противоречивые теории часто основаны на скрытых чувствительных гипотезах и действительны только в узкой теоретической среде. Как только появляется более трансцендентная и грандиозная теория, то, оглядываясь, можно обнаружить, что смысл на самом деле имеет интуиция, от которой мы отказались в самом начале. Возьмем, например, теорию расточительных стран. Нормально ли, что аристократы заносчивые и распущенные? Согласно мальтузианской теории, это не имеет особого значения и не повлияет на долгосрочный доход на душу населения. Но если учесть этнический отбор, это становится вопросом жизни и смерти. Почему мы считаем мальтузианскую теорию противоречащей здравому смыслу? Почему инстинктивно возмущаемся заносчивостью и излишествами? Не потому ли, что сама наша интуиция тоже продукт этнического отбора? Наши культура, мысли и даже симпатии и антипатии, записанные в генах, — это мудрость, сгущенная в крови. Нам необязательно их понимать, главное, чтобы они нас «понимали».
Но вернемся к нашим баранам, а точнее, к полезным продуктам. Выше мы анализировали торговлю и промышленность как сектор полезных продуктов, но если они помогут стране укрепить национальную оборону и проводить внешнюю экспансию, то внезапно превратятся в «корешки» и станут продуктом, способствующим выживанию больше, чем сельскохозяйственные продукты для выживания.
Например, меркантилизм — экономическая идеология, которая энергично добивается положительного сальдо торгового баланса ради накопления валют из драгоценных металлов. Смит известен критикой меркантилизма, но он также утверждал, что, когда обрабатывающая промышленность еще не развита, накопление драгоценных металлов имеет стратегическое значение для национальной обороны. Если войска отправляются за границу (как часто бывает в Великобритании), стоимость транспортировки материалов из их родной страны к линии фронта слишком высока, а грабеж местного населения будет слишком неэффективен и вызовет народный гнев. Лучше всего позволить армии возить с собой золото, серебро или промышленные продукты с высокой добавленной стоимостью, чтобы за границей обменивать на нужные материалы. Если вы хотите иметь возможность спокойно отправлять армию на войну, необходимо полагаться на положительное сальдо торгового баланса для накопления драгоценных металлов в мирное время[72]. Даже если мы придаем большое значение торговле или прибегаем к искажающим торговую и промышленную политику методам, это делается для выживания и воспроизводства этнических групп.
Было не так уж много случаев, когда армии объединенной династии в Древнем Китае отправлялись за границу. Для внутренних военных операций ресурсы могли быть мобилизованы административными приказами. Даже если приходилось выезжать за пределы страны, вокруг простирались районы кочевий, товарная экономика была развита слабо и, даже имея деньги, войска мало что могли приобрести. Именно поэтому в Китае считалось, что земледелие — это «корешки», а торговля — «вершки». Если бы правящая династия также полагалась на торговлю, чтобы выменивать военные ресурсы, торговля считалась бы основой страны. Династия Южная Сун усердно работала над развитием морской торговли, поскольку та стала источником финансовой силы имперского правительства, а деньги, полученные от нее, могли быть преобразованы в покупательную способность армии.
Приведенный выше анализ также это показывает. Долгосрочная ловушка бедности в древнем обществе возникла не только потому, что этническая конкуренция уничтожила цивилизации, ориентированные на полезность. Более важная и прямая причина заключалась в том, что все цивилизации активно подавляли полезные продукты перед лицом жесткой этнической конкуренции, предпочитая упорно выживать в бедности.
Иногда, с точки зрения государя, лучше, чтобы народ был бедным, но государство — сильным. Конечно, уничтожение шести царств царством Цинь было воплощением конкурентного отбора, но реформы Шан Яна перед объединением, как и более ранние военные реформы Улин-вана[73], чуского У Ци[74] и вэйского Ли Куя[75], руководствовались логикой активного стремления к «обеднению».
В главе 20 «Книги правителя области Шан», знаменитом сочинении школы легистов периода Чжаньго, говорится следующее:
Когда народ слаб — государство сильное, когда народ силен — государство слабо. Поэтому государство, идущее истинным путем, стремится ослабить народ. Если народ прост — [государство] сильное, ежели народ распущен — [государство] будет слабым… Когда народ беден, он прилагает усилия для обогащения, разбогатев, становится распущен… Если [государь] проводит политику, ненавистную народу, народ слабеет; если же он проводит политику, угодную народу, народ усиливается… а когда народ силен, да его еще и усиливают, армия ослабевает вдвойне. Когда народ слаб, да его еще и ослабевают, армия усиливается вдвойне[76].
Такое активное стремление к «бедности» под давлением конкуренции может иметь более серьезные последствия, чем сама конкуренция.
Этнический отбор не только определяет национальную политику, но и влияет на обычаи. Например, в древние времена ханьцам было запрещено забивать крупный рогатый скот на еду. Историк экономики профессор Лай Цзяньчэн в книге «Интересы экономической истории» объяснял это так: «Разведение крупного рогатого скота было для ханьцев важным средством производства, и отказ от его убоя для употребления в пищу защищал сельскохозяйственное производство. Без этих табу люди выжимали бы драгоценные жизненные ресурсы, чтобы похвастаться своим богатством или удовлетворить желания. Эти культуры смогли укорениться, потому что подавление полезных продуктов позволяло этническим группам выживать в бесплодные годы. Группы, не имевшие таких запретов, хотя и съели всего на пару кусочков говядины больше, проиграли в конкурентном отборе».
Мой любимый случай культурной конкуренции связан с парадоксом жертвоприношений. Инвестиции в них означали сокращение семейного рациона. Ресурсы, потребляемые гробницами и ритуалами, могли бы прокормить больше людей. Если группа тратит слишком много денег на поминовение умерших, ее легко заменит группа с более простой культурой жертвоприношения. Альтернативой может стать широкомасштабная война или бесшумная миграция. За те же суммы пришедшие на подработку чужаки покупают на несколько пампушек больше, а местные обменивают ее на бутафорские деньги для подземного царства[77]. Разница постепенно отражается в более высоком уровне рождаемости и более низкой смертности иммигрантов. В конце концов местная культура чрезмерных жертвоприношений окажется размыта и уничтожена. Следовательно, их нужно рассматривать как своего рода полезный продукт. Но, насколько можно судить, чрезмерные жертвоприношения характерны для традиционных обществ. Почему так?
Есть шесть уровней ответов, от более поверхностного к более глубокому. Разъясняя вопрос об избыточности жертвоприношений, мы можем экстраполировать выводы и понять многие явления человеческой культуры.
Первый уровень: объем социальных ресурсов, поглощаемых жертвоприношениями, зависит от системы координат наблюдателя. Мы смотрим на ритуалы с точки зрения современного общества и, конечно, считаем, что 10% семейного дохода на обряды — непомерные траты. Но, возможно, при отсутствии этнической конкуренции жертвоприношение составит 20% или даже больше от семейного дохода. Вспомним каменные статуи на острове Пасхи. Масштабы этого общества сравнимы с городком на Евразийском континенте (площадь суши в 2–3 раза больше, чем размер карты в игре «Легенда о Зельде: Дыхание дикой природы», а численность населения на пике своего развития едва превышала 10000), но там были созданы сотни огромных каменных статуй — такой инженерный проект в Евразии могли бы позволить себе богатые провинции. Нам трудно представить, чтобы какой-то город Евразийского континента тратил столько на изваяния. Существуй город, где такое бы творилось, его жители, вероятно, давно бы вымерли. На острове Пасхи появились статуи, поскольку это был изолированный рай, свободный от чрезмерной этнической конкуренции (ближайшее населенное место — небольшие острова Питкэрн в 2000 км к западу). Пока на территории нет внутренних разногласий, культура производства полезных продуктов может поддерживаться относительно долго. После начала гражданской смуты на острове Пасхи строительство каменных статуй резко прекратилось.
Второй уровень: хотя жертвоприношение как полезный продукт ограничено этническим отбором, отдельные члены семьи тратят много денег на поклонение предкам, что способствует укреплению собственного статуса в семье. Такова логика индивидуальной конкуренции, у которой своя рациональность. Следовательно, даже если этнический конкурентный отбор ограничит жертвоприношения, он не сможет полностью их искоренить.
Третий уровень: распространение культуры жертвоприношений происходит не только между родителями и детьми, но и между учителями и учениками, писателями и читателями, знаменитостями и поклонниками, соседями и даже незнакомцами. При переходе за пределы семьи культура, пока она достаточно привлекательна, даже если препятствует росту населения, вполне может расплодиться сама. Например, многие религии поощряют монашеский обет безбрачия. Хотя это ограничивает рост населения, религии, призывающие к «отречению от мира», могут получить больше преданных последователей, чем религии, которые к такому не призывают [Iannaccone, 1994][78].
Четвертый уровень: жертвоприношения отличаются от привычной роскоши вроде красивой одежды и богатых домов — это не «универсальный», а скорее «локальный» полезный продукт. Методы жертвоприношений варьируются от региона к региону, и независимо от того, сколько полезных продуктов приносится в жертву, это не привлечет мигрантов или вторженцев из этнических групп за пределами культурного круга. Красивая одежда и богатые дома — «универсальный» полезный продукт, любимый в каждой этнической группе, и его владение на душу населения будет сильно зависеть от этнической конкуренции; а что касается курения благовоний, поклонения Будде и воззваний к Богу о помощи — при различии верований пробудить интерес у людей за пределами культурного круга будет трудно.
Это объясняет пару интересных противоречий Древнего мира: с одной стороны, простые люди жили очень бедно; с другой, при этом древние всегда были щедры в религии и праздниках, хотя боги и демоны, которым они поклонялись, сильно различались, как и способы жертвоприношений. Материальная жизнь была чрезвычайно однообразна, а духовная — крайне разнообразна. Если бы «локальные» полезные продукты, например жертвоприношения, считались богатством, Мальтус, возможно, вообще не выдвигал бы гипотезу ловушки — в глазах некоторых религиозных людей модернизация все еще остается шагом назад. Сегодня мы серьезно относимся к утверждениям мальтузианцев, а не религиозных людей, и на самом деле подразумеваемая ценность заключается в том, чтобы рассматривать только «универсальные» полезные продукты как часть уровня жизни и игнорировать «локальные» с уникальным колоритом.
С исследовательской точки зрения мы можем расширить двухсекторную модель до трехсекторной: продукты для выживания, «универсальные» полезные продукты и «локальные» полезные продукты. Последние останутся на более высоком равновесном уровне, но не будут расти бесконечно. Результатом модели станет относительно богатая духовная жизнь и крайне скудная материальная жизнь: более высокие местные полезные продукты, более низкие «универсальные» и продукты для выживания на уровне прожиточного минимума, что и соответствует облику древнего общества.
Пятый уровень: национальные полезные продукты — это не то же, что народные полезные продукты. Народные привлекут иммигрантов, но полезные продукты, которыми пользуется правитель, например пирамиды и Запретный город, не будут доступны обычным людям после переселения. Поэтому продукты правителя могут стимулировать вторжение, но не миграцию, а народные — и то и другое. Следовательно, полезные продукты правителя легче поддерживать на более высоком равновесном уровне. Многие чрезмерные жертвоприношения, которые мы наблюдали, свойственны исключительно аристократии и правителям. Эта логика очень напоминает разделение полезных продуктов на «локальные» и «универсальные». Мы можем разделить полезные продукты на государственные и народные.
Фрэнсис Фукуяма [Fukuyama, 2008] однажды взглянул на проблему с точки зрения разрыва между богатыми и бедными и заподозрил, что мальтузианский эффект в основном воздействует на доходы бедных, но не может регулировать доходы богатых. Он предположил, что, хотя подушевой доход бедных, или подавляющего большинства населения, всегда находится на уровне прожиточного минимума, доход на человека во всем обществе в доиндустриальную эпоху по-прежнему неуклонно возрастал. Разрыв между богатыми и бедными также объясняется двухсекторной моделью: продукты для выживания — доход бедных, а полезные — доход богатых. Следствие Фукуямы, безусловно, согласуется с предсказаниями теоремы о структуре производства. Но подобно тому как механизм этнического отбора ограничивает полезные продукты в широком смысле, он сдерживает и разрыв между богатыми и бедными (классовую борьбу в обществе также можно рассматривать как этнический (групповой) отбор). Следовательно, вывод Фукуямы о том, что доход на душу населения продолжает расти, неверен.
Шестой уровень: жертвоприношение — одновременно полезный продукт и продукт для выживания. Сейчас общий коэффициент рождаемости в Китае низок. Многие винят в этом низкий доход, маленькие дома, напряженную работу и плохое медицинское обслуживание. Но как соотносятся доходы, недвижимость, досуг и медицинские стандарты современных китайцев с показателями династии Цин? Почему тогда люди могли поддерживать высокий уровень рождаемости, несмотря на голод, холод и бедность, а сейчас нет? В сегодняшних обычных китайских семьях большинство пар не испытывают особого желания заводить троих детей. Обществу, где трое детей в семье — явление редкое и даже уникальное, сложно поддерживать межпоколенческую смену населения.
Причин нежелания иметь детей много, но я расскажу лишь об одном аспекте, который мало кто заметил: о том, как на это влияет упадок культуры жертвоприношения.
Движущей силой жертвоприношения, по сути, становится комбинация двух убеждений.
Убеждение А, которого придерживаются старейшины: вера в то, что жизнь человека продолжится в другой форме после смерти и что ее качество зависит от жертвоприношений.
Убеждение Б, которого придерживается молодое поколение: вера в то, что мертвые могут вмешиваться в жизнь живых и что можно получить их благословение с помощью жертвоприношений.
Если человек придерживается убеждения А и хочет жить счастливо после смерти, у него будет сильная мотивация иметь детей, потому что не общество заботится о ритуальном сожжении денег и эта часть спроса не может быть удовлетворена социальным обеспечением. Но что, если ребенок не сдержит обещания и через век не сожжет для родителей деньги? В традиционных обществах родители этого не боятся, поскольку убеждены, что у детей есть мотивация искать благословения предков через жертвоприношение. В этом ценность убеждения Б. Как только люди потеряют веру в любое из двух убеждений, мотивация к продолжению рода будет уничтожена.
Если вы согласны со мной, нетрудно решить, что культура жертвоприношения стала мощным продуктом для выживания. Она привела к тому, что ханьцы прошли через страдания и безвыходные ситуации и все еще рожали детей. Увеличение численности населения обусловило укоренение и распространение культуры в самых разных регионах[79].
Есть много культурных явлений, подобных жертвоприношению. Например, в обществе, где существует огромный разрыв между богатыми и бедными, полигамия позволяет богатым оставлять больше потомства. Средства более равномерно инвестируются в будущие поколения, поэтому может показаться, что эта система создает много холостяков, но на самом деле она также способствует росту населения [Tertilt, 2005]. Конечно, полигамия более равномерно распределяет наследство богатых и сокращает разрыв между богатыми и бедными. То же справедливо и для упомянутых монахов. Если большинство из них будут бедняками, темпы роста всего общества могут не уменьшиться, а увеличиться.
Другой пример: ханьцы придают большое значение сыновней почтительности. Но не менее важной любви между мужем и женой конфуцианство не учит, разве не странно? Хотя у сыновней почтительности в традиционном обществе есть свои преимущества, она поощряет неограниченное вмешательство родителей в дела детей и безусловное послушание. Такая норма отношений, стирающая разумные границы между людьми, заставляет родителей возлагать необоснованные ожидания на детей, ведет к крайне напряженным семейным отношениям и препятствует естественному выражению семейной привязанности.
Причина акцента на сыновней почтительности может заключаться в этническом отборе. Все молодые люди, которых призывают вступить в брак, знают, что желание их родителей иметь внуков гораздо сильнее, чем их порыв иметь детей. Наибольшие расходы по деторождению несет невестка, за ней сын, а затем родители. Лишение невестки права голоса, передача его в вопросах брака и деторождения ее родителям, хотя это и своего рода «ошибочное спаривание» власти с точки зрения социального благосостояния, может способствовать деторождению. В конкуренции культуры, поощряющие продолжение рода, какими бы деспотическими они ни были, часто способны устранить те, которые не поощряют продолжение рода.
Другие особенности древнекитайской патриархальной системы, например «запрет на браки с одинаковой фамилией» и «экзогамия», в основном обусловлены этнической конкуренцией. Профессор Чжу Сули в «Конституции великой страны» объясняет, что такие правила нацелены не только на исключение брака между близкими родственниками — важнее ослабление сексуальной конкуренции внутри клана и деревни, что укрепляет коллективную сплоченность (ревность, зависть и свальный грех между мужчинами и женщинами в клане могут разрушить его сплоченность). Коллективная сплоченность играет огромную роль в использовании ресурсов, борьбе с засухой и наводнениями, защите от внешних врагов. В условиях этнической конкуренции кланы и сёла, практикующие запрет на союз между людьми с одинаковой фамилией и экзогамию, будут устранять кланы и деревни, не имеющие подобных табу.
Приведенные выше примеры наверняка помогли вам составить представление об этнической конкуренции. Теперь мы на примере этнического отбора попытаемся понять сизифов феномен цивилизации. Почему на протяжении большей части истории человечества уровень жизни и богатство на душу населения не могли расти устойчиво, стабильно и бесконечно? Мальтузианский эффект — это, безусловно, часть ответа, но более глубокой причиной стал дарвиновский эффект на уровне этнической группы.
Мы все прекрасно знаем, что на индивидуальном уровне выживает наиболее приспособленный. Личные состязания в доблести и красоте будут делать порог сексуальной конкуренции все выше, заставляя людей иметь меньше и лучших детей, что станет причиной роста дохода на душу населения в обществе, одновременно увеличивая разрыв между богатыми и бедными. Однако на протяжении сотен тысяч лет, вплоть до появления современного общества, этнические группы соревновались за то, чтобы возвращать человечество в сизифову долину равенства и бедности с помощью войн, эпидемий и миграции. Если общество становится предвзятым и расточительным, найдется другое, которое «очистит» его. Если этого не произойдет за десять лет, то случится за сто; если его не победить на поле боя, то появится слабый поток мигрантов, который, как ручеек, просочится и разбавит его.
Редкие исключения случаются, только когда богатство народа делает страну богатой, а следовательно, сильной. Независимо от этих исключений отношения между богатством народа и страны, а также богатством страны и ее мощью слабы или даже антагонистичны друг другу. Чтобы народ и страна процветали, а ее богатство способствовало силе, обществу необходимы высокоразвитая политическая система и научно-технический уровень. До 1500 г., возможно, и бывали случайные исключения из не по годам развитых системных условий, но с техническими все обстояло намного хуже. Когда наука и техника еще не достигли зрелости, даже если на короткий срок богатство народа способствовало богатству страны, последнее содействовало ее силе и она защищала богатство народа, связь между этими тремя факторами по-прежнему была слишком слабой. Политические волнения и вспышки эпидемий могли легко разорвать хрупкий цикл «богатство — сила». И тогда на восстановление должны были уйти десятилетия. А когда история давала десятилетия достатка неудачникам? Чтобы заполнить пробелы, оставленные циклом «богатство — сила», начинались циклы «бедность — безумие» (гражданские беспорядки) и «бедность — жестокость» (внешние враги), и все предыдущие достижения цивилизации были сведены на нет.
Хеттская, микенская, древнеримская цивилизации, китайская династия Сун. Почему век этих славных цивилизаций был недолог? Тому есть много причин, но был лейтмотив, без которого ни разу не обошлось: война и миграция. Хетты и микенцы погибли из-за «народов моря» с севера, а Западная Римская империя пала от рук вестготов, которых, в свою очередь, в Рим загнали восточные гунны. Династия Северная Сун и государство Ляо 25 лет воевали, а затем больше века жили в мире на основании Чаньюаньского союза. Территория государства Ляо проникла глубоко в Центральные равнины, а Чаньюаньский союз положил начало экономическому буму, процветанию торговли и расцвету цивилизации. Та может принести людям счастье, но не способна гарантировать победу в войне в эпоху без пулеметов. В 1115 г. Ваньянь Агуда основал династию чжурчжэней в царстве Цзинь. В 1125 г. Цзинь уничтожило Ляо и, пользуясь случаем, напало на Северную Сун. Два года спустя Бяньцзин (современный Кайфэн) пал, и царство Цзинь начало длительное притеснение династии Южная Сун. Столетие спустя возвысившиеся монголы разрушили царство Цзинь, а затем и Южную Сун.
Народы моря, Микены, гунны, готы, Рим, Юань, Цзинь, Ляо и Сун — пищевая цепочка этнического отбора подчиняется закону, отличному от законов современной войны: кажется, что технологически отсталые этнические группы подавляют технологически развитые[80]. На самом деле «арьергард, уничтожающий авангард» — всего лишь иллюзия. Суть приведенных выше примеров в том, что бережливость устраняет расточительность, храбрость — слабость, а цивилизация продуктов для выживания устраняет цивилизацию полезных продуктов. Именно относительная структура технологий, а не абсолютный уровень, доминирует в направлении пищевой цепи цивилизаций. Если мы устраним эти относительные структурные факторы и будем рассматривать только абсолютные уровни, технологически развитые цивилизации получат преимущество в выживании. Примеров обеих ситуаций множество. Однако теория этнического конкурентного отбора фокусируется не на уровне прогрессивности технологий, а на их структурной тенденции. Цивилизация, которая в целом более развита в технологическом отношении, вполне может больше тяготеть к продуктам для выживания с точки зрения структуры производства и социальной культуры, и из-за этого предубеждения жизнь людей более проста и неприхотлива. Например, экспедиция Александра в Персию — пример того, как более технологически развитая цивилизация завоевывает более отсталую, но это необязательно «обратное» завоевание регионом полезных продуктов региона продуктов для выживания. Древнегреческий поэт Эсхил в трагедии «Персы» называл их «мягкими сынами роскоши» (нам сегодня трудно судить, где уровень жизни был выше, — в Греции или Персии). Хотя эллинизация, начатая Александром, сопровождалась техническим прогрессом и расцветом культуры, вполне возможно, что структура производства была ориентирована на продукты для выживания, а уровень жизни оставался низким. Абсолютный уровень и относительная структура технологии — двумерный вопрос. Единственные контрпримеры, о которых мне следует беспокоиться, — случаи, когда эти два измерения переплетаются, например экспансия Древнего Рима и заморские колонии Европы Нового времени. О том, могут ли эти случаи стать общим правилом и опровергнуть гипотезу этнического отбора, я подробно расскажу в главе 12. Я докажу, что упомянутые контрпримеры не могут опровергнуть эту теорию, но станут полезными дополнениями к ней.
Согласно индексу социального развития Иэна Морриса, считая современное общество, в человеческой цивилизации было только четыре очевидных пика (см. рис. 5.1)[81]. Первые три закончились варварскими вторжениями по принципу домино, что, вероятно, не случайно. Время утекает, как вода, а подъем и разрушение цивилизаций подобны накатывающим волнам. Джоэл Мокир, ведущий историк экономики, писал следующее о медленном росте человеческой цивилизации до промышленной революции:
Расцвет большинства богатых регионов и городов Европы в Средневековье и Новое время можно объяснить расширением местной торговли и началом торговли на большие расстояния. Этот смитианский рост[82] привел к значительному экономическому подъему, но был уязвим для политических и системных изменений. Смитианский рост часто прерывался династическими и религиозными войнами и даже становился их причиной; многие вооруженные конфликты велись с целью захвата богатств, контроля над торговыми путями и природными ресурсами. Некоторые страны-хищники часто грабят более богатые и успешные экономики и выжимают из них налоги. Такие авантюры сводят предыдущую экономическую экспансию на нет и приводят к регрессу.
Многие экономически успешные регионы в Европе нового времени стали свидетелями того, как война подорвала их благосостояние. Протекционизм, меркантилизм и спонсируемое государством каперство разрушают такие районы. Южные Нидерланды, расцвет которых пришелся на первую половину XVI в., были разорены иностранными войсками и обложены высокими налогами королем в далеком Мадриде. Их северная соседка, Голландская республика, избежала этой участи благодаря удаче и тому, что находилась в труднопроходимой местности. Но и их рост закончился в XVIII в.: расходы на оборону создали огромный государственный долг, протекционистская политика могущественных соседей подорвала торговлю и промышленность, а внутренняя деятельность по поиску ренты ослабила смитианский рост. Южная Германия, переживавшая сильный рост в XVI в., также была раздавлена войнами XVII в. Когда-то в Китае наблюдался значительный экономический рост (особенно во времена династии Сун), но он сопровождался вторжениями хорошо вооруженных полукочевых народов [Mokyr, 2018].
Подведем итоги главы. Изменения в уровне жизни людей были подобны тому, как Сизиф толкает камень в гору, роняет его вниз и далее по той же схеме… Только промышленная революция, казалось, переломила эту судьбу. Такой тщетный рост нельзя объяснить односекторной мальтузианской теорией. А в рамках двухсекторной модели он объясняется дарвиновским этническим отбором: культуры полезных продуктов и технологий, которые способствуют росту благосостояния на душу населения, трудно распространять, они могут даже размываться и уничтожаться во время миграций и войн, а культуры продуктов и технологий для выживания, которые способствуют снижению благосостояния на душу населения, могут легко доминировать по мере роста и перемещения населения.
Все представленное выше — краткое изложение теории этнического конкурентного отбора. Однако ее утверждению мешает вопрос, который невозможно обойти: конкуренция между индивидами естественным путем приведет к «ориентации на полезные продукты». Если этническая конкуренция будет мягкой и слабой, благосостояние на душу населения продолжит расти. Окажется ли человечество в ловушке долгосрочной бедности? Это зависит от того, сможет ли сила этнического отбора превзойти силу индивидуальной конкуренции. Но действительно ли этническая конкуренция так сильна?
• До появления книгопечатания основным средством распространения идей и технологий была миграция. Когда люди переезжали из районов, ориентированных на продукты для выживания, в нацеленные на полезные продукты, технология производства первых получала преимущество распространения.
• Если преимущество в распространении технологии продуктов для выживания сможет подавить естественное преимущество технологий полезных продуктов в экономическом росте, произойдет сбалансированный рост и возникнет мальтузианская ловушка. Это дарвиновское объяснение ловушки, или теория этнического отбора.
• Концепция этнического отбора, используемая в этой книге, относится к конкуренции между множественными равновесиями Нэша, что отличается от лженауки, которую критиковал Докинз.
• Идея, что сельское хозяйство становится основой, а торговля — производной и что первое ценится выше, также стала результатом этнического конкурентного отбора, отражающим активное стремление к социальному и культурному выживанию в конкурентной среде.
• Многие культурные характеристики человеческого общества несут в себе следы этнического выживания, подавившего индивидуальное благополучие.
• Теория этнического конкурентного отбора сходна с легендой о Сизифе.