Путеводитель
Раз уж доказательства, подтверждающие мальтузианскую ловушку, оказались несостоятельными, существует ли она до сих пор? Какова будет макроскопическая перспектива истории?
Доказывая важность сектора полезных продуктов, мы стремились перейти к обсуждению изменений в благосостоянии на душу населения. Вернемся к формуле из главы 2:
gU = β (gB — gA).
Пока доля сектора полезных продуктов больше нуля (β > 0), а темпы роста выше, чем в секторе продуктов для выживания (gB > gA), благосостояние на душу населения продолжит неуклонно расти (gU > 0).
Теперь, когда двухсекторный характер экономики подтвержден, названы четыре причины, почему производство полезных продуктов растет быстрее, чем продуктов для выживания. В предыдущей главе мы обсудили ошибки в доказательствах мальтузианской ловушки. Можем ли мы заключить, что ее не существует, а благосостояние на душу населения действительно неуклонно и непрерывно росло с древних времен?
Это явно не соответствует фактам.
Если брать период от подсечно-огневого земледелия до кануна промышленной революции, чтобы определить, равны ли нулю долгосрочные средние темпы роста благосостояния на душу населения, нет нужды рассматривать данные середины этого периода истории, достаточно выборки из двух моментов — в начале и в конце периода. Если выборка в конце бедна и близка к линии прожиточного минимума, нет необходимости в выборке из начала (она никогда не будет ниже линии прожиточного минимума), и мы можем быть уверены, что тенденции роста благосостояния нет. Исследователям, возможно, не удастся разъяснить экономическое положение Древнего Рима, но XIX в. так близок нам, нельзя же его неверно оценивать?
В «Опыте закона о народонаселении», опубликованном накануне промышленной революции, объяснялось, почему не следует рассматривать предметы роскоши: если к числу рабочих, производящих предметы первой необходимости, прибавить производящих предметы роскоши, а прибавленную часть разделить поровну, приращение, получаемое каждым, будет небольшим; стоит включить эту часть, но пока для этого нет реалистичной теоретической основы.
Конечно, объяснение Мальтуса выявило отсутствие контрфактического мышления и привело к провалу всей теории. Но его заявление, по крайней мере, объясняет один момент: по мнению Мальтуса, в британском обществе в конце XVIII в. не было сколько-то значимого количества предметов роскоши.
Даже в 1840-х, спустя десятилетия после начала промышленной революции, 25-летний Фридрих Энгельс по-прежнему описывал жизнь британских рабочих в «Положении рабочего класса в Англии» так:
Здесь имеется 1400 домов, в которых живет 2795 семейств, около 12 тыс. человек. Пространство, на котором размещается это многочисленное население, имеет в общей сложности меньше 400 ярдов (1200 футов)[44] в квадрате, и при такой тесноте нередко муж, жена, четверо-пятеро детей, а иногда и бабушка и дедушка ютятся в одной-единственной комнате в 10–12 футов в квадрате[45] и здесь работают, едят и спят. Я думаю, что пока епископ Лондонский не обратил внимания общества на этот до крайности бедный приход, о нем здесь, в западной части города, знали не больше, чем о дикарях Австралии и Южной Океании. Стоит только увидеть собственными глазами страдания этих несчастных, посмотреть, как они скудно питаются, как они надломлены болезнью и безработицей, и перед нами раскроется такая бездна беспомощности и нужды, что нация, подобная нашей, должна была бы устыдиться одной ее возможности. Я был пастором близ Хаддерсфилда в течение тех трех лет, когда фабрики работали хуже всего, и тем не менее я никогда там не встречал такой безнадежной нищеты, какую увидел в Бетнал-Грине. Во всей округе едва ли найдется один отец семейства из десяти, у которого есть другая одежда, кроме рабочего платья, да и то состоит из одних лохмотьев; многим из них нечем покрыться ночью, кроме этих же лохмотьев, а постелью им служит лишь мешок с соломой или стружками. <…> В Ливерпуле средняя продолжительность жизни составляла в 1840 г. для высших классов (джентри, лица свободных профессий и т. д.) 35 лет, для торговцев и более обеспеченных ремесленников 22 года, а для рабочих, поденщиков и вообще людей наемного труда только 15 лет <…> Высокие цифры смертности обусловливаются главным образом высокой смертностью детей младшего возраста в рабочей среде. Нежный организм ребенка менее всего может противостоять неблагоприятному воздействию плохих условий жизни. Безнадзорность, на которую ребенок часто бывает обречен, когда отец и мать оба работают или же когда один из них умер, очень скоро дает о себе знать; поэтому неудивительно, если, например, в Манчестере, согласно только что упомянутому нами отчету, свыше 57% детей рабочих умирает, не достигнув пяти лет <…> что на фабриках дети изредка начинали работать с пятилетнего возраста, чаще — с шестилетнего, очень часто с семилетнего и большей частью с восьми-девятилетнего возраста, что рабочее время продолжалось часто 14–16 часов в день (не считая перерыва на еду) <…> ставить беременную женщину в необходимость до самого дня родов работать ежедневно 12–13 (а раньше было еще больше) часов стоя и часто нагибаясь — это жестокость и подлое варварство. Но это еще не всё. Женщины довольны, если им позволяют не работать в течение двух недель после родов, и считают это большим сроком. Многие уже через неделю и даже через 3–4 дня возвращаются на фабрику, чтобы проработать полный рабочий день. Я слышал однажды, как фабрикант спросил надсмотрщика: «Такая-то не пришла еще?» — «Нет». — «А давно она родила?» — «Неделю тому назад». — «Так она могла давно уже вернуться. Такая-то остается в таких случаях дома не более трех дней»[46].
То, что увидел Энгельс, во многом напоминало жизнь ирландских иммигрантов, которые перебрались на Британский остров из-за растущей бедности в их родных городах в условиях картофельной экономики. Скорость, с которой из-за ирландских иммигрантов снижался средний заработок, даже превышала ту, с которой его увеличивало промышленное развитие. Следовательно, наблюдение Энгельса имеет историческую специфику. Однако миллионы людей живут так, и уровень их счастья не идет ни в какое сравнение с первобытными дикарями в джунглях. Есть доля правды в том, что средний уровень жизни в этом обществе сравним с уровнем жизни в эпоху подсечно-огневого земледелия.
Так обстояло дело в Великобритании, а как насчет Китая того же времени? В статье 2006 г. историков экономики Стивена Бродберри и Бишнуприи Гупты была обработана статистика по уровню заработка в нескольких регионах мира во второй половине XVIII в. (табл. 5.1). Они специально проводили различие между уровнем заработка, измеряемым покупательной способностью продуктов питания, и уровнем заработка, измеряемым серебром [Broadberry, Gupta, 2006].
Таблица 5.1. Уровень дневного заработка в ряде регионов во второй половине XVIII в.
Покупательная способность дневного заработка в Великобритании примерно в 2,3 раза превышает дневную заработную плату в китайской Цзяннани. Если тот же заработок номинировать в серебре, то на юге Великобритании он будет почти в 5 раз превышать дневной заработок в Цзяннани. Бродберри и Гупта объяснили, что трансграничная торговля продуктами питания сложнее, чем промышленными товарами, поэтому цены на последние в разных странах ближе, чем на первые. Дневной заработок в серебряном эквиваленте отчасти отражает покупательную способность на продукты обрабатывающей промышленности. Соотношение заработка по двум методам оценки — серебру и продовольствию — также отражает структуру производства в этом регионе. Согласно табл. 5.1, структура производства Великобритании была больше ориентирована на обрабатывающую промышленность, чем в Цзяннани в период Цяньлун, а заработная плата британских рабочих намного выше, чем в Цзяннани. При этом в то время Цзяннань еще была самым богатым районом в Китае, а на период Цяньлун пришелся относительный расцвет династии Цин. С тех пор доход на душу населения при династии Цин не только не увеличился, но и продолжал снижаться [Allen et al., 2011].
Судя по этим рассказам и данным, несмотря на резкие изменения в доходе на душу населения, тенденции к устойчивому росту не наблюдалось. Даже если принять оценку геолога Эрла Кука в Scientific American, допускающую более чем десятикратное увеличение дохода на душу населения в аграрных обществах, пик доиндустриальной эпохи пришелся бы на Римскую империю, а не на Европу накануне промышленной революции. Ловушка долгосрочной бедности действительно существует.
Теория полезных продуктов утверждает, что мальтузианский механизм не может привести к возникновению этой ловушки, однако она появилась в реальном мире. Очевидно, что есть и другая причина ее возникновения. Но если ее вызвали другие причины, чем эта ловушка по форме отличается от мальтузианской?
Здесь я хотел бы выдвинуть гипотезу под названием «ловушка Сизифа», и суть ее в следующем.
Долгосрочный рост дохода на душу населения был вполне возможен в доиндустриальном обществе. Ввиду изменений в структуре производства и социальной культуре мальтузианский эффект просто не мог ограничить его. Если принять оценки Эрла Кука, доход на душу населения в доиндустриальном обществе мог бы даже превысить рост более чем в 10 раз. Мы не наблюдали этого до промышленной революции потому, что экономический рост в то время был сильно ограничен в пространстве и времени; это, в свою очередь, привело к возникновению ловушки бедности. В пространственном отношении экономический рост как расширялся, так и сокращался. Но, судя по конечному результату, до промышленной революции частично формирующиеся регионы роста никогда не приводили к устойчивому и стабильному росту весь мир. Следовательно, экономический рост как социальная характеристика должен иметь тенденцию к сокращению, а не распространению. При этом во временном отношении такой рост склонен преждевременно затухать. И как только это произойдет, предыдущие достижения могут быть полностью утрачены. Цивилизации подобны Сизифу — герою греческой мифологии, наказанному богами. Он толкал валун в гору, а затем смотрел, как тот катится вниз, потом спускался к подножию и снова толкал наверх, а тот скатывался вновь… Доход на душу населения отдельной цивилизации — это не застой, а взлеты и падения. Если это считать ловушкой бедности, то вместо того, чтобы описывать ее как мальтузианскую ловушку горизонтального застоя, лучше было бы назвать ее ловушкой Сизифа. Особенность промышленной революции, возможно, не в возникновении экономического роста с нуля, а в его распространении и стабильности.
Вопрос, на который действительно должна ответить альтернативная теория, таков: почему рост благосостояния на душу населения когда-то имел тенденцию к сокращению, а не к увеличению и почему он склонен к преждевременному затуханию и его трудно поддерживать в течение долгого времени?
Оглядываясь, можно сказать, что предположение о ловушке Сизифа вовсе не странно. Согласно системе оценки цивилизаций Иэна Морриса, до промышленной революции человеческая цивилизация достигала по меньшей мере трех вершин: в дополнение к более знакомым нам Древнему Риму и Китаю династии Сун, около 1200 г. до н. э. в Эгейском море и Малой Азии существовали хеттская, микенская и минойская цивилизации (рис. 5.1). Когда Китай находился под властью династии Шан, у этих цивилизаций уже были процветающие города, изысканное искусство, развитые системы письменности и крупномасштабные торговые сети. В крупнейших городах, таких как Вавилон и Фивы, население достигало 80 тыс. человек [Моррис, 2021]. Вы, должно быть, знаете, что население Лондона достигло этой цифры примерно в 1500 г.
Рис. 5.1. Индекс социального развития, составленный Иэном Моррисом
Источник: [Morris, 2013]
Обычные люди, жившие в те эпохи, смотрели на историю и, вероятно, как и мы сейчас, надменно заявляли: «Темные века закончились, начался современный экономический рост, и в истории человечества произошло только одно событие: Октавиан Август выиграл гражданскую войну (или Сун и Ляо подписали Чаньюаньский союз)».
Не только современный мир после промышленной революции достиг высокого дохода на душу населения благодаря промышленности и торговле. Возьмем, например, Древний Рим. Римляне не только пользовались транспортными преимуществами, которые давало Средиземное море, но и построили много дорог для расширения сети наземного транспорта. Во многих регионах плотность дорожной сети была вполне сопоставима с плотностью шоссе современной Европы. Японская писательница Нанами Сионо написала десятый том в серии книг «История римлян» под названием «Все дороги ведут в Рим». Согласно ее описанию, главные дороги Римской империи отличались строгими стандартами и изысканным мастерством: посередине проходила двусторонняя двухполосная дорога шириной 4 м, один только фундамент, состоявший из больших камней, щебня и глины, имел 4 слоя и толщину почти 2 м. На них не скапливалась вода. Дорожное покрытие было сложено из больших, ровно обтесанных камней, поверхность была гладкой и немного выгнутой вверх, чтобы вода стекала с поверхности в дренажные канавы по обочинам. За обочинами располагались пешеходные дороги шириной 3 м. Таких магистральных дорог было 375, общей протяженностью 80 тыс. км; они густо, как паутина, покрывали землю, проходили через горы, хребты и реки и были в свободном пользовании. Протяженность 80 тыс. км — это больше, чем современная сеть автомагистралей между штатами США (по состоянию на 2016 г. общая длина автомагистралей составляла 77556 км), и больше чем вдвое превышает общую длину высокоскоростных железных дорог Китая по схеме «восемь вертикалей и восемь горизонталей». Помимо стандартизированных главных дорог, в Римской империи также были ветки, протяженность которых оказалась больше еще в несколько раз.
Более того, дорожная сеть Римской империи охватывала всю землю от столицы до границы, и масштабы проектов в приграничных провинциях не уступали итальянским. Возьмем, например, часть дороги. Мост Траяна, строительство которого в период Траяна заняло менее двух лет, был создан Римской империей для контроля над недавно завоеванным регионом Дакия (современная Румыния). Мост имеет общую длину 1135 м, высоту 27 м и ширину 12 м; 20 опор расположены на расстоянии 33 м друг от друга. Настил моста выполнен из дерева, а все опоры представляют собой каменные конструкции. Для сравнения: общая длина моста Марко Поло достигает 266,5 м, что составляет менее 1/4 длины моста Траяна. Ширина пролета — 7,5 м, он содержит 11 арок, а пролет арки составляет около 13 м. У меня нет намерения сравнивать архитектурные и художественные стандарты моста Марко Поло и моста Траяна. Это разные мосты, и построены они были в разных условиях. Однако стоит отметить, что мост Марко Поло был построен более чем через 30 лет после того, как династия Цзинь провозгласила Пекин своей столицей, чтобы заменить понтонные мосты, по которым в столицу люди добирались из южных провинций. Однако мост Траяна расположен на самой отдаленной границе Рима и был построен практически в то же время, когда Римская империя усмиряла Дакию. Длина, ширина и качество строительства моста сравнимы или даже превосходят мост Марко Поло, что свидетельствует о стратегических амбициях, технических возможностях и экономическом уровне римлян. Однако после возвышения варваров Римская империя сократила линию обороны, и мост превратился из оружия для контроля над врагом в инструмент для его финансирования, поэтому деревянный настил был демонтирован и сожжен.
Остатки моста Траяна сегодня уже не узнать, но на современных фотографиях древнеримских руин мы часто можем увидеть «каменные мосты» высотой более дюжины этажей, длину которых не охватить взглядом, с арками высотой в 3–4 этажа. Иногда они простираются над журчащими ручьями, порой пересекают необитаемые долины, а то и проходят через центры городов. Эти каменные мосты стали еще одной важной особенностью Древнего Рима — надземным акведуком. Исток этого пути обычно находился в горных районах за пределами города, и в качестве источника инженеры выбирали горы с лучшим качеством воды. Наклон пути должен был быть тщательно спроектирован и аккуратно построен, чтобы обеспечить плавный и быстрый поток. Поскольку водные пути проходят через горные районы и должны сохранять наклон, римляне были вынуждены прокладывать множество подземных труб, чтобы пройти через горы, и огромные арочные надземные сооружения, пересекающие долины. По всей длине трубопровода, над и под землей, через каждые 30–40 м были проделаны отверстия для входа и выхода обслуживающих рабочих. Сеть водных путей также включала ряд узлов — очистные пруды, водохранилища, общественные бассейны и бани, частные пункты отведения «водопроводной воды». Только в Риме было построено 11 таких водных путей с ежедневной пропускной способностью более 1 млн т воды, а потребление воды на душу населения превышало аналогичный показатель в современном Пекине[47]. Самый длинный из них, Аква-Марция, имеет протяженность 91 км. При этом он еще не был самым длинным водным путем в империи: самый длинный находился в Карфагене (современный Тунис), его общая протяженность составляла 132 км, что эквивалентно расстоянию от Байяндяня до центра Пекина.
Когда такая цивилизация, как Древний Рим, которую можно назвать «инфраструктурным маньяком», рухнула, ее руины оставили будущие поколения в таком же шоке, в каком были мы, когда увидели окаменелости динозавров. В 650 г. население Рима сократилось с миллиона на пике своего развития до всего лишь 20 тыс. человек. Согласно мальтузианской теории, качество их жизни должно было стать намного лучше, чем у римлян во времена Траяна. Однако богатство Рима было результатом процветания промышленности и торговли, а то, в свою очередь, было обусловлено экономией на масштабе благодаря агломерации населения. Когда в Риме проживало всего 20 тыс. человек, уровень жизни мог быть только хуже. Эти неприкаянные души бродили по мегаполису, в котором когда-то жили миллионы людей. Что бы они почувствовали, будь у них время вспомнить о блистательном прошлом? Там, где прежде распускались цветы, теперь лежали руины. Прямо как в игре «Одни из нас».
Почему же померкла слава Древнего Рима? Этот вопрос — ключ к мальтузианской загадке. Если бы Древний Рим процветал и дальше, может, подъем всего человечества начался бы раньше? К сожалению, размышляя о мальтузианской ловушке, экономисты редко затрагивают эту тему. Причина, по которой они могут со спокойной душой избегать этой проблемы, заключается в том, что в рамках мальтузианской теории в Древнем Риме не было ничего особенного: до 1800 г. его экономика была скована мальтузианским эффектом, так что увидеть устойчивый рост дохода на душу населения не представлялось возможным. Экономисты рассматривают то, что историки называют ростом, как путаницу между понятиями «общий объем» и «на душу населения». Предполагать такое, игнорируя факты, — все равно что обрезать ступни, чтобы влезть в обувь.
В китайской культуре на другом конце света также не обошлось без тоски об утраченном величии. Я очень хочу процитировать для читателей отрывок из «Записи прекрасных снов о восточной столице» Мэн Юаньлао[48], написанных на второй год под девизом правления Цзинкан (1127 г.) о городе Дунцзин, который сейчас называется Кайфэн:
Подняв взор, можно было увидеть расписанные лазурной краской великолепные дома с резными балками, богатые павильоны и изысканные беседки, разукрашенные двери за жемчужными занавесками. Увитые резными узорами колесницы состязались в том, чтобы встать на столичных улицах, а быстроногие кони мчались по широким и прямым дорогам, обгоняя друг друга. Глаза слепили украшения из золота и жемчуга, благоухающие воздушные шелка. Новые песни и прелестный смех плыли из ивовых домов по цветочным улицам[49], щебетание флейты и многоголосие струн доносились из чайных домов и винных лавок. Из всех уголков мира наперегонки сбегались сюда, все страны желали сообщаться. Диковинки отовсюду стекались на здешние рынки, изысканный вкус яств со всех концов страны был знаком на здешних кухнях. Улицы были полны цветочным великолепием, весенним поездкам не было числа. Воздух наполняли звуки флейт и барабанов, в нескольких лавках проходили ночные пиршества. Удивительное мастерство увлекало глаз и поражало слух, а роскошь поднимала дух. Полюбоваться ликом императора можно утром второго дня Праздника фонарей, по случаю весенней прогулки к прудам или жертвоприношения небу и земле в павильоне Мэнтин. Часто можно увидеть, как принцессы выходят замуж или наследник государя берет жену. Когда закладывали и сооружали зал государевых предков, отлили и поставили в них большие треножники для жертвоприношений. Если желаешь увидеть певичек, то лучшее время — после того, как в приказах и канцеляриях заканчивается работа и они возвращаются с банкетов во внутренних покоях; если желаешь увидеть возведение в ранг — когда государь вызывает цзиньши[50] после сдачи экзамена, а военный сановник вступает в новую должность. Путешествуя и наблюдая десятки лет, все равно не насмотришься на это вдоволь.
А еще он упоминает улицы за воротами Чжуцюэмэнь:
Лишь те свиньи, которых люди хотят забить, могут попасть в столицу через эти ворота. [И они идут] каждый день до глубокой ночи, в каждом стаде десятки тысяч свиней, но лишь десять с лишним человек могут их гнать. Праздные свиньи [по улицам] не бродят.
Я привожу в доказательство литературные источники, поскольку при оценке уровня жизни древних обществ такие данные, как рацион на душу населения, не могут отражать развитие сектора полезных продуктов. Например, с периода Кайюань династии Тан (738 г.) до династии Южная Сун (1202 г.) номинальная цена зерна увеличилась вдвое, но стоимость перевозки по реке Янцзы упала до 1/5 от первоначальной — логистика при Сун добилась больших успехов [Liu, 2015b]. Но нам сложно включить такую информацию в расчет реальных доходов на душу населения. При этом мы можем ошибочно принять снижение цен на логистику за сокращение ее стоимости. Я видел много исследований, в которых оценивался доход на душу населения в древние времена, и многие из них подтверждали идеи этой книги. Однако данные, тщательно подготовленные учеными, включают слишком много «предполагаек» либо ограничиваются немногочисленными отраслями, классами и регионами, что ставит их под влияние экономической структуры и отклоняет от значения, которое исследователи им придавали. Поэтому, оценивая уровень жизни в обществе, я бы предпочел объединить эти данные с литературными источниками. Особенно в свете того, что нам, китайским ученым, посчастливилось пережить социальные перемены, включая рост ВВП на душу населения с сотен долларов до десяти тысяч за последние 30–40 лет. Сравнивая впечатления, оставшиеся в древних литературных памятниках, с современным жизненным опытом, мы можем примерно сказать, к какой эпохе китайского общества близка та или иная литературная сцена. Это своего рода чувствительность, которой нет у западных ученых.
Следующий отрывок — также из «Записей прекрасных снов о восточной столице». Читателям предлагается составить суждение об уровне развития городской жизни, которая описана в нем. В отрывке вообще нет цифр, но от потрясения, которое он вызывает, плакать хочется не меньше. Дружеское напоминание: если вы не планируете перекусывать после десяти вечера, лучше пропустите его.
Во всех лавках вино подает кухарь. Он «мастер кушаний и вина», что до средних и младших сыновей в лавках, их называют «дядюшками». Еще есть мужние жены из соседних домов, на талиях у них повязаны узорчатые полотенца, волосы обмотаны тканью. Они сменяют гостям похлебку и подливают вино. В народе их называют цзюньцзао — «жгущие винный отстой». Есть простолюдины, приходящие в трактир. Завидев гуляк юных лет, пьющих вино, они приближаются и осмотрительно прислуживают, отдают распоряжения, покупают вещи и зовут певичек. Этот сорт «подай-принеси» называют «прихлебателями». А еще есть те, кто меняет похлебку, подливает вино, распевает песни или приносит фрукты и ароматные снадобья; таких называют «сыбо». Есть певички низшего сорта, которых не зовут: они сами приходят, поют перед пирующими, в нужный час получают небольшие деньги и подарки и удаляются. Их называют чжакэ, а еще «развлекальщицы». Есть те, кто продает снадобья, фрукты и корнеплоды, не спрашивая гостей, хотят ли те что-нибудь купить, бродят между ними и потом собирают деньги; таких называют сацзань. И так повсеместно. Только лавка с древесным и каменным углем, сырная лавка у моста Чжоуцяо не впускают людей, о которых речь шла выше; также там не подают вина и закуски, только для любящих мариновать овощи продают ягодное вино одного сорта.
Среди того, что называют чаем и яствами, есть густая похлебка ста вкусов, всем царям похлебка, похлебка из перепела, похлебка с тремя хрустящими добавками, почки двухцветные, грибы с креветками и с курицей, прожаренная похлебка, закрученная бобовая лапша, кукурузные шашки, похлебка небожителей, ложный иглобрюх, пустые мелко нарезанные приправы, окунь-ауха, ложная черепаха, набрюшник кассии тора, суп из кассии тора с острыми приправами, зародыши с мясом и уксусом, акула с фаршированными внутренностями, белый амур двойной проварки, ложная мактра, отварная свинина в тесте, мякоть ростков пятнистого бамбука, печеные лепешки, суп из костей, сваренный в молоке козленок, баранина, отбивные из гуся с уткой на пару, почки с личи, почки моченые, почки заячьи верченые, головы щучьи с чесноком, свиные ребрышки на решетке, шейная нарезка из печи, рулетики из утки с лотосом, томленный в вине желудок, овечья голова в пустой подливе, цельнозапеченый барашек, рулетики из овечьей головы, рулетики из гуся и утки, рулетики из курицы, кролик на блюде, жареный кролик, кролик в зеленом луке, подложная дикая лисица, похлебка из рубца с золотыми нитями, похлебка из рыбьего клея, жареный мускусный олень, томленая трехперстка, жареные легкие, жареная мактра, жареные крабы, очищенные крабы, живые крабы под пряностями — всё это заказывают по кругу, не допуская, чтобы хоть один вкус был упущен.
А еще бывают лавки, где яства не просят, их сразу подносят без всяких просьб, немедленно. И еще есть такие, куда приходят из иных мест и предлагают на подносах курицу сухой обжарки, жаренную на открытом огне утку, овечьи ножки, томленую овечью голову, беззубку в хрустящей обжарке, креветки с имбирем, моченных в вине крабов, мясо мускусного оленя, сушеную оленину, а за ними паровые дары моря, сезонные фрукты, салат-латук, свежие овощи, молодые побеги бамбука из западной столицы. И есть места, где отроки, облаченные в белые одежды, с узорчатыми полотенцами, разносят в чанах из белого фарфора кушанья из горчичного корня и редьки. А еще те, где на маленьких подносах продают сухие и жареные плоды: свежезажаренное гинкго, каштаны, хэбэйские песчаные груши, груши, резанные полосками, сушеные или мякоть их, финики на пару, финиковые, грушевые и персиковые колечки, грецкие орехи, черные финики, мелкие яблоки и крупные сливы, черные сливы, томленую вишню, дождевые груши из западной столицы, остроконечные груши, круглые груши, груши фэнси и чжэньфучжо, гранат с южного берега и айву с северного, айву, резанную полосками, шаваньскую айву, виноград хуэйма, львят из молочного сахара, семена лотоса в глазури, маслины, подогретые мандарины, шелковый померанец, кумкват, лонган, личи, корень белого лотоса, сахарный тростник, сушеные груши, сушеные яблочные пластинки, молодые фрукты и бананы, драконтомелон, миндаль, фундук, торреи — вот такие лавки. Разных видов засахаренные фрукты, плоды и корешки в ароматных травах, маринованные сливы, хурмяная паста, чай Сяона и Пэншаюань. В прочих домах можно купить мягкую баранину, самые разные баоцзы, яичные баоцзы с начинкой из свинины и баранины, свинину сухой жарки, сушеных моллюсков и осетров, осетров в ломтиках с подливой и прочее. В других винных лавках к вину подают жареную рыбу, утку, пассерованную курицу с кроликом, томленое мясо, кисель из сливового сока с кровью, мучной кисель и прочее, каждая порция не дороже пятнадцати цяней. В каждой винной лавке непременно есть общие палаты и двор, галереи затемнены, в ряд построены малые беседки с окнами с подвесными рамами, шторами и занавесями, куда призывают певичек для увеселения, и в каждой можно получить свое удовольствие.
Ошеломили бы Мальтуса эти «объявления названий блюд»? Эти трактиры, где платили «не дороже пятнадцати цяней», винные лавки и закусочные, по которым бродили прихлебатели-сяньхань, сыбо, чжакэ, сацзань, — это ведь были места, куда могли попасть обычные люди. Неудивительно, что «свиньи, которых люди хотят забить, могли войти в столицу через эти ворота, каждый день до глубокой ночи, в каждом стаде десятки тысяч свиней». Если бы свиные кости в Кайфэне сложили в кучу и они бы не сгнили, курган получился бы в 10 раз выше, чем римский Монте-Тестаччо.
Когда Мэн Юаньлао составлял свои «Записи прекрасных снов о восточной столице», не вспоминал ли он строки Ду Фу, поэта ушедшей династии?
Вспоминаю годов Кайюаня цветущие дни,
В городах и поселках за тысячи было жильцов,
Голод люд не пугал, ведь плодами стараний жнецов
Закрома и амбары ломились, куда ни взгляни.
Уходя в дальний путь, не искали счастливых примет,
Не страшились ни зверя, ни бед, ни засады лихой,
Переполнены шелком, повозки бежали рекой,
Муж на поле, за прялкой жена — разногласия нет.
Государев чертог полон песен божественных нот,
В Поднебесной все братья, все части единой души,
Сотня лет без ненастий минула в блаженной тиши,
Стар и млад по напутствиям предков великих живет.
Настроение «Записей прекрасных снов» перекликается с «Воспоминаниями о прошлом», стихотворением, написанным Ду Фу в 764 г. (на второй год после окончания восстания Ань Лушаня[51]). В период правления династии, при которой жил Ду Фу, от правления под девизом Чжэньгуань[52] до эпохи У Цзэтянь[53] и далее до «золотого века» Кайюань[54], более 120 лет мира и надлежащего управления не привели к бедности под демографическим давлением. Разве это не результат быстрого роста промышленности и торговли? Ли Гэфэй[55] с болью в сердце вспоминал о процветании тех лет в трактате «Пишу после “Хроник знаменитых садов Лояна”»:
[В годы] между [правлением под девизом] Чжэньгуань и [правлением под девизом] Кайюань сановники и вельможи, родня и свойственники государя возвели в восточной столице тысячу с лишним подворий и особняков. Когда все они бежали от смуты, наступили лишения Пяти династий[56], здешние пруды и бамбуковые рощи вытоптали воины и разрушили военные повозки, [всё здесь] легло в руинах. Высокие павильоны и широкие башни сгорели в огне, превратившись в пепел, погибли вместе с [династией] Тан, не оставив никаких следов.
Нет ничего нового под солнцем. Сизиф закатывал валун в гору больше трех раз. И каждый раз, видя хоромы знати, пирующих гостей, наблюдал, как его хоромы рушатся «и камни падают на девственно-чистую землю».
С глобальной точки зрения экономический упадок хеттской и микенской цивилизаций и древней Римской империи имеет мало общего с демографическим давлением, но тесно связан с потерей способности режима править — и дело не в том, что стало слишком много налогов, а в том, что власть захватили влиятельная элита и прочие самодуры, государство недобирало налогов и от этого пришло в упадок.
После разрушения этих цивилизаций уровень общественного развития и доход на душу населения в регионе упали даже до более низких показателей, чем до их начала. Достаточно взглянуть на древнюю Римскую империю как на начало и канун промышленной революции, как на конец, и покажется, что мировая экономика вообще не достигла прогресса с точки зрения дохода на душу населения. Это создало у Мальтуса иллюзию: доход на душу населения остается в основном постоянным.
Эта иллюзия также проявилась в обработке данных Мэддисоном. В последнем столбце табл. 4.1 он использует цифры, которые сам же и предположил, для расчета среднегодовых темпов роста мирового ВВП. Вплоть до 1820 г. цифры не превышали одной тысячной, что было далеко от среднегодового темпа роста 1–2% за последние 200 лет. Этот контраст создал ложное впечатление: почти все экономисты рассматривают мальтузианскую ловушку как стагнацию роста, игнорируя возможность его прерывания.
Что такое прерывание роста? Возьмем, например, «Записки о коллекции книг из горной обители господина Ли». По словам Су Ши, примерно за два поколения (около 50 лет) случился переход от «желали раздобыть “Ши цзи” и “Ханьшу”, но не могли» до «продают книги сотен ученых, каждый день тысячи сочинений»; это как если бы Китай из 1978 г. шагнул в 2000-й. За эти 22 года доход на душу населения в Китае увеличился более чем в 6 раз. Даже если дать династии Сун скидку в 2,5 раза, за полвека доход на душу населения увеличился только в 4 раза, а среднегодовые темпы роста по-прежнему были чуть выше 2%.
Если мы будем консервативнее и предположим, что доход на душу населения во времена династии Северная Сун увеличился только втрое, то среднегодовые темпы роста достигнут 1,4%, что сопоставимо с показателями большинства стран в индустриальную эпоху. В рамках традиционной мальтузианской теории невозможно вообразить, чтобы в доиндустриальном обществе доход на душу населения рос со скоростью 2% в год в течение полувека, поскольку мальтузианцы считают, что все товары, кроме входящих в базовый рацион, можно игнорировать, а учетвериться базовый рацион не может, — а следовательно, и доход на душу населения. Но эта возможность разумна в рамках двухсекторной модели даже при предельно консервативной оценке.
Конечно, приведенные выше расчеты — всего лишь мысленный эксперимент, и фактические темпы роста могут быть выше или ниже, но они напоминают нам, что в истории на самом деле есть такая возможность: основная проблема сельскохозяйственной эпохи не в том, что темпы роста не могут идти в ногу с индустриальной эпохой (загрязнение медью в Риме и во времена династии Сун до своего пика росло не намного медленнее, чем в начале промышленной революции), но процесс его роста всегда прерывается, и это сводило предыдущие экономические достижения на нет.
Была ли долговременная ловушка бедности в доиндустриальную эпоху результатом застоя в экономическом росте или продуктом его прерывания? Я склоняюсь к прерыванию, поскольку все текущие данные, подтверждающие теорию застоя, согласуются с теорией прерывания, но данные, подтверждающие теорию прерывания, противоречат теории застоя.
Я согласен с тем, что эта точка зрения слишком отличается от традиционного понимания экономической истории и какое-то время ее будет трудно принять. Но посмотрите с другой стороны: если исходить из теории полезных продуктов, не будет ли традиционное понимание еще более невероятным? Полезных продуктов почти не существует, с какой стати? В отсутствие данных историческое понимание почти полностью зависит от теоретических построений. Теперь, когда у нас есть новая теоретическая основа и мы подтвердили ее превосходство, мы имеем базу для раскрепощения нашего разума и поиска истины с опорой на факты. Пора прояснить, какие из первоначальных убеждений базировались на достоверных доказательствах, а какие мы вообразили на основе теории.
Но у стагнации до сих пор есть одно преимущество: за ней стоит мальтузианская теория, объясняющая долгосрочную ловушку бедности. Люди всё еще верят в теорию стагнации и не исследуют возможность прерывания роста, и это происходит из-за отсутствия новой теории, которая могла бы заменить традиционное объяснение. Проясним: почему замедляется экономический рост? Какая сила управляет сизифовой судьбой человеческой цивилизации? Начиная со следующей главы мы попытаемся разгадать эту тайну и разрушить последнее оставшееся преимущество традиционного взгляда на историю. Ключ к решению загадки по-прежнему лежит в, казалось бы, простой модели, состоящей из двух частей.
• Ловушка долгосрочной бедности все еще существует. Однако описание Древнего мира в терминах мальтузианской стагнации роста недостаточно.
• Доход на душу населения резко колеблется в зависимости от взлета и падения цивилизаций, подобно тому как Сизиф толкает камень на гору только для того, чтобы увидеть, как он снова и снова скатывается вниз. Мальтузианская ловушка по своей форме также представляет собой ловушку Сизифа.
• Важнее всего выяснить, почему рост прерывается, затухает и имеет тенденцию к сокращению, а не распространению.