Путеводитель
Теория полезных продуктов, рассмотренная в предыдущей главе, не только расширяет сравнительный статический анализ традиционной модели с одномерного до трехмерного, но и выявляет загадку сбалансированного роста. Реальная ли это проблема или надуманная? Ответ зависит от того, обоснованы ли допущения теории полезных продуктов. Какие предположения делаются в ее рамках? Чем она отличается от традиционной односекторной модели? Необходимо ли введение новых секторов? Процесс решения этих вопросов был подобен написанию детективного романа. По ходу раскрытия улик выяснилось, что «виновником» оказался биологический принцип. Он не только заложил прочную основу для двух секторов, но и предвосхитил теорию этнического отбора, которая будет изложена позже.
При ознакомлении с предыдущей главой у некоторых читателей, возможно, возникли смутные сомнения.
Во-первых, в экономике существует бесконечное множество способов классификации продуктов. Если бы секторы разделяли ради самого разделения, подготовленный экономист мог бы придумать более дюжины способов построения «двухсекторной мальтузианской модели» за день[32]. Почему же за критерий разделения взят только предельный коэффициент эффективности?
Во-вторых, даже если двухсекторная модель, описанная в этой книге, приводит к некоторым свежим выводам, какая же к этому не ведет? Мальтузианскую модель критикуют за искажение фактов теорией, но и любая другая модель упрощает реальность. Всякое упрощение искажает картину. Тогда почему новая модель оказалась сильнее старой?
В данной главе я отвечу на эти вопросы. За ними на самом деле стоит биологический принцип. Дальнейшие логические рассуждения будут колоритны; надеюсь, читатели смогут не торопиться и тщательно пережевывать пищу для размышлений.
Почему теория полезных продуктов приходит к выводам, отличным от традиционной модели? Из какого предположения вытекает это различие?
Взгляните на рис. 3.1. В предыдущих двухсекторных моделях мы всегда предполагали, что линия баланса численности населения пересекает кривую безразличия. Что произойдет, если мы изменим эту гипотезу?
Рис. 3.1. Ситуация, когда линия равновесия численности населения совпадает с кривой безразличия
Теперь у нас есть линия равновесия населения, совпадающая с кривой безразличия. Тогда, если в секторе полезных продуктов произойдет технологический прогресс, экономика перейдет от точки E к E’ (рис. 3.1, а), а E’ окажется на правой стороне линии баланса численности населения, в результате население будет увеличиваться, при этом граница производственных возможностей станет сужаться до тех пор, пока экономика не остановится на уровне E’’ (рис. 3.1, б).
Точка E’’ находится на линии баланса численности населения, которая оказывается кривой безразличия, где расположена точка E — начальное положение экономики. Полезность любых двух точек на кривой безразличия одинакова, поэтому, хотя E’’ и E на разных позициях, соответствующие им уровни полезности на душу населения равны. Можно увидеть, что до тех пор, пока линия баланса численности совпадает с кривой безразличия, благосостояние останется неизменным в долгосрочной перспективе, даже если изменится структура производства.
И в этом нет ничего необычного. Когда линия баланса населения совпадает с кривой безразличия, предельные коэффициенты эффективности выживания двух продуктов равны, и, естественно, невозможно говорить о том, какой из них будет полезным, а какой — для выживания. Двухсекторная модель перерождается в односекторную.
Итак, выбор модели зависит от того, пересекаются ли линия равновесия населения и кривая безразличия. Должны ли они пересечься? С практической точки зрения это более разумно, чем совмещение. Может ли предельный коэффициент эффективности выживания быть одинаковым у картофеля, говядины и бриллиантов?
Однако кривые безразличия в экономике также называются кривыми равной полезности. Линия баланса численности населения на самом деле оказывается одной из бесчисленных кривых равных темпов прироста: каждая кривая равной скорости роста популяции соответствует определенной скорости роста популяции, а линия популяционного равновесия соответствует скорости роста популяции, равной нулю. В биологии скорость роста популяции — функция приспособленности, а приспособленность — мера относительной способности организмов выживать и размножаться. Следовательно, мы также можем рассматривать линию баланса численности населения как кривую равновесной приспособленности. На ней биологическая адаптивность, обеспечиваемая каждой точкой потребления, будет одинакова.
Пересечение кривых равной полезности и равной адаптивности означает, что существует противоречие между человеческими желаниями и предпочтениями и стремлением к выживанию и размножению. Есть ли оно на самом деле? Конечно да. Возьмем, например, употребление сладостей. Гены тянут людей к сладкому: изначально это было связано с тем, что оно содержит ценные калории. В древних обществах, не богатых на сладкое, чем сильнее люди любили его, тем больше было шансов выжить и размножиться. Однако в современном обществе сладостей очень много, и скорость эволюции не поспевает за темпами социального развития. Люди, любящие сладкое, склонны набирать вес, болеть и не находят себе партнера. В современном обществе существует противоречие между двумя целями: максимизацией полезности и максимизацией воспроизводства.
Но даже если найдутся сотни примеров таких противоречий, они не смогут изменить того, что человеческие предпочтения в итоге оказываются продуктом эволюции. Каждый из нас — всего лишь средство для репликации генов. Наши вкусы, эстетика, интересы и хобби в основном направлены на выполнение функций выживания и размножения. Даже при наличии генетических мутаций, индивидуальных различий, культурного влияния и задержек эволюции вроде пристрастий сладкоежек, эти факторы — всего лишь небольшие погрешности по сравнению с подавляющим доминированием репродуктивной максимизации над системой предпочтений.
Если эта логика верна, пересечение кривых равной полезности и равной адаптивности пренебрежимо мало (если вообще существует): двухсекторная модель кажется разумной, но с биологической точки зрения один сектор уже оказывается достаточно совершенной аппроксимацией. Хотя Мальтус никогда не учитывал это условие, он был прав, просто игнорируя сектор, который был необязателен в биологическом смысле. Итак, возьмем β = 0. Даже при отсутствии сбалансированного роста gB — gA > 0 долгосрочный темп увеличения благосостояния на душу населения gU = β(gB — gA) также будет равен 0, верно?
Я развязал этот узел во время прогулки по лесам Мьюра. Моя альма-матер, Калифорнийский университет в Беркли, расположена на восточном берегу залива Сан-Франциско, напротив одноименного города на юго-западном берегу. Леса Мьюра находятся на полуострове на севере залива, напротив знаменитого моста Золотые Ворота. Самая известная вещь в этом раю земном — береговое красное дерево (секвойя), самый высокий вид в мире, достигающий более 100 м. В лесах Мьюра полно таких монстров, стволы которых упираются в небо, а расстояние между деревьями часто доходит до 20 м. Поскольку кроны блокируют солнечный свет, в промежутках между секвойями растет мало кустарников: часто там только голая земля или мох.
Гуляя по лесу, я вспомнил одно утверждение: деревья вырастают такими высокими, потому что у них нет выбора. Они конкурируют за солнечный свет. Низким его не достанется, им приходится расти наперегонки, потребляя питательные вещества, которые можно было бы пустить на борьбу с вредителями и болезнями или производства потомства.
Это очень похоже на «дилемму заключенного» в теории игр: полиция ловит двух подозреваемых в преступлении, но у нее нет достаточных доказательств для привлечения их к ответственности, поэтому их допрашивают в двух разных местах. Если ни один из них не признается, их освободят через несколько дней. Полиция проявляет снисхождение и дает им шанс признаться: если один сознается, а другой нет, то первый будет тут же освобожден, а второй попадет в тюрьму на три года; если признаются оба, каждый получит по два года. Для обоих подозреваемых, если обещания полиции правдивы, лучшим сценарием, конечно, станет молчание, и они будут освобождены после некоторого срока под стражей. Однако «признание» оказывается для каждого доминирующей стратегией: независимо от действий другого и от репутации в уголовной среде это лучшая стратегия реагирования. Поэтому теория игр предсказывает, что конечным результатом будет признание обоих. Дерево думает точно так же. Можно позаимствовать логику «дилеммы заключенного» и нарисовать игровую матрицу секвойи (табл. 3.1).
Таблица 3.1. «Дилемма заключенного» для дерева
Каждое из двух деревьев решает, расти ли ему высоким. Из указанных в таблице чисел слева — выгода дерева A в соответствующей ситуации, а справа — выгода дерева B. Хотя вариант, когда ни одно из деревьев не вырастет высоким, максимально выгоден обоим, каждое из них выберет рост и попадет в ситуацию с наименьшей общей выгодой (выгода в данном случае — возможность дерева распространять свои гены).
В тот день в лесу я вдруг понял: разве высота не полезный продукт для дерева? Чтобы добиться роста, они отказались от плотности популяции и достигли того, к чему стремились, — увеличили свой рост. Стремление к высоте, конечно, определяется генами дерева, необходимыми для выживания и размножения. Но причина, по которой секвоя может вырасти такой высокой и на первый взгляд преодолевает мальтузианскую ловушку растительной формы, не в том, что ее стремление отклоняется от адаптивности, а в том, что индивидуальная адаптивность превосходит коллективную: все ресурсы, которые могли бы быть использованы для увеличения плотности леса, используются для роста вверх.
Линия баланса численности населения в двухсекторной модели явно означает, что темпы прироста всей этнической группы на ней равны нулю. Это действительно кривая равной адаптивности, но не индивида, а всей этнической группы, это «кривая равной популяционной адаптивности. В биологии так называемая система предпочтений служит выживанию и воспроизводству, причем именно особей, поэтому кривая безразличия лишь близка к кривой равной индивидуальной приспособленности.
Пересечение линии баланса населения и кривой безразличия указывает на несоответствие между приспособленностью популяции и приспособленностью особи, или конфликт интересов выживания и воспроизводства между популяцией и особью (рис. 3.2). Пока между группой и индивидами существуют конфликты репродуктивных интересов, линия демографического равновесия и кривая безразличия будут пересекаться. Чем интенсивнее конкуренция между группой и индивидом, тем больше степень совпадения, тем более заметна полезность и тем более ценной будет модель из двух частей.
Рис. 3.2. Конфликт репродуктивных интересов между особью и группой
Причина, по которой я когда-то оказался в тупике, заключалась в том, что я небрежно понимал линию баланса населения как кривую равной адаптивности, игнорируя различие между групповой и индивидуальной пригодностью. Как только я признал его существование, возник следующий вопрос: есть ли противоречие в репродуктивных интересах между группой и отдельными людьми и насколько оно велико?
Репродуктивные конфликты между группой и индивидами включают множество аспектов. Самым важным и интересным из них, вероятно, остается конфликт в половом отборе внутри группы. Он распространен у животных, размножающихся половым путем. На примерах из животного мира мы можем углубить наше понимание человеческого общества.
Возьмем самый популярный пример — павлина. У самца длинный хвост, который можно раскрыть, но для выживания он оказывается самой что ни на есть «инвалидностью». Хвост потребляет энергию и затрудняет движения птицы, увеличивая риск стать жертвой естественных врагов. Несмотря на это, павлины-самцы по-прежнему соревнуются за то, чтобы обзавестись длинными хвостами, поскольку те привлекают самок к спариванию. Почему же самки любят «выходить замуж» за самцов-«инвалидов»? Конечно, они не хотят, чтобы «мужья» пораньше отошли в мир иной, но есть две другие причины, большая и маленькая. Сначала поговорим о меньшей: «отправке сигналов».
Для разных самцов павлинов выращивание хвоста требует различных затрат. Слабым и больным трудно отрастить хороший хвост, яркий и эффектный — особенность «выдающихся мужчин». Самка надеется выйти за «выдающегося мужчину», чтобы передать детям отличные гены. Однако генетическое превосходство невозможно наблюдать напрямую, поэтому самкам приходится за критерий отбора брать длину хвоста. Это брачная реклама: «Смотри, я настолько силен, что могу отрастить такой красивый хвост. Я даже смею носить его повсюду, не боясь естественных врагов». Биологи и экономисты называют эти внешние особенности «сигналами».
Могут ли самцы обсудить переход на короткие хвосты в качестве сигнала? Разве нельзя специально сделать хвост короче, чем у других? Нет. Если короткий хвост более привлекателен для противоположного пола, слабые самцы могут притвориться сильными. Чтобы один и тот же признак стал сигналом, он должен помогать различать доминирующих и слабых индивидов, и обладателю сигнала придется заплатить цену, соразмерную статусу. Однако трата ресурсов на эти сигналы снижает адаптивность всей популяции и ее плотность, поэтому раскрытие хвоста для павлина также становится «дилеммой заключенного».
Такой вид конкуренции среди павлинов называется половым отбором, и это еще одна важная сила, влияющая на видовые признаки. Дарвин предложил эту концепцию, когда написал «Происхождение видов». Он утверждал, что половой отбор часто представляет собой борьбу между представителями одного пола, в результате проигравший не умирает, а оставляет меньше потомства или вовсе не оставляет его.
Помимо внешности, для привлечения партнеров у птиц есть и другие способы. Процесс ухаживания самца шалашника включает строительство впечатляющего гнезда седловидной формы. Оно предназначено только для демонстрации. Как только «смотрины» пройдут успешно, самец построит еще одно любовное гнездо. Когда самка шалашника выбирает себе пару, она летит в «демонстрационный домик» и наблюдает за танцем самца. Только удовлетворившись танцевальными и строительными навыками, самка выберет его, иначе она немедленно улетит, чтобы успеть на следующие «смотрины». Что еще интереснее, в разных регионах у самцов разная культура. Шалашник украшает свой «демонстрационный домик» всякими предметами. Где-то популярны перья, где-то — галька, а где-то — синие предметы, поэтому шалашник стал коллекционером крышечек от бутылок из-под пепси-колы. Для него это полезные продукты.
Есть два способа передачи сигналов при половом отборе. В первом случае самец напрямую привлекает самку. Сигналы, используемые в этой ситуации, призваны радовать глаза (и уши) противоположного пола. Эти перья и крапинки также очень красивы и в глазах людей, отчего они часто убивают законного владельца, чтобы привлечь противоположный пол. Другой способ заключается в том, что самцы сначала побеждают ряд противников, а затем на арене появляются самки и самцы распределяют половые ресурсы в соответствии с занятыми по итогам сражений местами. Большинство сигналов в этом случае предназначены для провокации и борьбы: это рога оленя, длинные шпоры на лапах петуха и мандибулы у жуков. Такое оружие обычно выглядит гипертрофированным и предназначено для «покорения противника без боя».
Люди не исключение. Читать стихи, чтобы прославиться в борделе, — первая стратегия; рискуя жизнью, состязаться в винопитии, — вторая. Что касается самцов человека, то миллионы лет эволюции научили их гибко переключаться между двумя конкурентными стратегиями. В саду Роскошных зрелищ[33], где женщин гораздо больше, чем мужчин, они пойдут по пути Цзя Баоюя: будут петь ветру, играть с луной, проявлять добросердечие и бережно относиться к женщинам. Оказавшись же на горе Шуйбо Ляншань[34], они станут шуметь, галдеть и ввязываться в любые опасные авантюры.
Что касается «сигналов» в человеческом обществе, выдающийся экономист Торстейн Веблен 100 лет назад предложил концепцию демонстративного потребления в «Теории праздного класса». Чтобы завоевать и сохранить уважение других, недостаточно иметь богатство и власть. Их нужно демонстрировать и подтверждать.
Люди тратят много ресурсов на демонстративное потребление, чтобы показать другим свои богатство и статус, отпугнуть представителей своего пола, привлечь представителей противоположного и увеличить свои шансы на спаривание и размножение. Подобно павлиньему хвосту, чтобы продукт стал опорой для демонстративного потребления, он должен эффективно использоваться для дифференциации между имущими и неимущими. Веблен привел в пример длинные юбки. Сами по себе они необязательно красивее коротких юбок и брюк, но в поле в такой не поработаешь. Именно потому, что они неудобны для работы, они передают послание: «Я настолько богата, что мне не нужно работать в поле». А если в обществе красивыми считаются брюки и короткие юбки и девушки из бедных семей также могут носить их, не будет способа отличить богатую владелицу от бедной, поэтому брюки и короткие юбки не могут стать предметом демонстративного потребления. Та же логика применима к длинным ногтям, длинным волосам, слишком утягивающей одежде, которая когда-то была популярна у европейских женщин (из-за корсетов было трудно сделать глубокий вдох), и нефритовым браслетам, которые до сих пор популярны среди современных китаянок (они хрупкие и быстро изнашиваются). У всех этих модных веяний есть кое-что общее: они мешают физическому труду. Именно таким «членовредительством и самоограничением» благородная дама отличается от девушек из бедной семьи.
Сигнал о презрении к бедным и любви к богатым также отражается в предпочтении цвета кожи. В древние времена европейские женщины считали красивой белую кожу и при помощи косметики добивались эффекта, словно в лице нет ни кровинки, а в наши дни красивой считается кожа пшеничного цвета. За сменой моды стоит прежняя логика демонстративного потребления. В прошлом красотой считалась белизна: светлый цвет лица означал, что человек живет в помещении и ему не нужно работать на открытом воздухе, на ветру и солнце. В наши дни красивой считается более смуглая кожа: это означает, что у человека есть много времени для веселья на свежем воздухе, он свободен от тяжелой работы. Идти на риск заболеть раком кожи на пляже, чтобы погреться на солнышке, нужно не столько ради удовольствия, сколько ради того, чтобы наверстать упущенное в офисе.
Демонстративное потребление пропитало человеческое общество. В развивающихся странах богатые носят золото и серебро и покупают дизайнерские сумки. Имущий класс в развитых странах больше не может демонстрировать свое богатство с помощью продуктов этого ценового диапазона, они могут рассчитывать только на яхты, морскую рыбалку, аукционы произведений искусства и вечеринки во внутреннем дворе, чтобы продемонстрировать свою праздность и подчеркнуть индивидуальность. Люди все время находятся среди мишуры.
Хотя эти способы хвастовства и уменьшают плотность группы, они не будут стоить индивиду жизни. Но мир полон чудес. Джаред Даймонд в книге «Третий шимпанзе»[35] упомянул, что в одном африканском племени в рамках обряда инициации юноша должен был построить высокую башенку, свить веревку, а затем, во время обряда, залезть на верхушку башенки, закрепить один конец веревки наверху, а другим обмотать лодыжку, затем спрыгнуть с башни вниз головой и макушкой оказаться ближе всех к земле [Даймонд, 2013]. Это можно считать шедевром культуры полового отбора человека: он одновременно проверяет мудрость, умение и смелость, что намного информативнее видеоролика на шоу знакомств.
Приведя так много примеров, я хочу показать, что человеческое общество инвестирует много ресурсов в деятельность, которая бесполезна или даже вредна для коллективного выживания и воспроизводства. Причина, по которой эти виды деятельности существуют, заключается в том, что отдельные люди могут получать от них удовлетворение. Такое предпочтение не было устранено естественным отбором, поскольку оно помогает особям получить больше возможностей для спаривания и оставить больше потомства, чем конкурентам того же пола. Полезные продукты — не стопроцентный продукт полового отбора, но последний объясняет большинство из них.
Некоторые читатели скептически отнесутся к идее объяснять полезность через половой отбор. Можно ли избавить от оценки по таким критериям литературу, искусство и науку? Неужели ученые проводят исследования, писатели и художники пишут, а музыканты выступают только с целью запугать представителей своего пола и соблазнить противоположный? И у меня возникли такие же вопросы.
Если наука, живопись и музыка нужны людям, только чтобы продемонстрировать свою способность зарабатывать на брачном рынке, то почему ученые, писатели, художники и музыканты настолько бедны? Неужели эти профессии снижают их способность содержать семью? Если вышеупомянутые культурные мероприятия просто раскрытие павлиньего хвоста во время ухаживания, разве не должны писатели и художники после женитьбы отказаться от творчества и посвятить себя более прибыльным занятиям? Почему они продолжают писать даже после того, как нашли спутника жизни, и те иногда в гневе уходят от них из-за чрезмерной увлеченности супругов?
Ответ на этот вопрос имеет три уровня. Во-первых, есть и другие механизмы, способствующие творческой деятельности человека, и половой отбор лишь один из стимулов. Во-вторых, действие с точки зрения эффекта помогает соблазнить противоположный пол и не требует от сторон формирования субъективного представления о том, как его соблазнять. Под контролем генов творчество музыканта привлекает противоположный пол, и их цель достигается. Чистота помыслов самого музыканта на результат не влияет.
Но эти два пункта — пустяковые банальности по сравнению с третьим, о котором я хочу рассказать. На самом деле упомянутый выше «сигнальный» механизм — это лишь небольшая часть полового отбора. Многочисленность полезных продуктов в биологическом мире и человеческой культуре в основном зависит от другого механизма — «фишеровского убегания» (Fisherian Runaway). Он был предложен Рональдом Фишером, специалистом в области генетической биологии начала ХХ в. При вышедшем из-под контроля механизме полового отбора демонстративные характеристики, изначально появившиеся под влиянием «сигнального» механизма, выйдут из-под контроля в результате процесса положительной обратной связи. Он так же ценен для нашего понимания человеческой культуры, как и теория «сигналов», и заслуживает подробного объяснения.
Например, сигнальный механизм впервые выявил талант к исполнительству у мужчин, а женщин заставил любить музыкально одаренных представителей противоположного пола. Причина может крыться только в том, что мужчины, которые хорошо музицируют, более чувствительны к звуковым частотам. У них будет преимущество на охоте — и так талант к игре стал сигналом охотничьего таланта. Если бы эволюция остановилась на этой «сигнальной» стадии, то, говоря о том, что падким на искусство девушкам нравится музыка, мы бы знали, что на самом деле они хотят здоровенный кусок мяса, и речь о музыкальных способностях человечества уже больше не шла бы.
Но в это время вышедший из-под контроля механизм начинает брать верх. Теперь, учитывая, что другие падкие на искусство девушки из-за мяса предпочитают мужчин с музыкальными талантами, для женщины ее стремление к таким представителям противоположного пола имеет еще одну ценность: сын, рожденный от такого мужчины, будет более популярен на брачном рынке. Следовательно, чем больше другие женщины в популяции любят музыкантов, тем более музыкант достоин ее любви. Ген любви к музыкантам самоусиливается с обеих сторон — поскольку молодые женщины всё больше любят музыкантов, их талант становится еще более важным для мужчин. Естественный отбор делает музыкальные таланты мужчин всё выше. Со временем они становятся всё более музыкально одаренными, а женщины — всё более придирчивыми к музыкальным талантам.
Ядро этой логики — взаимное усиление женских предпочтений в отношении партнера, а причина в том, что она надеется родить сына, которому будет легко найти жену, поэтому теорию Фишера также называют теорией «сексуального сына». Название придумано для удобства объяснения, но на самом деле с дочерьми дела обстоят точно так же. Человеческие дети не способны выживать самостоятельно; необходимо, чтобы энергию в их воспитание вложили оба родителя. Возникающие в результате культура и системы, такие как институт семьи, требуют от мужчин брать на себя серьезную ответственность в отношениях между полами. Таким образом, пока женщины выбирают мужчин, те выбирают женщин. Просто они меньше вкладывают в воспитание детей и не так строги к женщинам. Но все же придирчивость работает в обе стороны, поэтому эволюция привела к тому, что мужчинам тоже нравятся музыкально одаренные женщины и те обладают талантами, которые не уступают мужским. Вышедший из-под контроля половой отбор в итоге привел к появлению такой выдающейся пары, как Шуманы. За хвостом павлина и упомянутым выше гнездовым поведением шалашника скрываются эффекты неконтролируемого полового отбора.
Первоначально я знал только о «сигнальном» механизме, поэтому все еще скептически относился к использованию полового отбора для объяснения полезных продуктов. Механизм неконтролируемого полового отбора Фишера развеял мои сомнения. Поэтому я убежден, что существует непримиримое противоречие между репродуктивными интересами индивидов и группы; линия баланса населения и кривая безразличия пересекаются под очень большим углом; сектор полезных продуктов нельзя игнорировать; в модели, разделенной на два сектора в соответствии с коэффициентом предельной эффективности, действительно больше смысла, чем в традиционной односекторной.
Традиционная мальтузианская теория — всего лишь особый случай, и она опирается на неявное допущение, которое необходимо установить. Оно никогда ранее не подвергалось сомнению. Мальтус не упоминал об этом в «Опыте закона о народонаселении», и эта гипотеза не появлялась в соответствующей литературе по экономике и демографии.
Это неявное допущение, которое, кажется, не имеет ничего общего с мальтузианской теорией, заключается в том, что между индивидами и коллективами не существует противоречия в репродуктивных интересах. Благодаря этому Мальтус смог свести двухсекторный мир в один сектор. Кажется, что мальтузианской модели относительно соответствуют только рабочие муравьи в сообществе. Сами они непосредственно не производят следующее поколение, поэтому среди них нет демонстративного потребления и ревности (между рабочими муравьями и королевой конфликты все же существуют). Однако рабочие муравьи бесплодны, и даже если гипотеза односекторности выполняется, мальтузианский механизм применить невозможно. А пока у человека есть функция воспроизводства, интриги вокруг репродуктивной конкуренции никогда не закончатся, что отражается в существовании сектора полезных продуктов в материальной цивилизации.
С точки зрения коллективной адаптивности существование полезных продуктов представляет собой «дилемму заключенного»: каждый должен заплатить цену, чтобы оказаться на арене полового отбора. Однако с точки зрения благосостояния выживших полезные продукты становятся и благословением, и проклятием. Без этой «дилеммы заключенного» наш мир был бы скучным и унылым. Без музыки, искусства, науки и литературы люди бы только искали личной выгоды, совсем как свиньи и собаки, умеющие только есть; точнее, им было бы далеко даже до животных.
Все, чем мы дорожим в этом мире, что мы называем цивилизацией, происходит из-за репродуктивной борьбы. Она, по-видимому, усугубляет бремя жизни, но на самом деле расплачиваются те, кто должен был родиться, но не родился, и те, кто мог не умирать, но умер. Мертвые уже мертвы, а живые радостно прожигают жизнь. Как сказал Джордж Акерлоф, полезные продукты бесплатны.
Экономисты считают своим долгом изучать благосостояние человечества. Но где же его источник? Двухсекторная модель дает неожиданный ответ: оно коренится в репродуктивной борьбе между индивидами[36]. Проявление благосостояния — всего лишь средство индивидуальной борьбы. Роскошная одежда и красивые дома созданы только для романтической любви, чтобы гены могли передаваться будущим поколениям.
Мы нашли биологическую основу полезных продуктов. Какова же их доля в древней экономике?
Вопрос сформулирован недостаточно точно. Полезность — понятие относительное. Говядина — полезный продукт по сравнению с картофелем, но продукт для выживания по сравнению с бриллиантами. Однако если нам достаточно интуитивного понимания степени полезности в сельскохозяйственном обществе, этот вопрос остается целесообразным. Следующее открытие может обеспечить такое интуитивное понимание.
Когда экономисты проверяют мальтузианскую теорию, они обычно используют эконометрическую регрессию, чтобы увидеть, насколько реальный доход на душу может объяснить уровень рождаемости, смертности или темпы роста населения. Под реальным понимается номинальный доход на душу населения, разделенный на индекс цен — а тот включает широкий спектр товаров.
Я внес небольшое изменение. Я использовал индекс цен на отдельные продукты или секторы экономики для определения номинального дохода на душу населения. Например, если я разделю доход на душу населения на цену говядины, то получу реальный доход, измеренный покупательной способностью говядины: сколько человек может приобрести, если использует весь свой средний доход на говядину. Реальный доход на душу населения в этом подсекторе можно использовать для сравнения «коэффициента эффективности» в разных секторах производства. Когда продуктивность говядины повышается, цены на нее снижаются, а покупательная способность увеличивается. Наблюдая за изменениями рождаемости и смертности в зависимости от покупательной способности на говядину, мы можем видеть, насколько та относится к продуктам для выживания.
Профессор Кларк собрал данные о ценах и номинальном заработке рабочих в основных промышленных секторах Великобритании за три столетия до 1800 г. Годовой ряд реального заработка, полученный на основе его данных, не имеет тенденции к увеличению в течение 300 лет, поэтому британское общество в этот период рассматривается как классический случай мальтузианского. В этот период продукция животноводства и растениеводства составляла равные доли в ВВП Великобритании.
С помощью эконометрической регрессии я обнаружил, что при увеличении покупательной способности продуктов животноводства изменение темпов роста населения меньше, чем при увеличении покупательной способности сельскохозяйственных культур, и эта разница огромна. Это подтверждает гипотезу двух секторов, указывая на то, что в Великобритании в то время продукты животноводства были полезными по сравнению с сельскохозяйственными.
Что до последних, профессор Кларк также располагает индексами цен на различные зерновые культуры, такие как ячмень, овес и пшеница. Из них ячмень и овес были основными продуктами питания низших классов Британии того времени: бедняки готовили из них кашу, а богатые ели пшеничный хлеб. Итак, я сравнил соотношение запасов и эффективности ячменя, овса и пшеницы. Хотя производственная стоимость ячменя и овса намного меньше, чем у пшеницы, я выяснил, что покупательная способность на ячмень и овес гораздо сильнее влияет на рост населения, чем у пшеницы. Поэтому среди сельскохозяйственных культур ячмень и овес — скорее продукты для выживания.
Меня особенно поразил тот факт, что покупательная способность ячменя и овса почти полностью объясняет влияние реальной заработной платы на темпы роста населения, хотя на них приходится всего около 10% ВВП Великобритании: когда я подставляю покупательную способность ячменя и овса в уравнение регрессии, объясняющая способность реальной заработной платы в отношении роста населения полностью исчезает и перестает быть значимой, тогда как покупательная способность продукции животноводства никак не влияет на объясняющую способность реальной заработной платы[37].
Судя по результатам этих измерений, хотя Великобритания с 1500 по 1800 г. считалась типичным мальтузианским обществом, мальтузианский эффект в основном ограничивался сектором, на долю которого приходилось лишь 10% экономики. Остальные 90%, включая пшеницу, говядину, свечи, одежду, постройки и т. д., оказывали минимальное предельное влияние на рост населения. Если бы технологический прогресс произошел в этих 90%, больше бедных людей смогли бы перейти от потребления каши к хлебу и говядине[38], а благосостояние на душу населения возросло.
В главе 1 я рассказал о наиболее важном сомнении в мальтузианской теории со стороны историков экономики: мальтузианский эффект эмпирически слаб. Ученые выяснили, что из трех составляющих этого эффекта — богатые рожают, бедные умирают, перенаселение ведет к бедности — более значима только последняя, а первые две могут быть то сильнее, то слабее. Особенно слабыми они были в Англии Нового времени, данные по которой наиболее полны. Теория полезных продуктов частично объясняет эту загадку.
Например, в Цзиндэчжэне изобрели более популярный узор для росписи фарфора. Как своего рода технологический прогресс в производстве полезных продуктов, это способствовало росту дохода на душу населения, но экономика увеличилась ненамного. Используя это колебание доходов для оценки мальтузианского эффекта, мы видим, что корреляция между темпами роста населения и доходом на душу недостаточна, что заставляет нас судить о слабом мальтузианском эффекте.
Величина мальтузианского эффекта в эмпирических исследованиях во многом зависит от того, какая часть изменения дохода в выборке приходится на полезные продукты. Первоначально ученые полагали, что они составляют лишь малую часть мальтузианской экономики, поэтому с удовлетворением приравнивали мальтузианский эффект предполагаемого дохода к эффекту продуктов для выживания в биологическом смысле. Но, судя по результатам моих подсчетов, и в мальтузианской экономике, даже если доход на душу населения очень низкий, подавляющее большинство продуктов следует классифицировать как полезные, а продукты для выживания составляют очень малую долю экономики. В этом случае, если волатильность полезных продуктов сопоставима или даже превышает волатильность продуктов для выживания, то очевидно, что большая часть колебаний дохода на душу населения в реальном мире будет связана с изменениями в полезных продуктах. Влияние таких перемен на чистые темпы прироста населения должно быть очень слабым.
Это объясняет загадку слабости мальтузианского эффекта.
Некоторые ученые рассматривают слабость эмпирических эффектов как инструмент для критики мальтузианской теории, что неверно. Конечно, она неверна, но на более глубоком уровне, чем утверждение «Мальтузианского эффекта не существует», поскольку эти эмпирически оцененные мальтузианские эффекты на доход по-настоящему не являются таковыми.
Мальтузианский эффект, которого ожидают ученые, возникает в результате такого мысленного эксперимента: если из общества внезапно исчезнут 10% населения, сколько времени потребуется, чтобы восстановилась половина от пропавшего количества? Это концепция мальтузианского «периода полураспада», предложенная Рональдом Ли. В этом мысленном эксперименте увеличение дохода на душу вызвано исключительно сокращением населения, но на самом деле колебания дохода часто обусловлены другими причинами. Доля полезных продуктов в колебаниях будет явно не такой, как в первом случае, и оценочные параметры станут отклоняться от истинного эффекта. Когда в модели есть только один сектор, ученые не могут выяснить разницу между реальным и расчетным эффектом и смешивают их, что на практике и создает загадку слабого мальтузианского эффекта.
Сделаем шаг назад: даже если кто-то не согласен с этим мысленным экспериментом и настаивает на определении того, что он считает мальтузианским эффектом, его оценка не может отражать его определение.
Например, если ученые хотят исследовать взаимосвязь между силой человеческого тела и мышечной массой, но при этом у них есть только данные о весе и никаких данных о мышцах. В рамках целесообразности они будут оценивать только взаимосвязь между силой и весом — более слабую, чем ожидалось. Эта связь непрочна оттого, что в организме человека есть еще жир, который не увеличивает силу. Если ученые ошибочно посчитают, что жира слишком мало и им можно пренебречь, они будут рассматривать предполагаемую взаимосвязь между силой и весом как взаимосвязь между силой и мускулатурой, оказываясь перед загадкой слабой корреляции. Если бы эти ученые позже утверждали, что хотели оценить именно корреляцию между силой и весом, это было бы понятно, но только если бы все население было одинаково толстым или худым. В ситуации, когда люди бывают и толстые, и худые, а в вашей выборке есть только один человек (Великобритания), на основании данных о наборе и потере веса испытуемого за последние несколько лет вы хотите получить закономерность для всего населения. Будет ли она надежной? В последние годы сила Великобритании оставалась стабильной, а ее вес то увеличивался, то уменьшался. Потому ли, что человеческая сила обычно не имеет ничего общего с мышцами, или изменение веса госпожи Великобритании в основном связано с жиром?
Историки экономики озабочены универсальными законами человеческого общества. Если бы в мире не было полезных продуктов или структура производства в каждом обществе оказалась одинаковой, то мальтузианский эффект дохода, оцененный с использованием данных временных рядов Англии, конечно, имел бы смысл. Но на самом деле структура производства каждого общества «и толстая, и тонкая». Насколько репрезентативно изучение так называемого мальтузианского эффекта в отдельно взятом обществе?
Возьмем оценки относительно передовых экономистов Николаса Крафтса и Теренса Миллса. Они разделили исторический период с середины XVI по середину XIX в. в Англии на три этапа и оценили силу воздействия трех основных компонентов мальтузианского эффекта на каждом из них (табл. 3.2).
Таблица 3.2. Мальтузианский эффект, оцененный Крафтсом и Миллсом (2009) после выделения в истории Великобритании периода Нового времени (информация взята из табл. 7 указанной статьи)
Хотя Крафтс и Миллс заявили, что их самым важным открытием было подтверждение слабости мальтузианского эффекта (его было практически невозможно обнаружить после 1646 г.), странно то, что на начальном этапе, за 105 лет с 1540 по 1645 г., мальтузианский эффект был настолько силен, что его «период полураспада» составил всего 19 лет. А с 1646 по 1799 г. «период полураспада» растянулся бы до 431 года. Мальтузианский эффект может сильно колебаться в пределах одной выборки, так что же произойдет в разных странах с различными обществами?
По мере накопления данных в ближайшие десятилетия в эмпирической литературе о мальтузианском эффекте будет появляться все больше исследований, посвященных другим странам. Мы можем предвидеть, что эта серия исследований покажет множество диаметрально противоположных выводов. В некоторых эффекты будут очевидны, а в некоторых их вовсе не появится. Боюсь, что существуют и случаи обратного мальтузианского эффекта, когда богатые умирают, а бедные живут. Но настоящий мальтузианский эффект — при изобилии продуктов для выживания ты живешь, при недостатке умираешь — тихо скрывается за всеми делами и примерами, никогда не появляясь и не исчезая.
Отталкиваясь от теории полезных продуктов, вот как я понимаю перемены, вызванные мальтузианским эффектом в Англии. С 1540 по 1645 г. изменения в доходе на душу населения, зафиксированные в данных, скорее сводились к колебаниям в продуктах для выживания, а после 1645 г. больше касались полезных продуктов либо колебания продуктов для выживания были сдержаны какими-либо факторами. Это и привело к вышеуказанным результатам.
Историки экономики Морган Келли и Кормак Града считают, что повсеместное облегчение условий жизни людей в соответствии с английским Законом о бедных привело к ослаблению эффекта «бедные умирают» после XVII в. «Только в 1720-х правительство начало активно принуждать приходы к помощи… К концу XVII в. расходы в рамках Закона о бедных составляли 1% от общего национального дохода, чего было достаточно, чтобы обеспечить 5% населения продовольствием, необходимым для выживания… Именно этим можно объяснить окончание чумы в 1660-х» [Kelly, Grаda, 2014].
Конечно, благотворительность не может повлиять на биологические свойства человека и невозможно изменить мальтузианский эффект в биологическом смысле. Каждый по-прежнему будет жить в богатстве и умирать в нищете, продовольственные пайки только чуть облегчат положение. Однако филантропия, которая потребляет всего 1% валового национального дохода, может устранить мальтузианский эффект в масштабах макроданных страны. Действительно ли ученые хотят оценить именно этот эффект, который исчезает при малейшем возмущении? Если бы Закон о бедных действительно привел к исчезновению нуждающихся и последние смогли преодолеть свои трудности благодаря помощи, не стал бы этот инцидент иллюстрацией крайней зависимости благополучия человека от продуктов для выживания?
Чем сильнее истинный мальтузианский эффект, тем слабее оценки ученых. В экстремальных случаях, когда продукты для выживания становятся товарами Гиффена, доход может даже снизиться, а население увеличиться — это эмпирический обратный мальтузианский эффект (см. приложение). С этой точки зрения разве нельзя считать эмпирическую слабость мальтузианского эффекта в рамках двух секторов доказательством его силы в биологическом смысле?
В заключение подытожим ошибки, допущенные в эмпирической литературе.
Во-первых, на основе существующих оценок ученые обычно считают, что мальтузианский эффект слаб. Это неверно. Когда полезные продукты существуют и занимают значительную часть экономики, предполагаемый эффект — не истинно мальтузианский.
Во-вторых, некоторые ученые полагают, будто слабый мальтузианский эффект указывает на то, что мальтузианская теория ошибочна или определенная экономика избавилась от этого эффекта. Это, конечно, тоже неверно, поскольку предпосылка о слабом эффекте неверна.
В-третьих, в академической среде господствует мнение, что, даже если мальтузианский эффект слаб, в долгосрочной перспективе он все равно может завести в ловушку. Это тоже неверно. Идея о том, что капля камень точит, живет лишь в воображении ученых без каких-либо доказательств, а загадка сбалансированного роста уже разгадана. Даже если мальтузианский эффект очень силен, его недостаточно, чтобы создать мальтузианскую ловушку.
Но мы не можем отрицать ценность этого направления эмпирической литературы. Любая оценка в эконометрике, независимо от ее качества, безусловно, что-то показывает. Однако это не обязательно то, что исследователи хотят оценить. Если посмотреть на это с другой точки зрения, разве слабый эмпирический эффект не напоминает нам о существовании и важности сектора полезных продуктов? Это тоже основная идея данной главы.
• Коренная причина различия между двухсекторной и односекторной моделями в том, что двухсекторная предполагает противоречие в репродуктивных интересах между индивидами и коллективом, а в односекторной его не существует.
• Мальтузианская односекторная модель — частный случай при предельных допущениях.
• Конфликты репродуктивных интересов между индивидами и коллективом широко проявляются в половом отборе.
• Два разных механизма полового отбора создают гонку «полезных» вооружений среди биологических особей: «сигнальный» механизм и механизм «сексуального сына».
• Конфликт репродуктивных интересов между индивидами и коллективом стал основной причиной появления полезных продуктов. С точки зрения выживания и воспроизводства это своего рода потеря «мертвого груза» в форме «дилеммы заключенного», но с точки зрения экономического благосостояния это благословение, биологическая основа экономического благосостояния.
• При количественной регрессии британское общество в первые три столетия промышленной революции демонстрировало двухсекторные характеристики. Сектор продуктов для выживания, на долю которого приходится лишь около 10% экономики, может объяснить почти весь мальтузианский эффект. Сектор полезных продуктов огромен, важен, его нельзя игнорировать.
• Теория полезных продуктов может объяснить загадку слабости мальтузианского эффекта в эмпирических данных.