Путеводитель
Когда экономисты моделируют систему с внезапными изменениями, чаще всего они ищут положительную обратную связь, с помощью которой выстраивают множественные равновесия, а затем определяют переменную, скрытые изменения в которой запустят равновесный переход. Однако модель системной конкуренции обнаружила новый механизм: изменение роли конкурентного отбора также может привести к системному переходу. Надежен ли этот механизм? Есть ли примеры в реальности?
Да. Более того, примеров так много, что он, вероятно, не уступает множественному равновесию. Эволюционная модель «долгосрочная стабильность — резкие перемены — всеобщий охват», вызванная конкурентным отбором, имеет много взаимосвязанных примеров в палеонтологических открытиях. Современная эволюционная биология называет этот феномен разлома окаменелостей «прерывистым равновесием». Можно ли назвать сходство между моделями прерывистого равновесия и системного отбора поверхностным, или оно имеет более глубокие причины?
В этой главе я поясню, в чем сходство между обогащением и происхождением видов.
К самому небу возносятся горы, рушится с гулом утес на утес. Разве не здорово прогуляться по пещерам и оврагам, а затем пролететь над вершинами и горами, обозревая весь хребет с высоты 10 тыс. м?
Люди всегда думают, что биологическая эволюция стала результатом давления конкурентного отбора, но это не так. Это еще и результат конкурентного ослабления. В литературе по эволюционной биологии упоминается минимум два механизма, которые позволяют конкурентному давлению замедлять, а не ускорять усовершенствование организмов.
Во-первых, когда давление конкурентного отбора слишком велико, дрейф генов ограничен и популяция легко замыкается во фрагментарном пике адаптивности, что затрудняет поиск более высокого глобального пика и переход к нему [Rozen et al., 2008].
Во-вторых, когда давление конкурентного отбора слишком велико, местное население не успевает усвоить гены мигрантов — и те отсеиваются, не в состоянии адаптироваться к местной среде, лишая население возможности рекомбинировать гены и обогатить свой генофонд [Ueda et al., 2017].
Хотя эти два механизма отличаются от принципов системной конкуренции, они сходны. В конкурентной модели я разделяю краткосрочную и долгосрочную адаптивность системных генов. Когда конкуренция слишком интенсивна, преобладает краткосрочная адаптивность. В этих двух биологических механизмах эволюция блокируется, а из-за жесткой конкуренции усиливаются краткосрочные ценности и ограничивается реализация долгосрочных. В первом механизме долгосрочная ценность — размер шага поиска дрейфа генов для достижения глобального пика адаптивности. Во втором — это внешние гены, которые могут принести полезные гетерозиготы. Подобно «афинской системе» в системной конкуренции, все они должны терпеливо ждать, когда смогут проявить свои конкурентные преимущества.
Подавляющее большинство мутантных и чужеродных генов в организмах не имеет эффекта либо препятствуют индивидуальному и коллективному воспроизводству. Те немногие гены, которые в итоге приносят пользу, необязательно действуют с самого начала. Существует высокая вероятность того, что «хорошие» гены будут препятствовать размножению, когда начнут появляться. Необходимо накопить больше мутаций или сделать эти гены полностью гетерозиготными по отношению к другим, прежде чем они смогут проявить свои преимущества. Если естественный отбор будет слишком интенсивным, потенциально хорошие гены будут устранены из-за кратковременной слабости. Следовательно, биологическая эволюция, как и системная, на определенных этапах требует смягчения конкурентной среды, чтобы сложилось определенное разнообразие и как можно больше мутаций и рекомбинаций могли реализовать свой потенциал.
Читателям, изучавшим эволюционную биологию, это, вероятно, напомнит о теории прерывистого равновесия, которая объясняет феномен разломов окаменелостей [Gould, Eldredge, 1972; 1977]. Судя по ископаемым останкам, эволюция биологических видов не всегда идет постепенно. В большинстве случаев морфология вида, отраженная в окаменелостях, резко меняется после периода долгосрочной стабильности. Это явление называется прерывистым равновесием. Морфологические изменения человеческого общества от эпохи Мальтуса до эпохи Солоу также представляют собой процесс неустойчивого равновесия: радикальные изменения происходят после долгосрочной стабильности. Есть ли сходство между ними?
Есть, и не просто поверхностное.
Сначала расскажу о причинах прерывистого равновесия в биологической эволюции. Хотя основная популяция вида, размножающегося половым способом, может занимать несколько экологических ниш, внутри все они связаны друг с другом (иначе в долгосрочной перспективе произойдет репродуктивная изоляция и сформируются новые виды). Благодаря обмену генами внутри популяции вся она находится на одной границе потока генов, а они внутри популяции очень согласованны. Поток генов прочно удерживает эту внутренне связанную популяцию вместе, затрудняя полную адаптацию особей вида к местной среде и даже препятствуя распространению на периферию его среды обитания. Более того, функционирование этой железной цепи зависит от взаимодействия между многими генами в потоке, что затрудняет участие новых мутаций в «уплотненной» генной сети. Следовательно, пока численность популяции достаточно велика, вряд ли стоит ожидать значительного дрейфа генов, как и серьезную общую эволюцию под давлением окружающей среды. Эрнст Майр [Mayr, 1954] назвал это состояние гомеостазом.
Если виды хотят ускорить свою эволюцию, они должны выйти из самоблокировки. Согласно гипотезе Майра, эволюция видов происходит главным образом в результате изоляции небольших популяций от родительских. Она отсекает влияние потока генов от родительской популяции, позволяя небольшим группам полностью адаптироваться к местной среде и даже расширяться в периферийные экологические ниши после адаптивной эволюции. Что еще важнее, оставшиеся гены в небольшой популяции теряют генетическую сеть родительской популяции, тем самым нарушая взаимодействия. Когда вспомогательные гены во взаимодействиях изолированы в родительской популяции, старые, оставшиеся в дочерней, наверняка уступят место новым мутациям и рекомбинациям. Поэтому изоляция небольших популяций часто вызывает быстрые генетические и морфологические изменения и со временем перерастает от географической изоляции к репродуктивной.
Небольшие изолированные популяции часто вымирают, успешное меньшинство может стать новыми видами, адаптироваться к новым экологическим нишам и даже напрямую конкурировать с родительским видом по окончании географической изоляции, быстро заменяя и уничтожая его, оставив палеонтологам загадку окаменелостей. Это теория аллопатрического видообразования Эрнста Майра. Позже Гулд и Элдридж [Gould, Eldredge, 1972; 1977] обобщили ее в теорию прерывистого равновесия, которая прочно вошла в современные учебники по эволюционной биологии[126].
Биологические гены и идеологические мемы — не одно и то же, как и прерывистое равновесие биологической эволюции и экономической жизни, но сходство между ними в математике, логике и базовых принципах поразительно.
Насколько они похожи?
Расскажу на своем примере. Раньше я не изучал эволюционную биологию и ничего не знал о теории прерывистого равновесия. Но когда я закончил модель системного конкурсного отбора, меня, непрофессионала, внезапно осенило.
Впервые я начал думать о биологической эволюции, потому что прочел несколько книг христианских миссионеров. Пропагандируя свой креационизм, они любят использовать разломы окаменелостей, чтобы опровергнуть теорию эволюции Дарвина, и никогда не упоминают объяснения биологов Майра, Гулда и Элдриджа[127]. Под влиянием этих книг я всегда держал загадку разлома окаменелостей в голове.
На шестом году обучения в аспирантуре, закончив модель системного отбора, мы с женой пошли на прогулку по заливу Сан-Франциско. Он с трех сторон окружен сушей, и лишь небольшой проход на западе ведет к Тихому океану, через который пролегает мост Золотые Ворота. Я сказал жене: «Проведем мысленный эксперимент. Посмотри на залив Сан-Франциско. Если вдруг случится землетрясение и проем под мостом завалит камнями, залив превратится в запруду, а рыба в ней будет изолирована от родительской популяции в Тихом океане. Если здешним дочерним популяциям удастся не вымереть, они, возможно, приобретут некоторые странные свойства в результате генетического дрейфа; вероятно, их адаптивность будет очень сильной. Раньше, когда они были связаны с родительскими популяциями, у этих свойств не было шанса развиться, но после изоляции она появилась. Тысячи лет спустя, если завал получится пробить, популяция сможет быстро распространиться в Тихом океане, исходя из этих свойств. Но для будущих палеонтологов то, что они будут наблюдать, станет разрывом окаменелостей: внезапно рыбы в Тихом океане превратились в другой вид, совершив огромный скачок в эволюции, словно их создал Бог. А что на самом деле? Весь процесс эволюции был скрыт в этом маленьком запруженном озере, и именно потому, что оно слишком мало, палеонтологам трудно его найти».
А потом я сказал: «Подумай о нас, людях. Если этот виток цивилизации придет в упадок, археологи следующего витка будут изучать индустриализацию Китая и скажут, что это чудо. Они раскопают руины и обнаружат, что всего за несколько десятилетий страна перешла от аграрной к высокоразвитой индустриальной и информационной цивилизации. Но на самом деле небольшое запруженное озеро, где развилась цивилизация, находится в Манчестере. Они будут искать этот город по всему миру, но смогут ли найти? Поэтому я считаю неправильным, что в христианских книгах критикуют теорию эволюции на примере разломов окаменелостей. Такую практику можно опровергнуть даже по одной этой причине. Если бы не было разломов окаменелостей, я бы заподозрил чудо».
Позже, прочтя учебник эволюционной биологии, я понял, что вышеупомянутые идеи, на которые меня вдохновила конкурентная модель, были теорией прерывистого равновесия в эволюционной биологии.
Биологическую эволюцию и прерывистое равновесие общества объединяет одно: феномен парапатрического видообразования. Изменение не происходит от постепенных корректировок целого, а вырывается из одной точки и полностью охватывает его. Теория экономического роста уделяет этому факту мало внимания. Четыре модели, описанные в главе 10, не только не учитывали этот факт, но и рассматривали общую численность населения как поворотный момент с теорией эндогенного роста в качестве ядра, отклоняясь от концепции парапатрического видообразования.
В теории эндогенного роста нет ничего плохого. Чем многочисленнее население, тем больше возможностей для появления идей. Но экономисты используют ее, чтобы объяснить промышленную революцию, точно так же, как биологи более века назад считали большие популяции основным источником дрейфа генов и эволюции видов просто потому, что они производят больше мутаций. Эта теория уже давно исключена из эволюционной биологии, но ее аналог до сих пор прописан в стандартных учебниках экономики.
В реальном мире родина современного экономического роста — остров Великобритания, отделенный от Европейского континента проливом. С этим фактом перекликается другой: на земле существует около десятков миллионов новых видов организмов, размножающихся половым путем, и их источник — небольшая пограничная популяция, изолированная от родительской. В модели системного конкурентного отбора начало эпохи роста — искра, которая выдержала воздействие конкурентного отбора[128].
Экономическую историю человечества, историю биологической эволюции и модели системного конкурентного отбора объединяет вот что: все они стали результатом конкуренции и для всех характерна ее двойственность. Это и кнут, который гонит лошадь, и цепи, сковывающие ее. Организмы в материнской популяции рождаются с потенциалом быстрой эволюции, но он прочно блокируется потоком генов. Все регионы на конкурентном континенте обладают потенциалом устойчивого роста, но он жестко подавляется конкуренцией между ними.
Реализация потенциала зависит от релаксации сети. В биологической эволюции — от изоляции небольших популяций; в системной конкуренции — от накопления дисбалансов между регионами или, как в реальности, от островной страны, которая должна пересечь финишную прямую до взрыва.
Лишь немногие счастливчики развивают большую приспособляемость в закрытых «фьордах» и, как только изоляция снимается, выплывают из фьордов и начинают доминировать в мире. Если мы увидим только вторую половину истории, как в результате естественного отбора зрелые новые виды распространяются в море, мы ошибочно будем считать эволюцию только результатом естественного отбора. Вопреки ожиданию, в конкурентном отборе поменялись роли.
Поэтому Великобритания не случайно первой начала промышленную революцию: в изоляции за морем как раз были благоприятные условия для резких перемен (мутаций). Ширина Ла-Манша оптимальна, чтобы облегчить торговлю и позволить противостоять иностранным врагам. Остров Великобритания не большой и не маленький. Он способен стать крупной страной, имеющей большое значение, объединиться и избежать системной конкуренции внутри, в результате которой останется только шелуха.
Будучи островной страной, Великобритания избежала умеренного потока европейских системных генов, поэтому смогла лучше адаптироваться к местной среде. Изначально королевская семья владела частью территории как страны, так и материковой Европы, но после поражения в Столетней войне была вынуждена покинуть материк и сосредоточилась только на острове. Подобно тому как небольшая популяция смогла быстро адаптироваться к особой локальной экологической нише после изоляции от родительской популяции и за счет этого открыла новую соседнюю экологическую нишу — при открытии Нового Света, — Великобритания по сравнению с другими странами Европейского континента быстрее и эффективнее корректировала систему, политику и культуру страны для удовлетворения потребностей колонизации и торговли. В этом заключаются уникальные преимущества искры островного государства.
Однако подавляющее большинство небольших изолированных популяций в итоге рано вымирает — вероятность гибели у островных птиц более чем в 50 раз выше, чем у материковых [Mayr, 1954]. Если бы не порох, который помог Европе противостоять натиску степных кочевников, и не открытие Нового Света, которое увеличило географические преимущества Британии, я боюсь, что ее искра тоже могла бы рано угаснуть.
В литературе по единой теории роста ученые всегда говорят, что пытаются совместить два исторических этапа [Galor, Weil, 2000], но они недооценивают сложность проблемы. В таком объяснении нуждаются не две стадии, а три: мальтузианская, поворотная и стадия Солоу. Переходный этап в середине шел по другим правилам, чем этапы до и после.
Теория эндогенного роста применима к мальтузианскому этапу и этапу Солоу, но не к переходному. Огромная территория и большое население стали преимуществами на обоих этапах, но не имели ничего общего с истоками современного экономического роста. И наоборот, мы не можем применить правила переходного этапа к этапу Солоу. На переходном этапе Европа полагалась на политические разногласия и жесткое конкурентное давление, чтобы внедрять инновации и лидировать в индустриализации, но это не означает, что мы должны подражать этому сегодня.
Если мы не хотим использовать три независимые модели роста для объяснения этих трех этапов по отдельности, нам нужна переменная, эндогенные изменения которой приведут к различиям в свойствах этапов. В традиционной литературе рассматривается только население, но на его основе нельзя даже описать динамический процесс двух стадий до и после усовершенствования, нужны другие переменные. Какие из них могут вызвать изменения одновременно на трех этапах?
Я использую в качестве таковой конкурентный отбор. Как показывает модель, он может эндогенно формировать трехэтапную модель роста. Я провожу аналогию между социальным развитием и биологической эволюцией, чтобы показать читателям, насколько важной будет конкуренция для экономического застоя и роста, как только я расширю свое видение до масштабов человеческой истории. В любом случае конкуренцию можно рассматривать как ее первую движущую силу. Однако в учебниках по теории экономического роста такая идея почти не рассматривается. Иногда обсуждается только созидательное разрушение на уровне корпораций. О конкуренции между странами в теории экономического роста почти не слышали. Слепое пятно экономиста похоже на биолога, который хочет осознать разломы окаменелостей и происхождение видов, но его исследовательские идеи всегда вращаются в области молекулярной биологии, физиологии и питания, оставляя за рамками наиболее подходящие концепции эволюционной биологии.
Сторонники теории роста игнорируют конкурентный отбор не потому, что они не знают о его важности, а потому, что в экономике есть мантра: «Ну и что?» Большинство новых идей не выдерживают ее. Рассуждения в статьях о том, что социальные науки нуждаются в эволюционной перспективе, мало что дадут. Ричард Докинз уже давно записал знаменитый пассаж в «Эгоистичном гене»[129]. Он назвал носителей мысли, которые участвуют в конкурентном отборе (культуру, систему, язык и технологии) мемами, которые перекликаются с генами. Какой смысл будущим поколениям соваться к старшим со своим драгоценным мнением и приделывать собаке пятую ногу? Реальный вклад будет заключаться в том, чтобы найти в метафорах новые идеи за их пределами и продвинуть понимание явлений на новую глубину.
Если эта книга и может внести вклад в тему социальной эволюции, то только потому, что она раскрывает два закона конкуренции между мемами. Во-первых, их можно разделить на продукты для выживания и полезные продукты. Мемы — полезные продукты подавляет этнический конкурентный отбор. Во-вторых, влияние мемов на адаптивность этнических групп можно разделить на горизонтальный эффект и эффект роста. Если они вступают в противоречие, когда конкуренция становится достаточно жесткой, горизонтальный эффект будет долго подавлять эффект роста, но последний в итоге вернется и всех победит.
Без этих двух законов, двухсекторной модели, модели демографической воронки и стоящей за ней конкурентной модели, мы имели бы очень смутное представление о роли конкурентного отбора и было бы трудно объяснить, почему общество когда-то было бедным из-за конкуренции, а затем стало богатым благодаря ей. Сочетание концепции конкуренции и этих двух законов может объяснить мальтузианскую ловушку и происхождение современного экономического роста.
Биологическая эволюция — всего лишь метафора, ее нельзя использовать в качестве вывода. Сублимация ее в теорию помогает нам увидеть глубину, которой она сама не могла достичь. Если более внимательно рассмотреть ее механизм, то между биологической и системной эволюцией существует по меньшей мере три основных различия.
Во-первых, биологическая эволюция случайна, а системная зависит от инициативы человека.
Во-вторых, формирование новых видов, как правило, требует полной изоляции и прекращения потока генов родительской популяции, но система и культура могут быть умеренно изолированы, а конкуренция — умеренно снижена. При условии достаточного дрейфа мемов могут быть достигнуты значительные инновации. Следовательно, постоянство мемов намного уступает генам и мы не можем рассматривать его как догму.
В-третьих, между биологическими видами существует репродуктивная изоляция, затрудняющая обмен генами, но разные общества, даже при наличии огромных культурных и системных различий, способны подражать и учиться друг у друга, поэтому системный конкурентный отбор отличается от видового. Биологические виды полагаются на постоянную изоляцию и разделение ради разнообразия [Stanley, 1975a; 1975b], а человеческое общество в этом не нуждается. Разнообразие последнего иногда выигрывает от разделения, но в итоге все же — от интеграции.
На этапе подготовки к взлету Великобритания могла долго «питаться» Европой, не будучи ассимилированной ею; после взлета другие регионы также могли извлекать уроки из ее системной культуры, объединить со своей и в этом процессе даже превосходить учителя.
Если мы ошибочно будем считать метафоры моделями, копировать выводы биологической эволюции, выступать за полную изоляцию и полную замену, мы зайдем так далеко, что заблудимся там и сгинем.
• Как и в конкурентной модели, в биологии чем сильнее конкурентное давление, тем медленнее эволюция.
• Вывод модели системного конкурентного отбора имеет сходство с теорией прерывистого равновесия в эволюционной биологии.
• История реального мира, конкурентные модели и биологическая эволюция демонстрируют характеристики «прерывистого равновесия» (резкие изменения после долгосрочной стабильности), потому что все они находятся под влиянием конкурентного отбора и двойственны. Конкуренция может быть самоблокирующейся силой, сдерживающей изменения, или нестабильным фактором, усугубляющим их. Сходства между социальной и биологической эволюцией напоминают нам, что меняющаяся роль конкуренции — основной механизм долгосрочного экономического роста.